— Эри?..
В первый момент Сакс подумал, что ему уже мерещится от усталости. А в следующий — прижимал ее к себе, искал губами губы и беспорядочно шептал:
— Это ты, правда ты? Лиле, как же… останешься?
А Лиле смеялась и кажется, плакала, и гладила его по лицу.
— Я так боялась! Тебя не было, когда вернешься — не знают… Я с вами буду ходить, я лечить умею. Ты другой совсем, Эри, сколько меня не было?
Сакс, наконец, поймал ее губы и окончательно поверил, что это не сон. Сон не бывает таким сладким, не пахнет земляникой, дымом и капустой вперемешку.
— Долго, целых два месяца. А с нами опасно. Ты лучше тут лечи, у нас бывает много раненых.
— Нет, с тобой. Я много могу, не только лечить. Пусти, пусти, а то пригорит...
Не пустил, только котелок снял с огня и потянул к лежаку, а она не протестовала, сама забыла про котелок и путалась пальцами в завязках и застежках… Но до лежака они не добрались. Помешал пронзительный визг Фианна — слов Сакс не разобрал, но чтоб так визжать? Совсем старик плох. Лиле тоже напряглась, оставила в покое застежки и прислушалась. Тут визг повторился, а в ответ ему — сердитый бас, да так рявкнул, что твой медведь.
Отстранив Лиле, Сакс бросился на ссору. Лиле — следом. Он мельком подумал, что зря это она, но останавливать не стал.
Рявкал Томас. Навис над стариком, наливаясь дурной кровью, сжимал кулачищи — уже почти как у Дунка!
— …ни на медяк добра от щук не видели! Они с отцом вон чего учинили, из-за них дыхнуть не моги! Правильно Сакс их перебить велел, и десятину — правильно, у наших же отобрали, у тейронцев!..
А старик Фианн, словно не видя кулаков, снова заорал дурниной:
— Отступник он! Колдунов очистить не дал, колдунью привел, беду на всех накликал! Что ж вы, не видите, Асгейр добрый, все видит, своего сына нам послал, а вы его вяза-ать!.. — на последнем слове снова сорвался на визг.
Тут Томас не выдержал, замахнулся. Сакс еле успел подскочить и схватить за руку.
— Оставь старика, он совсем ополоумел, — глядя в красные и безумные томасовы глаза.
Остальные пока лишь смотрели — и отец, и Охотник, и остальные повстанцы. Среди них Сакс краем глаза заметил полуседую-полурыжую голову: Половинку. А Лиле остановилась чуть поодаль и заиграла на дудочке. Сакс только и успел удивиться, что это она вдруг удумала, как Фианн стукнул его палкой и завопил:
— Опомнись, глупый! Отдай колдунью Асгейру! Она ж тебя заворожи-и… — и затих, сгорбился. — Заворожила, обманула, беду наведет, — повторил шепотом.
И Томас успокоился, потер кулаком глаза и вздохнул:
— Точно ополоумел старик. Пойду я к отцу в кузню.
Приятель пошел прочь, а Сакс даже не успел спросить — неужели Дунк опомнился, что в кузне? И Фианн побрел с площади, тяжело опираясь на палку и бормоча под нос что-то тоскливое. А Охотник непонятно хмыкнул, кивнул Саксу, а потом глянул на остальных командиров.
— Все слышали, что Половинка говорил? Парень глупый, нахальный, лезет на рожон и не слушает старших. Я же вижу другое. У парня голова на месте: не растерялся, не наделал глупостей. Советы парень слушает, только не дает сбить себя с толку. А что до старших, сами видели, заступился за старика. Кузнец его пришиб бы, как пить дать. Или кто хочет спорить?
— Все равно на обоз зря напали. Ты ж сам говорил, опасно это, — покачал головой один из трех командиров.
— Во-во, — поддакнул Половинка. — У парня в голове ветер, а нам тут еще жить.
— Опасно, — кивнул Охотник. — А ты хотел безопасной войны? Так не бывает. Жить вообще дело опасное, можно отрубить ногу, когда дрова колешь. Что ж теперь, зимой мерзнуть? А ты, Половинка, вечно собрался в лесах прятаться? Так на кой тебе дом — вон, вырой нору, за барсука сойдешь.
Половинка оскорбленно фыркнул, но больше не спорил. Командир тоже — нахмурился, почесал бороду и кивнул.
Странно это было. Охотник говорил так же, как отец, когда к нему приходили деревенские, споры решать. Говорил, как главный, и все его слушали. Только главным не положено ходить простым бойцом в отряде мальчишки, и в разведку одному не положено.
Верно, Охотник заметил саксово удивление, подмигнул ему и громко, для всех, сказал:
— Я думаю, оставим парню его десяток. Остальные четверо могут присоединиться, если хотят. Кроме Половинки. Трое, значит.
Усмехнулся и засвистел какую-то песенку, мол, все сказал. Лиле на эту песенку вздрогнула, уставилась на Охотника во все глаза. Прошептала что-то похожее на "опасна и трудна, точно" и вылезла вперед, взяла Сакса за руку.
— Я с Эри буду ходить.
Охотник присмотрелся к ней и усмехнулся.
— А пусть ходит. Нам никакая помощь не лишняя. — Не дождавшись возражений, пошел прочь, как раз мимо Сакса. Задержался, хлопнул его по плечу, правда, смотрел почему-то на Лиле. — Что, пригодилось везение? То-то же.
И снова засвистел.
— Да будешь ты отвечать, щучий потрох?
Асгейрово отродье, привязанное к грабу, не шелохнулось.
— …разгневался Асгейр-Солнце на отступников, и настала Великая Сушь на той земле, и иссякли источники, и сгнили посевы, и кричали младенцы в утробах матерей своих… — продолжал луч нараспев читать испоганенные древние легенды.
Сакс оборвал речитатив оплеухой и, схватив луча за коротко стриженые лохмы, заглянул в мутные глаза.
— Я не хочу пачкаться твоей проклятой кровью, но если придется… — сказал совсем тихо, чтобы Лиле не слышала. — Хотя пальцы можно переломать и без крови.
Луч продолжал смотреть вдаль, а Сакс выругался про себя: угораздило же его согласиться, чтобы Лиле пошла с ними! Ей, мол, все равно, что он будет делать с пленником, хоть резать на ремни. Она не будет смотреть и слушать, у нее дудочка и природа, и вообще, война же, что она, не понимает? И Охотник хорош. Пусть-де дочка погуляет, поиграет со зверушками. Ей полезно.
Забавно, но шутка Охотника, мол, Лиле — дочка его родная, от фейри прижитая и вот прямо чудом нашедшаяся, внезапно оказалась очень похожей на правду и прижилась в лагере, будто бы так и надо: вчера впервые повстречались, а сегодня уже дочка. Было между ними что-то схожее, не столько во внешности, сколько в том, как и о чем говорили. Словно впрямь родня. А повстанцы так и вовсе поверили. Видно, так оно проще — если понятно, кто девица и откуда, а не из волшебного холма вышла. Из холма — то для легенд и баллад, а Лиле своя, настоящая. Охотникова дочка, и все тут.
Лиле и в самом деле не смотрела, как Сакс бьется с упрямым щукиным сыном, дери его сворой. Что-то наигрывала, присев на поваленное дерево, а сейчас и вовсе ушла к кустам боярышника, откуда слышалось довольное похрюкивание и хруст веток. А Охотник, так и не сказавший имени, и которого Лиле почему-то называла Кожаным Чулком, — когда не батюшкой, да с поклоном, — сидел на том же дереве и глядел на саксовы мучения. Пожалуй, пора отсылать Лиле в лагерь и ломать лучу пальцы.
Видимо, Охотнику тоже надоело. Хмыкнул и со странной интонацией сказал:
— Неправильно ты бутер… ты с ним разговариваешь, — поправился и снова хмыкнул. — Посторонись, пусть щучий сын посмотрит, чем развлекается моя доченька. А потом продолжим.
Сакс пожал плечами, но отодвинулся, сам обернулся — и вздрогнул. Руки сами дернулись к луку и тетиве. Из кустов боярышника торчал довольный бурый пятак, а Лиле, шепча что-то ласковое, чесала подсвинку уши и трепала по холке. Кабанчик, — раза в полтора тяжелее нее, — жмурился и хрюкал, переступая копытцами. Асгейрово отродье тоже хрюкнуло и прошептало:
— Не надо.
Охотник, тоже приготовивший лук, просто на всякий случай, все с того же дерева ответил, этак ласково, по-отечески:
— Надо, лучик, надо. Не будешь умницей, моя девочка из тебя душу вынет и на дудочку намотает.
Луч тяжело сглотнул, вытаращил глаза — и охнул одновременно с треском куста, басовитым хрюканьем и тихим проклятием Охотника. Выдергивая стрелу, Сакс обернулся и выстрелил навскидку, прямо в здоровенную клыкастую морду, торчащую из боярышника всего в трех шагах от Лиле. Охотник метнул нож, в ту же морду, одновременно с Саксом. Кабаниха тяжело рухнула, дергая копытами и ломая куст, Лиле отскочила и завизжала, а подсвинок обиженно хрюкнул и пошел на нее. Мстить за мать или требовать ласки, Саксу было все равно. Он снова выстрелил — попал кабану в шею, и еще… остановился лишь после третьей стрелы, — хотя в туше почему-то торчало шесть, — когда кабанчик осел в траву и затих.
Охотник опустил лук и дрожащей рукой вытер лоб.
— Чистое везение… чтоб матерого кабана с одной стрелы… — И тут же нахмурился, словно сам на себя разозлился. — Так, парень. Как Дунка лечить, луч не знает. А раз не знает, то он нам не нужен.
Луч завопил, как будто его уже резали. Нечленораздельно и пронзительно, про "не отдавайте колдунье!"
Но Саксу было не до него. Лиле, метнувшаяся в сторону от кабанчика, запуталась соседнем кусте, дернулась раз, другой, исцарапалась, и сейчас замерла, дрожа и даже не пытаясь освободиться.
— Маленькая, тише, все уже, — шепнул Сакс, выпутал ее из веток и на руках отнес к поваленному дереву.
Она сначала вцепилась ему в куртку, потом смущенно и по-девчоночьи шмыгнула носом и разжала пальцы. Присела на дерево, рядом с Охотником, и уставилась вроде в никуда, а получилось — на луча. Тот на мгновенье замолчал, а потом завыл и забился. Охотник досадливо стукнул по стволу кулаком.
— Да он так на нас еще какую пакость наведет! Слышь, парень, уведи-ка его. Сам понимаешь. А я костром займусь, раз уж у нас мясо само пришло.
Кивнув, Сакс занялся лучом: стукнул рукоятью ножа в висок, чтоб замолчал, развязал веревку и связал луча заново, руками назад. Заткнул ему рот комом травы. Чтобы не тащить на себе, пришлось плеснуть лучу в лицо из фляги, и только тогда вести прочь. Луч не вырывался, лишь косился на Лиле, пока полянка не скрылась из виду.
— Ну, расскажешь кое-что, или вернемся? — спросил Сакс, прислонив луча к толстому ясеню.
Луч закивал и замотал головой, мол, что угодно, только не к колдунье!
— Вот и хорошо, — буркнул Сакс, жестом приказывая лучу сесть и устраиваясь напротив, прямо на травянистой кочке. — Вот теперь и поговорим…
Сакс не очень надеялся, что луч много знает. В конце концов, лучи — всего лишь охрана и тягловая сила. Но этот рассказал много — правду пополам со слухами, а что-то и сам выдумал, чтоб чуть дольше пожить.
Прежде всего Сакс спросил, что мудрые сотворили с кузнецом. Питье такое, ответил луч, из особых трав и зачарованное, чтобы добрым людям на здоровье, а колдунам на погибель. От того питься колдуны становятся слабые и послушные, что им мудрый с асгейровам солнцем ни прикажет, все исполнят, хоть мать родную убьют. А жгут колдунов для того, чтоб не наступила снова Великая Сушь. Чем больше колдунов принести в жертву, тем добрее Асгейр и дальше Сушь. Вот когда колдунов вовсе не останется, тогда и Суши не будет, мертвые земли оживут, вместо пустыни станет море и наступит благодать…
Хрустальные сказки это, фыркнул Сакс. Луч возмутился — не сказки, так сказано в священных книгах! От колдунов все беды, они и солнечную волшебную силу крадут, и Сушь вышла от колдунов! Раньше-то, пока демоны, которых чтите богами, не осквернили Хрустальный город, были только фейри и люди, никаких поганых колдунов.
Так что там с фейри, переспросил Сакс луча, снова начавшего нараспев читать Солнечную Книгу — о могуществе Асгейра, о том, что мудрых даже короли должны слушаться и чтить, ибо они суть голос бога. Луч осекся, нездоровый блеск в его глазах потух.
Мало осталось фейри, сказал, ищем их повсюду, выманиваем, а они не ловятся и сами к мудрым не идут. Вон сколько раз ходили к Девьему озеру, там точно фейри живут! А ни разу не нашли. Глупые фейри прячутся, забыли своего истинного бога, и озеро свое прячут. Его никто увидеть не может, даже если тейронца в проводники взять, все равно заплутают и ничего не найдут. Как зачем фейри? Не в жертву, ты что, как можно! Их сам Асгейр ждет в Хрустальном городе, там медовые реки и сырные холмы, пироги на деревьях и летучие кони, все как встарь было. Только потаенная тропа, что ведет в город, не открывается ни людям, ни колдунам, только фейрям.
В сырные холмы Сакс не верил, и в то, что в Тейроне в каждой деревне по десятку колдунов, тоже. Но луч понизил голос, привык, видно, бояться своих мудрых, и зашептал: да их столько, что на костры надо целый лес! Думаешь, нужна Луайону ваша тощая земля? Да плевать хотели мудрые и на Тейрон, и на Луайон! Им колдуны нужны — и порядок. Вот будет империя без колдунов, будет большая армия, пойдем и дальние земли обращать в правую веру! А тейронских колдунов всех предадим очистительному пламени, даже тех, которые лорды. Да что там, и в королевской семье, говорят, колдунское семя проросло! Вот как только принц Артур взойдет на трон и родит сына без дурной крови, тут-то и настанет большой праздник: всем колдунам смерть, добрым людям счастье. И тебе будет счастье!
Луч еще понизил голос:
— Возьми амулет, своей кровью напои, чары-то с тебя все спадут! Тебя ж колдунья заворожила, глупый, совсем пропадешь, молодой совсем, не жаль головы-то? Дождись, пока уснет, свяжи ее, рот заткни и надень амулет на шею, она колдовать не сможет — а ты ее Асгейру отдай. Асгейр добрый, милость тебе явит, и мудрые золота дадут, а то и в лучи возьмут-то, ты только…
Сакс оборвал его затрещиной. Луч замолк, подавился своим ядом.
— Кострами себе счастье покупаете, щучьи дети? Мне такого не надо.
Оставив тело волкам, Сакс пошел обратно. После долгого допроса зверски хотелось есть, а еще больше хотелось добраться до кого-нибудь из мудрых и показать ему девочку с дудочкой. Что-то Саксу подсказывало, что и мудрый бы разговорился, а пользы от мудрого уж всяко было б больше, чем от луча.
На полпути унюхал одуряюще вкусный запах жареной свинины и прибавил шагу, но у самой поляны остановился, тряхнул головой: нет, не померещилось. Охотник и Лиле в самом деле негромко пели на два голоса, то и дело сбрызгивая водой жарящееся над углями мясо. Прислонившись к дереву, Сакс слушал их песню — чужая мелодия манила, звала, только он не понимал, куда и зачем. Верно, это тоже волшебство фейри…
— Душа моя будет рядом, — нежно и тоненько выводила Лиле, ей вторил хриплый, но на удивление приятный голос Охотника. — Твои сновиденья до рассвета охранять.
Он так и стоял, пока они пели:
И ты не узнаешь, как небо в огне сгорает,
И жизнь разбивает все надежды и мечты.
Засыпай, на руках у меня засыпай,
Засыпай под пенье дождя...
Далеко, там, где неба кончается кра-а-а-й
Ты найдешь потерянный рай.
В мире снов...
Странная это была песня. А еще удивительнее — откуда бы Охотнику знать песни фейри? Лиле в лагере не пела, только играла на своей дудочке, и то по необходимости: лечила или успокаивала.
Хотя, подумал Сакс, ведь и Охотник был молодым. Кто знает, нет ли доли правды в его шутке? Когда-то и он, быть может, встретил фейри. И потерял. Наверное, потому и разрешил взять Лиле в отряд, и дочкой зовет. Как будто хочет им дать больше времени… Сакс даже поморщился, такая это была неприятная мысль. Нет, он-то Лиле не упустит. Подошел к костру, сел рядом с ней. Лиле прислонилась головой к его плечу и счастливо вздохнула. Охотник только усмехнулся и протянул Саксу кусок сочного, вкусного, самую малость обугленного мяса на палочке.
В первый момент Сакс подумал, что ему уже мерещится от усталости. А в следующий — прижимал ее к себе, искал губами губы и беспорядочно шептал:
— Это ты, правда ты? Лиле, как же… останешься?
А Лиле смеялась и кажется, плакала, и гладила его по лицу.
— Я так боялась! Тебя не было, когда вернешься — не знают… Я с вами буду ходить, я лечить умею. Ты другой совсем, Эри, сколько меня не было?
Сакс, наконец, поймал ее губы и окончательно поверил, что это не сон. Сон не бывает таким сладким, не пахнет земляникой, дымом и капустой вперемешку.
— Долго, целых два месяца. А с нами опасно. Ты лучше тут лечи, у нас бывает много раненых.
— Нет, с тобой. Я много могу, не только лечить. Пусти, пусти, а то пригорит...
Не пустил, только котелок снял с огня и потянул к лежаку, а она не протестовала, сама забыла про котелок и путалась пальцами в завязках и застежках… Но до лежака они не добрались. Помешал пронзительный визг Фианна — слов Сакс не разобрал, но чтоб так визжать? Совсем старик плох. Лиле тоже напряглась, оставила в покое застежки и прислушалась. Тут визг повторился, а в ответ ему — сердитый бас, да так рявкнул, что твой медведь.
Отстранив Лиле, Сакс бросился на ссору. Лиле — следом. Он мельком подумал, что зря это она, но останавливать не стал.
Рявкал Томас. Навис над стариком, наливаясь дурной кровью, сжимал кулачищи — уже почти как у Дунка!
— …ни на медяк добра от щук не видели! Они с отцом вон чего учинили, из-за них дыхнуть не моги! Правильно Сакс их перебить велел, и десятину — правильно, у наших же отобрали, у тейронцев!..
А старик Фианн, словно не видя кулаков, снова заорал дурниной:
— Отступник он! Колдунов очистить не дал, колдунью привел, беду на всех накликал! Что ж вы, не видите, Асгейр добрый, все видит, своего сына нам послал, а вы его вяза-ать!.. — на последнем слове снова сорвался на визг.
Тут Томас не выдержал, замахнулся. Сакс еле успел подскочить и схватить за руку.
— Оставь старика, он совсем ополоумел, — глядя в красные и безумные томасовы глаза.
Остальные пока лишь смотрели — и отец, и Охотник, и остальные повстанцы. Среди них Сакс краем глаза заметил полуседую-полурыжую голову: Половинку. А Лиле остановилась чуть поодаль и заиграла на дудочке. Сакс только и успел удивиться, что это она вдруг удумала, как Фианн стукнул его палкой и завопил:
— Опомнись, глупый! Отдай колдунью Асгейру! Она ж тебя заворожи-и… — и затих, сгорбился. — Заворожила, обманула, беду наведет, — повторил шепотом.
И Томас успокоился, потер кулаком глаза и вздохнул:
— Точно ополоумел старик. Пойду я к отцу в кузню.
Приятель пошел прочь, а Сакс даже не успел спросить — неужели Дунк опомнился, что в кузне? И Фианн побрел с площади, тяжело опираясь на палку и бормоча под нос что-то тоскливое. А Охотник непонятно хмыкнул, кивнул Саксу, а потом глянул на остальных командиров.
— Все слышали, что Половинка говорил? Парень глупый, нахальный, лезет на рожон и не слушает старших. Я же вижу другое. У парня голова на месте: не растерялся, не наделал глупостей. Советы парень слушает, только не дает сбить себя с толку. А что до старших, сами видели, заступился за старика. Кузнец его пришиб бы, как пить дать. Или кто хочет спорить?
— Все равно на обоз зря напали. Ты ж сам говорил, опасно это, — покачал головой один из трех командиров.
— Во-во, — поддакнул Половинка. — У парня в голове ветер, а нам тут еще жить.
— Опасно, — кивнул Охотник. — А ты хотел безопасной войны? Так не бывает. Жить вообще дело опасное, можно отрубить ногу, когда дрова колешь. Что ж теперь, зимой мерзнуть? А ты, Половинка, вечно собрался в лесах прятаться? Так на кой тебе дом — вон, вырой нору, за барсука сойдешь.
Половинка оскорбленно фыркнул, но больше не спорил. Командир тоже — нахмурился, почесал бороду и кивнул.
Странно это было. Охотник говорил так же, как отец, когда к нему приходили деревенские, споры решать. Говорил, как главный, и все его слушали. Только главным не положено ходить простым бойцом в отряде мальчишки, и в разведку одному не положено.
Верно, Охотник заметил саксово удивление, подмигнул ему и громко, для всех, сказал:
— Я думаю, оставим парню его десяток. Остальные четверо могут присоединиться, если хотят. Кроме Половинки. Трое, значит.
Усмехнулся и засвистел какую-то песенку, мол, все сказал. Лиле на эту песенку вздрогнула, уставилась на Охотника во все глаза. Прошептала что-то похожее на "опасна и трудна, точно" и вылезла вперед, взяла Сакса за руку.
— Я с Эри буду ходить.
Охотник присмотрелся к ней и усмехнулся.
— А пусть ходит. Нам никакая помощь не лишняя. — Не дождавшись возражений, пошел прочь, как раз мимо Сакса. Задержался, хлопнул его по плечу, правда, смотрел почему-то на Лиле. — Что, пригодилось везение? То-то же.
И снова засвистел.
Глава 7. Сакс
— Да будешь ты отвечать, щучий потрох?
Асгейрово отродье, привязанное к грабу, не шелохнулось.
— …разгневался Асгейр-Солнце на отступников, и настала Великая Сушь на той земле, и иссякли источники, и сгнили посевы, и кричали младенцы в утробах матерей своих… — продолжал луч нараспев читать испоганенные древние легенды.
Сакс оборвал речитатив оплеухой и, схватив луча за коротко стриженые лохмы, заглянул в мутные глаза.
— Я не хочу пачкаться твоей проклятой кровью, но если придется… — сказал совсем тихо, чтобы Лиле не слышала. — Хотя пальцы можно переломать и без крови.
Луч продолжал смотреть вдаль, а Сакс выругался про себя: угораздило же его согласиться, чтобы Лиле пошла с ними! Ей, мол, все равно, что он будет делать с пленником, хоть резать на ремни. Она не будет смотреть и слушать, у нее дудочка и природа, и вообще, война же, что она, не понимает? И Охотник хорош. Пусть-де дочка погуляет, поиграет со зверушками. Ей полезно.
Забавно, но шутка Охотника, мол, Лиле — дочка его родная, от фейри прижитая и вот прямо чудом нашедшаяся, внезапно оказалась очень похожей на правду и прижилась в лагере, будто бы так и надо: вчера впервые повстречались, а сегодня уже дочка. Было между ними что-то схожее, не столько во внешности, сколько в том, как и о чем говорили. Словно впрямь родня. А повстанцы так и вовсе поверили. Видно, так оно проще — если понятно, кто девица и откуда, а не из волшебного холма вышла. Из холма — то для легенд и баллад, а Лиле своя, настоящая. Охотникова дочка, и все тут.
Лиле и в самом деле не смотрела, как Сакс бьется с упрямым щукиным сыном, дери его сворой. Что-то наигрывала, присев на поваленное дерево, а сейчас и вовсе ушла к кустам боярышника, откуда слышалось довольное похрюкивание и хруст веток. А Охотник, так и не сказавший имени, и которого Лиле почему-то называла Кожаным Чулком, — когда не батюшкой, да с поклоном, — сидел на том же дереве и глядел на саксовы мучения. Пожалуй, пора отсылать Лиле в лагерь и ломать лучу пальцы.
Видимо, Охотнику тоже надоело. Хмыкнул и со странной интонацией сказал:
— Неправильно ты бутер… ты с ним разговариваешь, — поправился и снова хмыкнул. — Посторонись, пусть щучий сын посмотрит, чем развлекается моя доченька. А потом продолжим.
Сакс пожал плечами, но отодвинулся, сам обернулся — и вздрогнул. Руки сами дернулись к луку и тетиве. Из кустов боярышника торчал довольный бурый пятак, а Лиле, шепча что-то ласковое, чесала подсвинку уши и трепала по холке. Кабанчик, — раза в полтора тяжелее нее, — жмурился и хрюкал, переступая копытцами. Асгейрово отродье тоже хрюкнуло и прошептало:
— Не надо.
Охотник, тоже приготовивший лук, просто на всякий случай, все с того же дерева ответил, этак ласково, по-отечески:
— Надо, лучик, надо. Не будешь умницей, моя девочка из тебя душу вынет и на дудочку намотает.
Луч тяжело сглотнул, вытаращил глаза — и охнул одновременно с треском куста, басовитым хрюканьем и тихим проклятием Охотника. Выдергивая стрелу, Сакс обернулся и выстрелил навскидку, прямо в здоровенную клыкастую морду, торчащую из боярышника всего в трех шагах от Лиле. Охотник метнул нож, в ту же морду, одновременно с Саксом. Кабаниха тяжело рухнула, дергая копытами и ломая куст, Лиле отскочила и завизжала, а подсвинок обиженно хрюкнул и пошел на нее. Мстить за мать или требовать ласки, Саксу было все равно. Он снова выстрелил — попал кабану в шею, и еще… остановился лишь после третьей стрелы, — хотя в туше почему-то торчало шесть, — когда кабанчик осел в траву и затих.
Охотник опустил лук и дрожащей рукой вытер лоб.
— Чистое везение… чтоб матерого кабана с одной стрелы… — И тут же нахмурился, словно сам на себя разозлился. — Так, парень. Как Дунка лечить, луч не знает. А раз не знает, то он нам не нужен.
Луч завопил, как будто его уже резали. Нечленораздельно и пронзительно, про "не отдавайте колдунье!"
Но Саксу было не до него. Лиле, метнувшаяся в сторону от кабанчика, запуталась соседнем кусте, дернулась раз, другой, исцарапалась, и сейчас замерла, дрожа и даже не пытаясь освободиться.
— Маленькая, тише, все уже, — шепнул Сакс, выпутал ее из веток и на руках отнес к поваленному дереву.
Она сначала вцепилась ему в куртку, потом смущенно и по-девчоночьи шмыгнула носом и разжала пальцы. Присела на дерево, рядом с Охотником, и уставилась вроде в никуда, а получилось — на луча. Тот на мгновенье замолчал, а потом завыл и забился. Охотник досадливо стукнул по стволу кулаком.
— Да он так на нас еще какую пакость наведет! Слышь, парень, уведи-ка его. Сам понимаешь. А я костром займусь, раз уж у нас мясо само пришло.
Кивнув, Сакс занялся лучом: стукнул рукоятью ножа в висок, чтоб замолчал, развязал веревку и связал луча заново, руками назад. Заткнул ему рот комом травы. Чтобы не тащить на себе, пришлось плеснуть лучу в лицо из фляги, и только тогда вести прочь. Луч не вырывался, лишь косился на Лиле, пока полянка не скрылась из виду.
— Ну, расскажешь кое-что, или вернемся? — спросил Сакс, прислонив луча к толстому ясеню.
Луч закивал и замотал головой, мол, что угодно, только не к колдунье!
— Вот и хорошо, — буркнул Сакс, жестом приказывая лучу сесть и устраиваясь напротив, прямо на травянистой кочке. — Вот теперь и поговорим…
Сакс не очень надеялся, что луч много знает. В конце концов, лучи — всего лишь охрана и тягловая сила. Но этот рассказал много — правду пополам со слухами, а что-то и сам выдумал, чтоб чуть дольше пожить.
Прежде всего Сакс спросил, что мудрые сотворили с кузнецом. Питье такое, ответил луч, из особых трав и зачарованное, чтобы добрым людям на здоровье, а колдунам на погибель. От того питься колдуны становятся слабые и послушные, что им мудрый с асгейровам солнцем ни прикажет, все исполнят, хоть мать родную убьют. А жгут колдунов для того, чтоб не наступила снова Великая Сушь. Чем больше колдунов принести в жертву, тем добрее Асгейр и дальше Сушь. Вот когда колдунов вовсе не останется, тогда и Суши не будет, мертвые земли оживут, вместо пустыни станет море и наступит благодать…
Хрустальные сказки это, фыркнул Сакс. Луч возмутился — не сказки, так сказано в священных книгах! От колдунов все беды, они и солнечную волшебную силу крадут, и Сушь вышла от колдунов! Раньше-то, пока демоны, которых чтите богами, не осквернили Хрустальный город, были только фейри и люди, никаких поганых колдунов.
Так что там с фейри, переспросил Сакс луча, снова начавшего нараспев читать Солнечную Книгу — о могуществе Асгейра, о том, что мудрых даже короли должны слушаться и чтить, ибо они суть голос бога. Луч осекся, нездоровый блеск в его глазах потух.
Мало осталось фейри, сказал, ищем их повсюду, выманиваем, а они не ловятся и сами к мудрым не идут. Вон сколько раз ходили к Девьему озеру, там точно фейри живут! А ни разу не нашли. Глупые фейри прячутся, забыли своего истинного бога, и озеро свое прячут. Его никто увидеть не может, даже если тейронца в проводники взять, все равно заплутают и ничего не найдут. Как зачем фейри? Не в жертву, ты что, как можно! Их сам Асгейр ждет в Хрустальном городе, там медовые реки и сырные холмы, пироги на деревьях и летучие кони, все как встарь было. Только потаенная тропа, что ведет в город, не открывается ни людям, ни колдунам, только фейрям.
В сырные холмы Сакс не верил, и в то, что в Тейроне в каждой деревне по десятку колдунов, тоже. Но луч понизил голос, привык, видно, бояться своих мудрых, и зашептал: да их столько, что на костры надо целый лес! Думаешь, нужна Луайону ваша тощая земля? Да плевать хотели мудрые и на Тейрон, и на Луайон! Им колдуны нужны — и порядок. Вот будет империя без колдунов, будет большая армия, пойдем и дальние земли обращать в правую веру! А тейронских колдунов всех предадим очистительному пламени, даже тех, которые лорды. Да что там, и в королевской семье, говорят, колдунское семя проросло! Вот как только принц Артур взойдет на трон и родит сына без дурной крови, тут-то и настанет большой праздник: всем колдунам смерть, добрым людям счастье. И тебе будет счастье!
Луч еще понизил голос:
— Возьми амулет, своей кровью напои, чары-то с тебя все спадут! Тебя ж колдунья заворожила, глупый, совсем пропадешь, молодой совсем, не жаль головы-то? Дождись, пока уснет, свяжи ее, рот заткни и надень амулет на шею, она колдовать не сможет — а ты ее Асгейру отдай. Асгейр добрый, милость тебе явит, и мудрые золота дадут, а то и в лучи возьмут-то, ты только…
Сакс оборвал его затрещиной. Луч замолк, подавился своим ядом.
— Кострами себе счастье покупаете, щучьи дети? Мне такого не надо.
Оставив тело волкам, Сакс пошел обратно. После долгого допроса зверски хотелось есть, а еще больше хотелось добраться до кого-нибудь из мудрых и показать ему девочку с дудочкой. Что-то Саксу подсказывало, что и мудрый бы разговорился, а пользы от мудрого уж всяко было б больше, чем от луча.
На полпути унюхал одуряюще вкусный запах жареной свинины и прибавил шагу, но у самой поляны остановился, тряхнул головой: нет, не померещилось. Охотник и Лиле в самом деле негромко пели на два голоса, то и дело сбрызгивая водой жарящееся над углями мясо. Прислонившись к дереву, Сакс слушал их песню — чужая мелодия манила, звала, только он не понимал, куда и зачем. Верно, это тоже волшебство фейри…
— Душа моя будет рядом, — нежно и тоненько выводила Лиле, ей вторил хриплый, но на удивление приятный голос Охотника. — Твои сновиденья до рассвета охранять.
Он так и стоял, пока они пели:
И ты не узнаешь, как небо в огне сгорает,
И жизнь разбивает все надежды и мечты.
Засыпай, на руках у меня засыпай,
Засыпай под пенье дождя...
Далеко, там, где неба кончается кра-а-а-й
Ты найдешь потерянный рай.
В мире снов...
Странная это была песня. А еще удивительнее — откуда бы Охотнику знать песни фейри? Лиле в лагере не пела, только играла на своей дудочке, и то по необходимости: лечила или успокаивала.
Хотя, подумал Сакс, ведь и Охотник был молодым. Кто знает, нет ли доли правды в его шутке? Когда-то и он, быть может, встретил фейри. И потерял. Наверное, потому и разрешил взять Лиле в отряд, и дочкой зовет. Как будто хочет им дать больше времени… Сакс даже поморщился, такая это была неприятная мысль. Нет, он-то Лиле не упустит. Подошел к костру, сел рядом с ней. Лиле прислонилась головой к его плечу и счастливо вздохнула. Охотник только усмехнулся и протянул Саксу кусок сочного, вкусного, самую малость обугленного мяса на палочке.
