Тигр встречал у порога. Светил желтыми фарами, тарахтел как трактор и всячески показывал, что любит, не бросит и вообще лучший друг.
Проводил на кухню, прыгнул на стол и осуждающе фыркнул, когда Ильяс аккуратно спрятал жемчужину в карман и взялся за телефон. Мол, чего ты не понял, двуногое? Ушла она. Ушла. А я — остался. Чеши!
Оттолкнув кота, нажал единицу. Выслушал "абонент временно недоступен" целых пять раз, очень уж хорошо звучало слово "временно". Оптимистично.
В ногу ткнулся Тигр, зашуршал чем-то. Ильяс кинул бездумный взгляд под ноги, и вдруг понял, что шуршит: смятый лист из блокнота. Записка.
Поднял.
Расправил.
Прочитал три коротких слова:
«Ильяс, прости, я…»
Больше ничего она не написала. Трусишка. Маленькая трусишка. Сбежала. Домой, наверное, или к Настасье. Надо просто поехать и с ней поговорить. Она не может вот так, насовсем! Она же…
На слове «любит» перехватило горло, снова затошнило, в голову вонзилась мигрень, и захотелось немедленно кого-нибудь убить. Например, этого ее куратора из игрового центра. И всех прочих деятелей, запудривших Лильке мозги.
Смяв записку, швырнул ее обратно под стол и пошел одеваться. Пошатываясь. Видимо, от нервов организм вспомнил, как издыхал в хосписе, и решил напомнить ему. Чтоб мало не показалось.
Звонок в дверь раздался, когда Ильяс пытался попасть в рукава куртки и вспомнить, куда дел ключи от машины: ехать на мотоцикле в таком состоянии — чистое самоубийство.
Первой мыслью было: Лилька! Опомнилась, вернулась!..
А второй — нет, не Лилька. Кактусы не возвращаются сами, кактусы слишком гордые птицы. Или мыши. Неважно. И вообще, причем тут… да, ключи от машины, и какого черта так мутит?
В мозг ввинтился второй звонок. Настойчивый и злой.
Кого принесло на ночь глядя и куда консьерж смотрит?..
Надел-таки упрямую куртку и открыл дверь.
На пороге стоял классический байкер. Вульгарис. Черные драные джинсы, куртка с бахромой, бандана. Наглая ухмылка, месяц не мытые патлы. Челюсти лениво двигаются. Жуют. Черт. Почему он все время жует? Высшее звено пищевой цепочки — жвачное.
— Какого черта?..
Не отвечая, жвачное паскудно ухмыльнулось, отодвинуло Ильяса с дороги и протопало на кухню. Не снимая грязных ботинок. Там плюхнулось на стул, взяло из вазы с фруктами яблоко, брезгливо отерло его о рукав, — засаленный и вонючий рукав дорогой кожаной куртки, — плюнуло жвачку на пол и смачно захрустело.
— Пьем, сударь? — прикончив яблоко и бросив огрызком в открытое окно, спросило жвачное совершенно не соответствующим виду интеллигентским голосом, в точности как у Янковского. — Зря. Не поможет.
Ильяс стоял над ним, держась за стол, и пытался убедить себя, что это — глюк. Делириум, мать его, тременс. И плевать, что не пил. Даже не ел, только кофе с утра.
— Не делириум и не тременс, сударь мой Илья Сергеевич, — вздохнул не-глюк. — Увы. Да вы садитесь, садитесь. В ногах правды нет. Забавные у вас поговорки. Весьма.
Нащупал спинку стула, сел. Скорее упал. Тоскливо глянул на бутылку коньяка у бара: лучше бы напился и примерещилось, чем вот так, дьявол собственной персоной в гости.
Байкер-Янковский тем временем листал книжку, хмыкал и качал головой. Никаких тебе спецэффектов типа адского пламени, потусторонних звуков. Ни даже завалящей собаки Баскервилей. Хоть бы повыл кто!
— Какие-то у вас превратные представления, Илья Сергеевич, — укоризненно пробормотал байкер. — Шесть лет назад вы были... спокойнее, что ли?
— Шесть лет назад мне нечего было терять, — пожал плечами Ильяс. — Кофе, коньяк?
Встал, не дожидаясь ответа, добрел до плиты. Поставил, наконец, турку на огонь.
За спиной вдруг похабно заржали и зачитали хорошо поставленным голосом актера театра имени Ленинского Комсомола:
— Моим читателям, ради которых все это затевалось, Джафару, повелителю Ясеневой Метлы и Великому Злодею Метаконгу, наезднику вороного Харлея и владельцу Лупоглазого Солнца. Без них эта книга никогда не была бы написана… — актерские интонации без перехода сменились хамскими, даже голос стал низким и хриплым: — Ха! Помню-помню этого блаженного!
Байкер снова заржал, а Ильяс обернулся, пытаясь осознать: получается, писака перепутал его с вот этим сумасшедшим дьяволом?! Да ничего же общего, кроме мотоцикла и черных волос! Идиот.
— Совершенно ничего общего, — оборвав смех, кивнул уже Янковский и похлопал ладонью по книге. — Только идиот, сударь мой, мог нас перепутать. Но я пришел поговорить, а не обсудить бульварную литературу и тем более не напиться. Вы в состоянии поговорить?
Ильяс разлил кофе в две чашки, вернулся к столу. Прежде чем сесть, кинул взгляд на холодильник: может, от голода так мутит? И тут же отвернулся: там, среди магнитов, улыбалась с фотографии Лилька с облупившимся носом.
— В состоянии, — ответил Ильяс и отхлебнул кофе. Горький, несмотря на три ложки сахара, пахнущий горелой резиной и безнадежность.
— Превосходно. — Поздний гость кивнул, задержался взглядом на той же фотографии и хмыкнул. — Шесть лет назад, сударь мой, мы заключили с вами договор. Очень важный для вас. Надеюсь, вы помните, в чем он заключался?..
Еще бы не помнить. Простой такой договор, жизнь за жизнь. Двадцатисемилетнего мальчишку вытащили из хосписа, где он полтора года никак не мог сдохнуть. Лично дьявол по имени Ярослав Андреевич Не-Янковский и вытащили. Непонятно как вылечили, пообещали исполнение заветной мечты и дали чертову кучу денег, — подъемные, командировочные, представительские и прочие шпионские, — а взамен попросили всего ничего. Безоговорочного подчинения по типу «сначала прыгай, потом спрашивай, куда». А чтобы прыгать было проще, сразу объяснили: вылечить-то вылечили, но не навсегда. Нельзя навсегда и насовсем, только отсрочка, лет на шесть-восемь, как повезет. Рак вернется. Или не рак, а что-нибудь еще. Карма, она такая — каждый кирпич тяжелее предыдущего, и так, пока не добьет. И ты, мальчик, не обязан нас слушаться. Чудо — даром. Первое. А вот чтобы лет через несколько ты снова не возмечтал об эвтаназии, придется кое-что делать. Ничего сложного, тебе еще и понравится.
Действительно. Понравилось. Не все — но кое-что. Бонд, вашу мать.
Ильяс пожал плечами и снова отхлебнул мерзкого кофе. Он уже понял, что последует дальше. Еще одно убийство его руками. Только на сей раз убивать прикажут не постороннего парня, на которого чихать с высокой секвойи…
Почти шесть лет себя убеждал, что чихать. Что на месте безногого ветерана несуществующей войны, обреченного остаток жизни провести в коляске, он был бы благодарен тому, кто его пристрелит. Что тот сам бы просил пулю, как в самые темные дни Ильяс просил сестру в хосписе уколоть тройную дозу, чтобы насовсем. Но как ни убеждал, до сих пор снилось располосованное четырьмя параллельными шрамами лицо с удивленно-обреченными глазами: на той войне солдат научился слышать смерть за несколько шагов.
Нет. Хватит с него. Он же может отказаться — если, конечно, не соврали…
— Наша маленькая просьба, Илья Сергеевич. — Ярослав Андреевич бросил на стол фотографию, невесть как перекочевавшую с холодильника ему в руки, постучал по ней ногтем. — Совсем маленькая просьба. Жаль, что вы не сумели выполнить. Но, впрочем, у вас есть еще возможность решить эту проблему. Кардинально.
…и даже если соврали, все равно он откажется. Решать проблему кардинально. Сколько там осталось, максимум два года? Год? Шесть месяцев? Вот и отлично. Полгода просыпаться счастливым от того, что проснулся свободным и тебе не больно — это очень, очень много. Ему хватит. И для того, чтобы вернуть Лильку в реальность из этого гребаного игрового центра — тоже. Безо всяких заданий, просто ради того, чтобы она жила долго и счастливо.
— Не откажетесь, Илья Сергеевич. — Не-Янковский покачал головой. — Поверьте, мы не звери какие.
Улыбнулся, ласково и сочувственно, и Ильяс понял, что отказаться ему не дадут.
Интермедия (вместо эпилога)
Над дальним берегом Девьего озера догорал закат, изумительный, аметистово-палевый закат, каких не бывает больше нигде. На этот закат любовался сидящий на трухлявом бревне мужчина медвежьей стати, темноволосый, с двумя косицами на висках, в потертой дорожной куртке с медными бляхами. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, лежал лук с натянутой тетивой, а на бедре висел длинный нож, почти меч, который обычно называют саксом. Казалось, путник расслаблен, полностью поглощен созерцанием заката и не замечает четверых головорезов, подкрадывающихся с поросшего березами пригорка. Троих с мечами и одного с луком.
Но вот пятого, лучника, что прятался за старой сосной вовсе с другой стороны, он и в самом деле не видел.
И не увидит, пока не станет поздно.
Майлгенн нахмурился, отвернулся от экрана и потер виски.
Он не мог понять, почему сегодня все идет наперекосяк. Еще вчера казалось, что тщательно продуманный план работает, но сегодня она снова вела себя так, словно резонанс не сломан — но этого не может быть! Резонанс ломается раз и навсегда, Безумный Бард доказал это со всей определенностью.
Взглянув на часы, Майлгенн снова потер виски и подумал: если откатом за то, что они с Лайном сегодня сделали, будет только головная боль — он вознесет хвалу Кирмету и сожжет в его честь целый стог шалфея и ромашки. Не жалей-трава, конечно, но Кирмету это не важно.
Ну, Лайн, ты где? Расчетное время — уже!
На экране тем временем заканчивалась драка. Не в пользу одинокого путника. Из головорезов полегли трое и один был ранен, но свое дело они сделали. Восемнадцатое покушение на главу Малой Канцелярии Тейрона увенчалось успехом. Лорд Мейтланд будет гордиться своей хитростью, и с гордостью прирежет оставшихся двоих исполнителей. А на тризне скажет проникновенную речь о великом тейронском герое, отдавшем жизнь за отчизну.
Люди!
Наконец, ожил телефон.
— Получилось. Она поверила, — сухо сказал Лайн. — Идет к остановке, собирается звонить.
— Проводи ее, — велел Майлгенн и нажал отбой.
Звонок Настасье он прослушал, кивнул сам себе и, убрав с экрана Девье озеро и тело тана Эллисдайр, проверил, где находится Ильяс Блок. Зеленый огонек на карте показывал, что темный фейри как раз на стройке, куда его послали ловить болотные огни. Что ж, еще час он потратит на замену колеса, затем его ждут англичане на выставке. А потом будет поздно.
Закрыв глаза, Майлгенн глубоко вздохнул и позвал:
— Свейл! У тебя осталась настойка?
Через мгновение на его виски легли прохладные ладони. Боль утихла, и потянуло в сон.
— Настойка тебе не поможет. Горе твое от ума, — грустно усмехнулась Свейл. — Спи. Я присмотрю за ним часик, если что — разбужу.
Навеянный Свейл сон в самом деле помог, в голове прояснилось и боль почти ушла.
— Она у Настасьи, — услышав, что ритм его дыхания изменился, сказала Свейл. — Пять минут как. И снова ничего не слышно.
Не открывая глаз, Майлгенн пожал плечами: с привычкой Лиле засовывать мобильный в самый дальний карман или на дно рюкзака он ничего поделать не мог. Ни он, ни даже Элвуд. Мелкие привычки, как ни странно, поддаются вероятностной коррекции хуже всего. Инерция — страшная сила.
Отпустив Свейл, он еще минут десять выжидал, давая Лиле и Настасье время обсудить единственного кандидата в убийцы и как следует перепугаться. Конечно, было бы куда удобнее следить за разговором, чем моделировать его, но здесь шанс отклонений настолько ничтожен, что можно его не учитывать. Можно было бы, если бы не проклятый Кирметом сломанный резонанс.
Когда разговор должен был дойти до логической кульминации, Майлгенн набрал Лилин номер. Сморщился от резкого звука из динамиков: жучок работает, да толку с него!
В динамиках послышались шаги, потом — дыхание… но на звонок Лиля не ответила.
«Ильяс?» — послышался голос Настасьи. Неправильный. На имени «Ильяс» она должна была злиться или пугаться, но никак не надеяться.
«Нет. — Лиля сделала паузу, повертела телефон в руках, и Майлгенн подумал, что сейчас снова спрячет в карман куртки. — Михаил Васильевич, из центра».
Эта реакция тоже была неправильной. Слишком равнодушной, словно Тейрон вдруг стал для нее неважен.
Что опять пошло не так?!
«В пень его. Звони Ильясу!»
Лиля несколько секунд молчала, потом твердо сказала:
«Я домой. По телефону о таком нельзя».
«Поговоришь с ним, позвони».
Как девушки прощаются, Майлгенн не слушал. Он уже набирал Лайна:
— Ты где?
Лайн был по-прежнему возле дома Настасьи, уверенный, что дело сделано.
— Ничего подобного. Они не поверили, Лайн! Лиле едет домой, разговаривать с темным. Со мной — не стала, не взяла трубку.
— Могу перехватить и привезти в центр.
— Не стоит, это уже крайние меры. Поезжай на выставку, проследи, чтобы темный не попал домой, пока…
— Понял, — не дослушав, Лайн отключился.
А Майлгенн откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Так было проще думать.
Что могло произойти такого, что Лиле усомнилась в вине Ильяса? Она ни с кем кроме Настасьи не разговаривала. Значит — Настасья? Странно и неправильно. При тех данных, что были у Настасьи, вывод должен был быть однозначным. Следовательно, у нее появились иные данные. Какие? Откуда?!
Такое впечатление, что против них играет мастер вероятностей класса Элвуда, не меньше. Но таких нет! Таких мастеров и в Хрустальном городе-то было — по пальцам пересчитать. Если только… но нет! Этого мастера вероятностей в Москве быть не может. Просто не может!
Майлгенн потряс головой, с трудом укладывая в ней новую и крайне неприятную мысль. Уложил — и оставил на потом. Обдумать, просчитать. Завтра.
А пока — мы еще пободаемся, кто бы там против нас не играл! Пободаемся и выиграем. Потому что иначе никак.
Второй раз Майлгенн позвонил Лиле через две минуты после того, как она вошла в квартиру темного, убедилась, что его нет, и попросила совета у кота. Кот, разумеется, ответил. Она, разумеется, не поняла.
— Слушаю, — сказала в трубку удивленно и растерянно.
— Здравствуй, Лиле. Приезжай в центр.
— Но… Михаил!
— Если ты хочешь увидеть Эри, приезжай сейчас же.
— Хочу, — наконец, решилась она. — Но мне надо…
— Тебе надо быть здесь. Сегодня.
Она секунду помолчала и переспросила:
— Я правильно вас поняла?
— Ты правильно меня поняла. У тебя два часа, не больше.
— Я буду, — твердо сказала она.
Дальше Майлгенн слушал, как она объясняет коту, что уходит, и печенку ей жарить некогда, вот придет Ильяс — и покормит. А ей пора, вот прямо сейчас, она только напишет… напишет…
Голос у нее сорвался, послышался звук сминаемой бумаги. Потом — шаги. Резкие, неровные. Шелест одежды. Затем мобильник сунули в карман, заскрежетали ключом, сбежали по лестнице — и, наконец, поймали машину и попросили:
— В Битцу.
Лиля вошла в его кабинет быстро, почти вбежала. Запыхавшаяся, въерошенная, с горящими глазами. Ничего общего с библиотечной мышкой полугодичной давности. Вот что значит — проснулась кровь фейри. Конечно, внешне она изменится только в Тейроне, и сможет толком пользоваться магией только там, но и уверенность в себе — немало.
— Здравствуйте, Михаил Васильевич… — начала вежливо, но тут же сорвалась и выпалила: — Почему сегодня?
— Потому что. — Майлгенн показал на монитор, где пока живой тан Эллисдайр сидел у могилы светлой фейри.
Лиле недоуменно посмотрела на экран, затем на Майлгенна: зачем мне показывают этого мужика? Но тут же вернулась к экрану, оторопела…
Проводил на кухню, прыгнул на стол и осуждающе фыркнул, когда Ильяс аккуратно спрятал жемчужину в карман и взялся за телефон. Мол, чего ты не понял, двуногое? Ушла она. Ушла. А я — остался. Чеши!
Оттолкнув кота, нажал единицу. Выслушал "абонент временно недоступен" целых пять раз, очень уж хорошо звучало слово "временно". Оптимистично.
В ногу ткнулся Тигр, зашуршал чем-то. Ильяс кинул бездумный взгляд под ноги, и вдруг понял, что шуршит: смятый лист из блокнота. Записка.
Поднял.
Расправил.
Прочитал три коротких слова:
«Ильяс, прости, я…»
Больше ничего она не написала. Трусишка. Маленькая трусишка. Сбежала. Домой, наверное, или к Настасье. Надо просто поехать и с ней поговорить. Она не может вот так, насовсем! Она же…
На слове «любит» перехватило горло, снова затошнило, в голову вонзилась мигрень, и захотелось немедленно кого-нибудь убить. Например, этого ее куратора из игрового центра. И всех прочих деятелей, запудривших Лильке мозги.
Смяв записку, швырнул ее обратно под стол и пошел одеваться. Пошатываясь. Видимо, от нервов организм вспомнил, как издыхал в хосписе, и решил напомнить ему. Чтоб мало не показалось.
Звонок в дверь раздался, когда Ильяс пытался попасть в рукава куртки и вспомнить, куда дел ключи от машины: ехать на мотоцикле в таком состоянии — чистое самоубийство.
Первой мыслью было: Лилька! Опомнилась, вернулась!..
А второй — нет, не Лилька. Кактусы не возвращаются сами, кактусы слишком гордые птицы. Или мыши. Неважно. И вообще, причем тут… да, ключи от машины, и какого черта так мутит?
В мозг ввинтился второй звонок. Настойчивый и злой.
Кого принесло на ночь глядя и куда консьерж смотрит?..
Надел-таки упрямую куртку и открыл дверь.
На пороге стоял классический байкер. Вульгарис. Черные драные джинсы, куртка с бахромой, бандана. Наглая ухмылка, месяц не мытые патлы. Челюсти лениво двигаются. Жуют. Черт. Почему он все время жует? Высшее звено пищевой цепочки — жвачное.
— Какого черта?..
Не отвечая, жвачное паскудно ухмыльнулось, отодвинуло Ильяса с дороги и протопало на кухню. Не снимая грязных ботинок. Там плюхнулось на стул, взяло из вазы с фруктами яблоко, брезгливо отерло его о рукав, — засаленный и вонючий рукав дорогой кожаной куртки, — плюнуло жвачку на пол и смачно захрустело.
— Пьем, сударь? — прикончив яблоко и бросив огрызком в открытое окно, спросило жвачное совершенно не соответствующим виду интеллигентским голосом, в точности как у Янковского. — Зря. Не поможет.
Ильяс стоял над ним, держась за стол, и пытался убедить себя, что это — глюк. Делириум, мать его, тременс. И плевать, что не пил. Даже не ел, только кофе с утра.
— Не делириум и не тременс, сударь мой Илья Сергеевич, — вздохнул не-глюк. — Увы. Да вы садитесь, садитесь. В ногах правды нет. Забавные у вас поговорки. Весьма.
Нащупал спинку стула, сел. Скорее упал. Тоскливо глянул на бутылку коньяка у бара: лучше бы напился и примерещилось, чем вот так, дьявол собственной персоной в гости.
Байкер-Янковский тем временем листал книжку, хмыкал и качал головой. Никаких тебе спецэффектов типа адского пламени, потусторонних звуков. Ни даже завалящей собаки Баскервилей. Хоть бы повыл кто!
— Какие-то у вас превратные представления, Илья Сергеевич, — укоризненно пробормотал байкер. — Шесть лет назад вы были... спокойнее, что ли?
— Шесть лет назад мне нечего было терять, — пожал плечами Ильяс. — Кофе, коньяк?
Встал, не дожидаясь ответа, добрел до плиты. Поставил, наконец, турку на огонь.
За спиной вдруг похабно заржали и зачитали хорошо поставленным голосом актера театра имени Ленинского Комсомола:
— Моим читателям, ради которых все это затевалось, Джафару, повелителю Ясеневой Метлы и Великому Злодею Метаконгу, наезднику вороного Харлея и владельцу Лупоглазого Солнца. Без них эта книга никогда не была бы написана… — актерские интонации без перехода сменились хамскими, даже голос стал низким и хриплым: — Ха! Помню-помню этого блаженного!
Байкер снова заржал, а Ильяс обернулся, пытаясь осознать: получается, писака перепутал его с вот этим сумасшедшим дьяволом?! Да ничего же общего, кроме мотоцикла и черных волос! Идиот.
— Совершенно ничего общего, — оборвав смех, кивнул уже Янковский и похлопал ладонью по книге. — Только идиот, сударь мой, мог нас перепутать. Но я пришел поговорить, а не обсудить бульварную литературу и тем более не напиться. Вы в состоянии поговорить?
Ильяс разлил кофе в две чашки, вернулся к столу. Прежде чем сесть, кинул взгляд на холодильник: может, от голода так мутит? И тут же отвернулся: там, среди магнитов, улыбалась с фотографии Лилька с облупившимся носом.
— В состоянии, — ответил Ильяс и отхлебнул кофе. Горький, несмотря на три ложки сахара, пахнущий горелой резиной и безнадежность.
— Превосходно. — Поздний гость кивнул, задержался взглядом на той же фотографии и хмыкнул. — Шесть лет назад, сударь мой, мы заключили с вами договор. Очень важный для вас. Надеюсь, вы помните, в чем он заключался?..
Еще бы не помнить. Простой такой договор, жизнь за жизнь. Двадцатисемилетнего мальчишку вытащили из хосписа, где он полтора года никак не мог сдохнуть. Лично дьявол по имени Ярослав Андреевич Не-Янковский и вытащили. Непонятно как вылечили, пообещали исполнение заветной мечты и дали чертову кучу денег, — подъемные, командировочные, представительские и прочие шпионские, — а взамен попросили всего ничего. Безоговорочного подчинения по типу «сначала прыгай, потом спрашивай, куда». А чтобы прыгать было проще, сразу объяснили: вылечить-то вылечили, но не навсегда. Нельзя навсегда и насовсем, только отсрочка, лет на шесть-восемь, как повезет. Рак вернется. Или не рак, а что-нибудь еще. Карма, она такая — каждый кирпич тяжелее предыдущего, и так, пока не добьет. И ты, мальчик, не обязан нас слушаться. Чудо — даром. Первое. А вот чтобы лет через несколько ты снова не возмечтал об эвтаназии, придется кое-что делать. Ничего сложного, тебе еще и понравится.
Действительно. Понравилось. Не все — но кое-что. Бонд, вашу мать.
Ильяс пожал плечами и снова отхлебнул мерзкого кофе. Он уже понял, что последует дальше. Еще одно убийство его руками. Только на сей раз убивать прикажут не постороннего парня, на которого чихать с высокой секвойи…
Почти шесть лет себя убеждал, что чихать. Что на месте безногого ветерана несуществующей войны, обреченного остаток жизни провести в коляске, он был бы благодарен тому, кто его пристрелит. Что тот сам бы просил пулю, как в самые темные дни Ильяс просил сестру в хосписе уколоть тройную дозу, чтобы насовсем. Но как ни убеждал, до сих пор снилось располосованное четырьмя параллельными шрамами лицо с удивленно-обреченными глазами: на той войне солдат научился слышать смерть за несколько шагов.
Нет. Хватит с него. Он же может отказаться — если, конечно, не соврали…
— Наша маленькая просьба, Илья Сергеевич. — Ярослав Андреевич бросил на стол фотографию, невесть как перекочевавшую с холодильника ему в руки, постучал по ней ногтем. — Совсем маленькая просьба. Жаль, что вы не сумели выполнить. Но, впрочем, у вас есть еще возможность решить эту проблему. Кардинально.
…и даже если соврали, все равно он откажется. Решать проблему кардинально. Сколько там осталось, максимум два года? Год? Шесть месяцев? Вот и отлично. Полгода просыпаться счастливым от того, что проснулся свободным и тебе не больно — это очень, очень много. Ему хватит. И для того, чтобы вернуть Лильку в реальность из этого гребаного игрового центра — тоже. Безо всяких заданий, просто ради того, чтобы она жила долго и счастливо.
— Не откажетесь, Илья Сергеевич. — Не-Янковский покачал головой. — Поверьте, мы не звери какие.
Улыбнулся, ласково и сочувственно, и Ильяс понял, что отказаться ему не дадут.
Интермедия (вместо эпилога)
Над дальним берегом Девьего озера догорал закат, изумительный, аметистово-палевый закат, каких не бывает больше нигде. На этот закат любовался сидящий на трухлявом бревне мужчина медвежьей стати, темноволосый, с двумя косицами на висках, в потертой дорожной куртке с медными бляхами. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, лежал лук с натянутой тетивой, а на бедре висел длинный нож, почти меч, который обычно называют саксом. Казалось, путник расслаблен, полностью поглощен созерцанием заката и не замечает четверых головорезов, подкрадывающихся с поросшего березами пригорка. Троих с мечами и одного с луком.
Но вот пятого, лучника, что прятался за старой сосной вовсе с другой стороны, он и в самом деле не видел.
И не увидит, пока не станет поздно.
Майлгенн нахмурился, отвернулся от экрана и потер виски.
Он не мог понять, почему сегодня все идет наперекосяк. Еще вчера казалось, что тщательно продуманный план работает, но сегодня она снова вела себя так, словно резонанс не сломан — но этого не может быть! Резонанс ломается раз и навсегда, Безумный Бард доказал это со всей определенностью.
Взглянув на часы, Майлгенн снова потер виски и подумал: если откатом за то, что они с Лайном сегодня сделали, будет только головная боль — он вознесет хвалу Кирмету и сожжет в его честь целый стог шалфея и ромашки. Не жалей-трава, конечно, но Кирмету это не важно.
Ну, Лайн, ты где? Расчетное время — уже!
На экране тем временем заканчивалась драка. Не в пользу одинокого путника. Из головорезов полегли трое и один был ранен, но свое дело они сделали. Восемнадцатое покушение на главу Малой Канцелярии Тейрона увенчалось успехом. Лорд Мейтланд будет гордиться своей хитростью, и с гордостью прирежет оставшихся двоих исполнителей. А на тризне скажет проникновенную речь о великом тейронском герое, отдавшем жизнь за отчизну.
Люди!
Наконец, ожил телефон.
— Получилось. Она поверила, — сухо сказал Лайн. — Идет к остановке, собирается звонить.
— Проводи ее, — велел Майлгенн и нажал отбой.
Звонок Настасье он прослушал, кивнул сам себе и, убрав с экрана Девье озеро и тело тана Эллисдайр, проверил, где находится Ильяс Блок. Зеленый огонек на карте показывал, что темный фейри как раз на стройке, куда его послали ловить болотные огни. Что ж, еще час он потратит на замену колеса, затем его ждут англичане на выставке. А потом будет поздно.
Закрыв глаза, Майлгенн глубоко вздохнул и позвал:
— Свейл! У тебя осталась настойка?
Через мгновение на его виски легли прохладные ладони. Боль утихла, и потянуло в сон.
— Настойка тебе не поможет. Горе твое от ума, — грустно усмехнулась Свейл. — Спи. Я присмотрю за ним часик, если что — разбужу.
Навеянный Свейл сон в самом деле помог, в голове прояснилось и боль почти ушла.
— Она у Настасьи, — услышав, что ритм его дыхания изменился, сказала Свейл. — Пять минут как. И снова ничего не слышно.
Не открывая глаз, Майлгенн пожал плечами: с привычкой Лиле засовывать мобильный в самый дальний карман или на дно рюкзака он ничего поделать не мог. Ни он, ни даже Элвуд. Мелкие привычки, как ни странно, поддаются вероятностной коррекции хуже всего. Инерция — страшная сила.
Отпустив Свейл, он еще минут десять выжидал, давая Лиле и Настасье время обсудить единственного кандидата в убийцы и как следует перепугаться. Конечно, было бы куда удобнее следить за разговором, чем моделировать его, но здесь шанс отклонений настолько ничтожен, что можно его не учитывать. Можно было бы, если бы не проклятый Кирметом сломанный резонанс.
Когда разговор должен был дойти до логической кульминации, Майлгенн набрал Лилин номер. Сморщился от резкого звука из динамиков: жучок работает, да толку с него!
В динамиках послышались шаги, потом — дыхание… но на звонок Лиля не ответила.
«Ильяс?» — послышался голос Настасьи. Неправильный. На имени «Ильяс» она должна была злиться или пугаться, но никак не надеяться.
«Нет. — Лиля сделала паузу, повертела телефон в руках, и Майлгенн подумал, что сейчас снова спрячет в карман куртки. — Михаил Васильевич, из центра».
Эта реакция тоже была неправильной. Слишком равнодушной, словно Тейрон вдруг стал для нее неважен.
Что опять пошло не так?!
«В пень его. Звони Ильясу!»
Лиля несколько секунд молчала, потом твердо сказала:
«Я домой. По телефону о таком нельзя».
«Поговоришь с ним, позвони».
Как девушки прощаются, Майлгенн не слушал. Он уже набирал Лайна:
— Ты где?
Лайн был по-прежнему возле дома Настасьи, уверенный, что дело сделано.
— Ничего подобного. Они не поверили, Лайн! Лиле едет домой, разговаривать с темным. Со мной — не стала, не взяла трубку.
— Могу перехватить и привезти в центр.
— Не стоит, это уже крайние меры. Поезжай на выставку, проследи, чтобы темный не попал домой, пока…
— Понял, — не дослушав, Лайн отключился.
А Майлгенн откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Так было проще думать.
Что могло произойти такого, что Лиле усомнилась в вине Ильяса? Она ни с кем кроме Настасьи не разговаривала. Значит — Настасья? Странно и неправильно. При тех данных, что были у Настасьи, вывод должен был быть однозначным. Следовательно, у нее появились иные данные. Какие? Откуда?!
Такое впечатление, что против них играет мастер вероятностей класса Элвуда, не меньше. Но таких нет! Таких мастеров и в Хрустальном городе-то было — по пальцам пересчитать. Если только… но нет! Этого мастера вероятностей в Москве быть не может. Просто не может!
Майлгенн потряс головой, с трудом укладывая в ней новую и крайне неприятную мысль. Уложил — и оставил на потом. Обдумать, просчитать. Завтра.
А пока — мы еще пободаемся, кто бы там против нас не играл! Пободаемся и выиграем. Потому что иначе никак.
Второй раз Майлгенн позвонил Лиле через две минуты после того, как она вошла в квартиру темного, убедилась, что его нет, и попросила совета у кота. Кот, разумеется, ответил. Она, разумеется, не поняла.
— Слушаю, — сказала в трубку удивленно и растерянно.
— Здравствуй, Лиле. Приезжай в центр.
— Но… Михаил!
— Если ты хочешь увидеть Эри, приезжай сейчас же.
— Хочу, — наконец, решилась она. — Но мне надо…
— Тебе надо быть здесь. Сегодня.
Она секунду помолчала и переспросила:
— Я правильно вас поняла?
— Ты правильно меня поняла. У тебя два часа, не больше.
— Я буду, — твердо сказала она.
Дальше Майлгенн слушал, как она объясняет коту, что уходит, и печенку ей жарить некогда, вот придет Ильяс — и покормит. А ей пора, вот прямо сейчас, она только напишет… напишет…
Голос у нее сорвался, послышался звук сминаемой бумаги. Потом — шаги. Резкие, неровные. Шелест одежды. Затем мобильник сунули в карман, заскрежетали ключом, сбежали по лестнице — и, наконец, поймали машину и попросили:
— В Битцу.
Лиля вошла в его кабинет быстро, почти вбежала. Запыхавшаяся, въерошенная, с горящими глазами. Ничего общего с библиотечной мышкой полугодичной давности. Вот что значит — проснулась кровь фейри. Конечно, внешне она изменится только в Тейроне, и сможет толком пользоваться магией только там, но и уверенность в себе — немало.
— Здравствуйте, Михаил Васильевич… — начала вежливо, но тут же сорвалась и выпалила: — Почему сегодня?
— Потому что. — Майлгенн показал на монитор, где пока живой тан Эллисдайр сидел у могилы светлой фейри.
Лиле недоуменно посмотрела на экран, затем на Майлгенна: зачем мне показывают этого мужика? Но тут же вернулась к экрану, оторопела…
