Следующий пункт — вода. В прихожей она обнаружила крошечную подслеповатую комнатку, которая, судя по ручному насосу-колонке и дыре в полу, ведущей в дренаж, была чем-то вроде ванной. Из крана над ржавой раковиной, когда она с усилием попыталась его открыть, не вытекло ни капли. Только глухой стук где-то в недрах трубы, похожий на удар молотка по пустому ведру. Арина спустилась в подпол — низкий, земляной, пахнущий сыростью, глиной и чем-то древним, древесным. Там, среди теней, она наткнулась на водопроводную трубу, обёрнутую какими-то тряпками. Тряпки промёрзли насквозь, а сама труба была покрыта изморозью и казалась ледяной статуей, выросшей из глиняного пола. Замерзло. Конечно. Логично.
В её городской квартире решение было бы простым: вызвать сантехника. Или написать в чат управляющей компании. Здесь же... Она вернулась наверх, порылась в чемодане и нашла старый, но мощный строительный фен, привезённый для каких-то абстрактных «ремонтных нужд». «Ну что ж, — подумала она с решимостью отчаяния. — Наука и технология против северной зимы. Ноль-один в нашу пользу.»
Она включила фен в единственную розетку (к удивлению, электричество, слабое и мигающее, в доме было), направила струю горячего воздуха на трубу. Фен загудел победным гулом цивилизации. Тёплый воздух заплясал на ледяной корке, заставляя её блестеть. Прошло пять минут, десять... На трубе выступили капли воды, собравшиеся в крошечные ручейки. Арина почувствовала прилив глупой, детской гордости. Работает! Она увеличила температуру, направив фен ближе. Ещё через пять минут капли превратились в струйку, а изморозь начала сползать пластами. И тут раздался треск — негромкий, но отчётливый, как щелчок по хрустальному бокалу. Арина замерла. И увидела, как от трубы, прямо под напором тёплого воздуха, отделилась тонкая, изящная трещина. А за ней — ещё одна, как паутинка на стекле. Лёд, сковывавший трубу, таял неравномерно, создавая напряжение. Вода, скопившаяся внутри, уже не сдерживаемая целостностью старого металла, нашла слабое место.
— О, нет... — простонала она.
Не успела она выключить фен, как из трещины с шипением, похожим на змеиный, брызнула струя ледяной воды. Сначала тонкая, потом, с нарастающим давлением, всё мощнее. Арина отпрыгнула, но было поздно — её обдало с ног до головы пронзительным холодом. Вода хлестала в глиняную стену, разбрызгивалась по подполу, с грохотом заполняя тишину. Звук был ужасающе громким в этом подземном тихом царстве.
Паника, холодная и острая, впилась в горло, сжала лёгкие. Она бросилась искать вентиль, чтобы перекрыть воду, но в полутьме, среди паутины и старых ящиков, ничего не могла найти. Вода уже образовывала лужу на земляном полу, впитываясь и превращая его в грязное месиво. В отчаянии она выбежала из подпола, насквозь мокрая и дрожащая, и металась по главной комнате, не зная, что делать. Кричать? Кому? Молчаливому мужчине с причала, который, наверное, даже не запомнил её лицо? Выть от бессилия в эту ледяную пустоту?
Вдруг её взгляд упал на акварель тёти Агаты, всё ещё лежавшую на столе. «Здесь время лечит, если ему помочь.» Слова, которые вчера казались загадочными и многообещающими, теперь звучали как насмешка. Время? У неё нет времени! У неё есть бьющая из стены ледяная катастрофа, и она одна, совершенно одна, посреди этого прекрасного и безжалостного места.
Именно в этот момент, когда она уже мысленно схватила чемодан и представила, как бежит обратно на причал, к первой же лодке, на первый же отходящий корабль к миру розеток, сантехников и предсказуемых проблем, раздался стук в дверь. Твёрдый, неторопливый, не похожий на стук в панике. Скорее, это был звук, обозначающий присутствие: «Я здесь. Можно войти?»
Арина, с мокрыми волосами, прилипшими к щекам, в промокшем свитере, который тянул вниз всей своей ледяной тяжестью, открыла. На пороге стояла женщина. Невысокая, плотная, в простом шерстяном платье и фартуке, накинутом поверх стёганой безрукавки. Её лицо было похоже на спелое, немного сморщенное яблоко, прошедшее через множество осеней, а глаза — маленькие, тёмные, очень внимательные — сразу взяли в фокус и Арину, и хаос за её спиной, и сам дом. Они казались старше скал в заливе.
— Слышу, у тебя тут потоп, — сказала женщина. Голос у неё был хрипловатый, тёплый, как старая печь, в которой ещё тлеют угли. — Новосёлы вечно с трубами воюют. Лёд дурачит. Показывай.
И, не дожидаясь приглашения, она шагнула внутрь, сняв за порогом большие валенки, обитые кожей. Арина, ошеломлённая такой уверенностью, молча указала в сторону подпола. Женщина кивнула, достала из кармана фартука маленький, похожий на шило инструмент из тёмного металла и проследовала вниз. Арина, стыдясь своего вида и своей беспомощности, пошла за ней.
Женщина — Марфа, как Арина мгновенно поняла, даже не услышав имени — не стала суетиться. Она осмотрела бьющую струю, словно врач осматривает рану, потрогала трубу возле трещины пальцами, не обращая внимания на холод, даже подставила ладонь под ледяную воду, словно пробуя её на вкус или слушая её пульс. Потом её взгляд скользнул по валяющемуся на земле фену, и брови чуть приподнялись.
— Этим грела? — спросила Марфа без осуждения, с лёгким оттенком... не удивления даже, а любопытства, будто изучала редкий, нелепый экземпляр.
— Да... Он же горячий... — пролепетала Арина, чувствуя, как жар стыда приливает к щекам. — Я думала...
— Горячий-то горячий, да умный ли? — перебила Марфа, но мягко. — Лёд — он как зверь испуганный. Или как ребёнок крепко спящий. Его резко будить нельзя. Испугается — треснет. Проснётся злой — воду пустит, куда не надо. Пойдём.
Она поднялась наверх, и Арина покорно поплелась следом, оставляя мокрые следы на половицах. Марфа прошла прямо к печи, сгребла в охапку оставшиеся дрова — не все, а несколько самых сухих поленьев — и снова спустилась в подпол. Там она аккуратно сложила их под трубой, но не стала поджигать. Вместо этого она вытащила из другого кармана небольшой холщовый мешочек, развязала его и щепоткой рассыпала вокруг трубы и поверх дров что-то похожее на смесь сухих трав (Арина уловила запах мяты и полыни), крупной соли и каких-то крошечных тёмных семян. Потом закрыла глаза, положила натруженную руку на самую мокрую часть трубы, прямо над трещиной, и начала что-то напевать. Не песню, а монотонный, убаюкивающий напев, больше похожий на жужжание шмеля в летней траве или на отдалённый, успокаивающий шум прибоя. Звук был тихим, но он заполнил подвал, вытеснив грохот воды.
Арина застыла, наблюдая. Магия? В её мире это было словом из книг, фильмов, красивой абстракцией. Здесь же это выглядело как странный, но предельно практичный, почти хозяйственный ритуал. Никаких вспышек, никаких заклинаний на непонятном языке. Просто рука, напев и травы. Марфа пела несколько минут. И постепенно... что-то изменилось. Не в мире, а в восприятии. Сначала Арина подумала, что это ей мерещится. Но нет — струя воды действительно стала слабеть. Её настойчивое шипение стихло, превратилось в бульканье, а потом и вовсе в тихое капанье. Из трещины теперь сочились лишь редкие, тягучие капли, будто рана затягивалась. Морозные узоры на остальной части трубы не растаяли, но как будто сгладились, стали мягче, потеряли свою колючую агрессию.
— Теперь можно и огонь, — сказала Марфа, открыв глаза. В них не было усталости, лишь удовлетворение хорошо сделанной работы. Она чиркнула спичкой, подожгла сухую траву в своей смеси. Огонь вспыхнул неярко, с особым, пряным дымком (пахло ладаном и хвоей), и принялся неспешно, почти лениво обнимать дрова. — Пусть потихоньку греется. Не спешит он. К полудню оттает, без трещин. Потом Грома позовёшь — он заплатку поставит. У него для таких дел особое железо есть, с памятью.
Арина могла только смотреть, открыв рот. Вода перестала литься. Катастрофа, ещё минуту назад казавшаяся концом света, была остановлена. Без фена, без паники, без вызова МЧС. Каким-то травяным напевом и медленным, почти задумчивым огнём.
— Спасибо... — наконец выдавила она, и голос её дрогнул. — Я... я не знала... я всё испортила.
— Кто ж знает, с первого раза, — Марфа отряхнула руки о фартук и подняла на Арину тот пронзительный, всё понимающий взгляд, который, казалось, видел не только мокрую одежду и испуг, но и всю её прошлую жизнь, всю усталость. — Ты, милая, глазами ладишь. Видишь проблему — труба замёрзла. И руками-то тоже пробуешь — феном погрела. А надо душой ладить. Слушать, что трубе надо. Ей не жарко резко — ей отойти ото сна надо, постепенно. Лёд — он живой тут. Обидеть его можно, он потом долго дуться будет.
Арина молча кивнула. Слова «лёд живой» прозвучали для неё не как поэтическая метафора, а как простая, бытовая констатация факта, вроде «вода мокрая» или «огонь горячий». И в этом было что-то пугающее и одновременно освобождающее.
— Пойдём, чаю попьём, а то дрожишь вся, как осиновый лист на ветру, — сказала Марфа, уже поднимаясь по лестнице. — И сухое на себя найди, а то простудишься, ещё одна проблема. Одной на день хватит.
Чайная «У Марфы» оказалась в двух минутах ходьбы по «Ниточке», в таком же бревенчатом доме, но от него веяло таким концентрированным теплом, жизнью и запахами, что Арина почувствовала себя мотыльком, несущимся на огонь после долгой полярной ночи. Войдя внутрь, её окутал плотный, слоистый аромат — сушёные ягоды (брусника, морошка), кора (ива? дуб?), мята, дымок печной, тёплое дерево и ещё что-то неуловимо сладкое, как мёд на краю сознания. Внутри было неярко, освещали помещение несколько керосиновых ламп с матовыми стёклами и уверенное пламя в огромной каменной печи, занимавшей угол. Полки до самого потолка были заставлены не книгами, а склянками, банками, пучками трав, кореньев, сушёных грибов и цветов. Это была не лавка, а живая, дышащая аптека, библиотека запахов.
За большим, грубо сколоченным столом из цельной плахи никто не сидел. Марфа кивнула на скамью у печи.
— Садись сюда. Грейся. Тут место тёплое.
Сама же она задвигалась у очага, где на углях стоял массивный, блестящий от времени медный самовар. Он не кипел буйно, а тихо, размеренно «пел» — издавал сложные мелодичные шипения, постукивания и даже низкое гудение, как будто внутри него дремал добрый дух.
— У тебя лицо городское, — сказала Марфа, не оборачиваясь, насыпая в глиняный чайник с отбитым краем щепотки чего-то из разных банок. Её движения были точными, экономными. — Усталое. Выгоревшее. Как уголь, который уже не греет, а только черноту даёт. Сейчас как раз мой сбор «против пепла на душе». — Она бросила в чайник пару сушёных, похожих на маленькие звёздочки, цветков, и те, коснувшись горячего горлышка, щёлкнули тихо. — И мёду местного для сласти. Наши пчёлы с иван-чая собирают, с душицей — сон крепкий навевает.
Арина сидела на тёплой лавке, сжимая в руках грубую глиняную кружку, которую Марфа поставила перед ней, и чувствовала, как дрожь понемногу отступает, сменяясь странным, почти болезненным ощущением заботы. Такого простого, безусловного, безоценочного внимания она не знала давно. В городе её жалели, предлагали терапию, давали советы из серии «возьми себя в руки» или «найди хобби», но это... это было иначе. Это было как если бы сама земля, через эту женщину, протянула ей кружку чая и сказала: «Пей. Отогрейся. Ты теперь здесь.»
— Я Арина, — сказала она наконец, потому что молчать дольше было невежливо.
— Знаю, — Марфа поставила перед ней дымящийся чайник, из носика которого вился пар с тем же травяным ароматом. — Наследница Агатиного дома. Все знают. Новость тут — редкая птица, летает быстро. Да и капитан Федот, почту привёз, уже всем рассказал, что привезла тебя вчера. — Она села напротив, откинулась на спинку грубого стула и изучающе посмотрела на гостью. — И что думаешь делать-то? Зиму переждать, картины поснежные порисовать и обратно, к шуму да суете?
Прямой, почти бесцеремонный вопрос застал врасплох. Арина привыкла к городским условностям, к осторожным «как ваши планы?».
— Я... не знаю, — честно ответила она. — Приехала посмотреть. Дом... привести в порядок.
— В порядок, — повторила Марфа, и в её голосе прозвучала та же лёгкая, но не злая ирония, что и в словах про фен. — Ты его, поди, вымыть хочешь, покрасить, полки ровные поставить, диванчик мягкий привезти? Чтоб как в журнале?
Арина почувствовала, как краснеет. Именно так она вчера, на причале, смотря на огоньки окон, смутно и представляла себе «приведение в порядок». Уютный интерьер. Возможно, даже мастерскую.
— Дом — не кукольная изба, — сказала Марфа, наливая чай. Напиток был тёмно-янтарного цвета, почти как коньяк, и пахнул дымом, хвоей, мёдом и чем-то горьковато-пряным. — Он живой. Он спал долго, с тех пор как Агата уехала. Его не «приводят в порядок». Его будят. Лаской. Делом. Пониманием. Видела «глаз» на фронтоне?
— Да. Оттуда вид на маяк... — начала Арина.
— Это не просто окно для вида, — перебила Марфа, но её голос стал тише, почти наставительным. — Это его глаз. Через него дом смотрит на мир, на свой маяк, на свою гавань. Через него свет входит. Агата это знала. Она всегда держала его чистым, и в полнолуние, бывало, ставила на подоконник чашу с водой ключевой, чтобы свет луны и звёзд в дом набирался, чтобы память у дома была светлой. Ты попробуй. Сегодня как раз ночь ясная будет, туман рассеется.
Арина слушала, и мир вокруг начинал менять очертания, как в детской головоломке, где нужно разглядеть лицо в узоре листвы. Дом — живой. Лёд — живой. Окно — глаз. Труба может «обидеться». Это был не бред, не фантазия. Это был другой язык, на котором здесь говорили о реальности. Грамматика внимания, синтаксис связи. И она, Арина, была здесь немым младенцем.
— Я не умею... «ладить», — тихо призналась она, глядя на золотистый пар, поднимающийся от чая. Слово было новым, но оно точно ложилось на чувство, которое её переполняло: беспомощность перед этим живым, дышащим миром.
— Никто не умеет, с рождения, — Марфа отхлебнула из своей кружки. — Учиться надо. Сначала маленькому. — Она ткнула пальцем в кружку Арины. — Вот чай. Ты не просто воду горячую на травы плеснула и пакетик выкинула. Ты собрала травы, что нужны тебе сейчас — успокоить, согреть, мысли прояснить. Дала им настояться в правильной посуде, не торопила. Добавила мёд, что пчёлы с наших лугов, с нашего воздуха собрали. Это и есть лад, в малом. Внимание к мелочи. Намерение. Связь одной вещи с другой. Из таких малых ладов большой и складывается.
Она отпила, и Арина машинально последовала её примеру. Напиток обжёг губы, но потом разлился внутри мягким, глубоким теплом, которое шло не от температуры, а от самого вкуса. И что-то в нём действительно было... успокаивающее. Не снотворное, а как будто внутренняя метель, носившаяся в ней с прошлой осени, потихоньку утихала, оседая мягким, пушистым снегом, за которым можно было разглядеть землю.
— С печью что? — спросила Марфа, когда они допили по первой кружке.
— Не разжигается. Тяги нет. И... заслонка отвалилась, — сказала Арина, уже без прежней паники, почти констатируя факт.
— Покажешь после чаю. Заслонку Гром починит, он кузнец тут у нас, главный по железу. А тягу... — Марфа задумалась. — На печи у Агаты узор был, рунный, для ровной тяги и дружелюбного огня. На внутренней заслонке дымохода вырезан. Наверное, стёрся за годы, закоптился. Надо восстановить.
В её городской квартире решение было бы простым: вызвать сантехника. Или написать в чат управляющей компании. Здесь же... Она вернулась наверх, порылась в чемодане и нашла старый, но мощный строительный фен, привезённый для каких-то абстрактных «ремонтных нужд». «Ну что ж, — подумала она с решимостью отчаяния. — Наука и технология против северной зимы. Ноль-один в нашу пользу.»
Она включила фен в единственную розетку (к удивлению, электричество, слабое и мигающее, в доме было), направила струю горячего воздуха на трубу. Фен загудел победным гулом цивилизации. Тёплый воздух заплясал на ледяной корке, заставляя её блестеть. Прошло пять минут, десять... На трубе выступили капли воды, собравшиеся в крошечные ручейки. Арина почувствовала прилив глупой, детской гордости. Работает! Она увеличила температуру, направив фен ближе. Ещё через пять минут капли превратились в струйку, а изморозь начала сползать пластами. И тут раздался треск — негромкий, но отчётливый, как щелчок по хрустальному бокалу. Арина замерла. И увидела, как от трубы, прямо под напором тёплого воздуха, отделилась тонкая, изящная трещина. А за ней — ещё одна, как паутинка на стекле. Лёд, сковывавший трубу, таял неравномерно, создавая напряжение. Вода, скопившаяся внутри, уже не сдерживаемая целостностью старого металла, нашла слабое место.
— О, нет... — простонала она.
Не успела она выключить фен, как из трещины с шипением, похожим на змеиный, брызнула струя ледяной воды. Сначала тонкая, потом, с нарастающим давлением, всё мощнее. Арина отпрыгнула, но было поздно — её обдало с ног до головы пронзительным холодом. Вода хлестала в глиняную стену, разбрызгивалась по подполу, с грохотом заполняя тишину. Звук был ужасающе громким в этом подземном тихом царстве.
Паника, холодная и острая, впилась в горло, сжала лёгкие. Она бросилась искать вентиль, чтобы перекрыть воду, но в полутьме, среди паутины и старых ящиков, ничего не могла найти. Вода уже образовывала лужу на земляном полу, впитываясь и превращая его в грязное месиво. В отчаянии она выбежала из подпола, насквозь мокрая и дрожащая, и металась по главной комнате, не зная, что делать. Кричать? Кому? Молчаливому мужчине с причала, который, наверное, даже не запомнил её лицо? Выть от бессилия в эту ледяную пустоту?
Вдруг её взгляд упал на акварель тёти Агаты, всё ещё лежавшую на столе. «Здесь время лечит, если ему помочь.» Слова, которые вчера казались загадочными и многообещающими, теперь звучали как насмешка. Время? У неё нет времени! У неё есть бьющая из стены ледяная катастрофа, и она одна, совершенно одна, посреди этого прекрасного и безжалостного места.
Именно в этот момент, когда она уже мысленно схватила чемодан и представила, как бежит обратно на причал, к первой же лодке, на первый же отходящий корабль к миру розеток, сантехников и предсказуемых проблем, раздался стук в дверь. Твёрдый, неторопливый, не похожий на стук в панике. Скорее, это был звук, обозначающий присутствие: «Я здесь. Можно войти?»
Арина, с мокрыми волосами, прилипшими к щекам, в промокшем свитере, который тянул вниз всей своей ледяной тяжестью, открыла. На пороге стояла женщина. Невысокая, плотная, в простом шерстяном платье и фартуке, накинутом поверх стёганой безрукавки. Её лицо было похоже на спелое, немного сморщенное яблоко, прошедшее через множество осеней, а глаза — маленькие, тёмные, очень внимательные — сразу взяли в фокус и Арину, и хаос за её спиной, и сам дом. Они казались старше скал в заливе.
— Слышу, у тебя тут потоп, — сказала женщина. Голос у неё был хрипловатый, тёплый, как старая печь, в которой ещё тлеют угли. — Новосёлы вечно с трубами воюют. Лёд дурачит. Показывай.
И, не дожидаясь приглашения, она шагнула внутрь, сняв за порогом большие валенки, обитые кожей. Арина, ошеломлённая такой уверенностью, молча указала в сторону подпола. Женщина кивнула, достала из кармана фартука маленький, похожий на шило инструмент из тёмного металла и проследовала вниз. Арина, стыдясь своего вида и своей беспомощности, пошла за ней.
Женщина — Марфа, как Арина мгновенно поняла, даже не услышав имени — не стала суетиться. Она осмотрела бьющую струю, словно врач осматривает рану, потрогала трубу возле трещины пальцами, не обращая внимания на холод, даже подставила ладонь под ледяную воду, словно пробуя её на вкус или слушая её пульс. Потом её взгляд скользнул по валяющемуся на земле фену, и брови чуть приподнялись.
— Этим грела? — спросила Марфа без осуждения, с лёгким оттенком... не удивления даже, а любопытства, будто изучала редкий, нелепый экземпляр.
— Да... Он же горячий... — пролепетала Арина, чувствуя, как жар стыда приливает к щекам. — Я думала...
— Горячий-то горячий, да умный ли? — перебила Марфа, но мягко. — Лёд — он как зверь испуганный. Или как ребёнок крепко спящий. Его резко будить нельзя. Испугается — треснет. Проснётся злой — воду пустит, куда не надо. Пойдём.
Она поднялась наверх, и Арина покорно поплелась следом, оставляя мокрые следы на половицах. Марфа прошла прямо к печи, сгребла в охапку оставшиеся дрова — не все, а несколько самых сухих поленьев — и снова спустилась в подпол. Там она аккуратно сложила их под трубой, но не стала поджигать. Вместо этого она вытащила из другого кармана небольшой холщовый мешочек, развязала его и щепоткой рассыпала вокруг трубы и поверх дров что-то похожее на смесь сухих трав (Арина уловила запах мяты и полыни), крупной соли и каких-то крошечных тёмных семян. Потом закрыла глаза, положила натруженную руку на самую мокрую часть трубы, прямо над трещиной, и начала что-то напевать. Не песню, а монотонный, убаюкивающий напев, больше похожий на жужжание шмеля в летней траве или на отдалённый, успокаивающий шум прибоя. Звук был тихим, но он заполнил подвал, вытеснив грохот воды.
Арина застыла, наблюдая. Магия? В её мире это было словом из книг, фильмов, красивой абстракцией. Здесь же это выглядело как странный, но предельно практичный, почти хозяйственный ритуал. Никаких вспышек, никаких заклинаний на непонятном языке. Просто рука, напев и травы. Марфа пела несколько минут. И постепенно... что-то изменилось. Не в мире, а в восприятии. Сначала Арина подумала, что это ей мерещится. Но нет — струя воды действительно стала слабеть. Её настойчивое шипение стихло, превратилось в бульканье, а потом и вовсе в тихое капанье. Из трещины теперь сочились лишь редкие, тягучие капли, будто рана затягивалась. Морозные узоры на остальной части трубы не растаяли, но как будто сгладились, стали мягче, потеряли свою колючую агрессию.
— Теперь можно и огонь, — сказала Марфа, открыв глаза. В них не было усталости, лишь удовлетворение хорошо сделанной работы. Она чиркнула спичкой, подожгла сухую траву в своей смеси. Огонь вспыхнул неярко, с особым, пряным дымком (пахло ладаном и хвоей), и принялся неспешно, почти лениво обнимать дрова. — Пусть потихоньку греется. Не спешит он. К полудню оттает, без трещин. Потом Грома позовёшь — он заплатку поставит. У него для таких дел особое железо есть, с памятью.
Арина могла только смотреть, открыв рот. Вода перестала литься. Катастрофа, ещё минуту назад казавшаяся концом света, была остановлена. Без фена, без паники, без вызова МЧС. Каким-то травяным напевом и медленным, почти задумчивым огнём.
— Спасибо... — наконец выдавила она, и голос её дрогнул. — Я... я не знала... я всё испортила.
— Кто ж знает, с первого раза, — Марфа отряхнула руки о фартук и подняла на Арину тот пронзительный, всё понимающий взгляд, который, казалось, видел не только мокрую одежду и испуг, но и всю её прошлую жизнь, всю усталость. — Ты, милая, глазами ладишь. Видишь проблему — труба замёрзла. И руками-то тоже пробуешь — феном погрела. А надо душой ладить. Слушать, что трубе надо. Ей не жарко резко — ей отойти ото сна надо, постепенно. Лёд — он живой тут. Обидеть его можно, он потом долго дуться будет.
Арина молча кивнула. Слова «лёд живой» прозвучали для неё не как поэтическая метафора, а как простая, бытовая констатация факта, вроде «вода мокрая» или «огонь горячий». И в этом было что-то пугающее и одновременно освобождающее.
— Пойдём, чаю попьём, а то дрожишь вся, как осиновый лист на ветру, — сказала Марфа, уже поднимаясь по лестнице. — И сухое на себя найди, а то простудишься, ещё одна проблема. Одной на день хватит.
Чайная «У Марфы» оказалась в двух минутах ходьбы по «Ниточке», в таком же бревенчатом доме, но от него веяло таким концентрированным теплом, жизнью и запахами, что Арина почувствовала себя мотыльком, несущимся на огонь после долгой полярной ночи. Войдя внутрь, её окутал плотный, слоистый аромат — сушёные ягоды (брусника, морошка), кора (ива? дуб?), мята, дымок печной, тёплое дерево и ещё что-то неуловимо сладкое, как мёд на краю сознания. Внутри было неярко, освещали помещение несколько керосиновых ламп с матовыми стёклами и уверенное пламя в огромной каменной печи, занимавшей угол. Полки до самого потолка были заставлены не книгами, а склянками, банками, пучками трав, кореньев, сушёных грибов и цветов. Это была не лавка, а живая, дышащая аптека, библиотека запахов.
За большим, грубо сколоченным столом из цельной плахи никто не сидел. Марфа кивнула на скамью у печи.
— Садись сюда. Грейся. Тут место тёплое.
Сама же она задвигалась у очага, где на углях стоял массивный, блестящий от времени медный самовар. Он не кипел буйно, а тихо, размеренно «пел» — издавал сложные мелодичные шипения, постукивания и даже низкое гудение, как будто внутри него дремал добрый дух.
— У тебя лицо городское, — сказала Марфа, не оборачиваясь, насыпая в глиняный чайник с отбитым краем щепотки чего-то из разных банок. Её движения были точными, экономными. — Усталое. Выгоревшее. Как уголь, который уже не греет, а только черноту даёт. Сейчас как раз мой сбор «против пепла на душе». — Она бросила в чайник пару сушёных, похожих на маленькие звёздочки, цветков, и те, коснувшись горячего горлышка, щёлкнули тихо. — И мёду местного для сласти. Наши пчёлы с иван-чая собирают, с душицей — сон крепкий навевает.
Арина сидела на тёплой лавке, сжимая в руках грубую глиняную кружку, которую Марфа поставила перед ней, и чувствовала, как дрожь понемногу отступает, сменяясь странным, почти болезненным ощущением заботы. Такого простого, безусловного, безоценочного внимания она не знала давно. В городе её жалели, предлагали терапию, давали советы из серии «возьми себя в руки» или «найди хобби», но это... это было иначе. Это было как если бы сама земля, через эту женщину, протянула ей кружку чая и сказала: «Пей. Отогрейся. Ты теперь здесь.»
— Я Арина, — сказала она наконец, потому что молчать дольше было невежливо.
— Знаю, — Марфа поставила перед ней дымящийся чайник, из носика которого вился пар с тем же травяным ароматом. — Наследница Агатиного дома. Все знают. Новость тут — редкая птица, летает быстро. Да и капитан Федот, почту привёз, уже всем рассказал, что привезла тебя вчера. — Она села напротив, откинулась на спинку грубого стула и изучающе посмотрела на гостью. — И что думаешь делать-то? Зиму переждать, картины поснежные порисовать и обратно, к шуму да суете?
Прямой, почти бесцеремонный вопрос застал врасплох. Арина привыкла к городским условностям, к осторожным «как ваши планы?».
— Я... не знаю, — честно ответила она. — Приехала посмотреть. Дом... привести в порядок.
— В порядок, — повторила Марфа, и в её голосе прозвучала та же лёгкая, но не злая ирония, что и в словах про фен. — Ты его, поди, вымыть хочешь, покрасить, полки ровные поставить, диванчик мягкий привезти? Чтоб как в журнале?
Арина почувствовала, как краснеет. Именно так она вчера, на причале, смотря на огоньки окон, смутно и представляла себе «приведение в порядок». Уютный интерьер. Возможно, даже мастерскую.
— Дом — не кукольная изба, — сказала Марфа, наливая чай. Напиток был тёмно-янтарного цвета, почти как коньяк, и пахнул дымом, хвоей, мёдом и чем-то горьковато-пряным. — Он живой. Он спал долго, с тех пор как Агата уехала. Его не «приводят в порядок». Его будят. Лаской. Делом. Пониманием. Видела «глаз» на фронтоне?
— Да. Оттуда вид на маяк... — начала Арина.
— Это не просто окно для вида, — перебила Марфа, но её голос стал тише, почти наставительным. — Это его глаз. Через него дом смотрит на мир, на свой маяк, на свою гавань. Через него свет входит. Агата это знала. Она всегда держала его чистым, и в полнолуние, бывало, ставила на подоконник чашу с водой ключевой, чтобы свет луны и звёзд в дом набирался, чтобы память у дома была светлой. Ты попробуй. Сегодня как раз ночь ясная будет, туман рассеется.
Арина слушала, и мир вокруг начинал менять очертания, как в детской головоломке, где нужно разглядеть лицо в узоре листвы. Дом — живой. Лёд — живой. Окно — глаз. Труба может «обидеться». Это был не бред, не фантазия. Это был другой язык, на котором здесь говорили о реальности. Грамматика внимания, синтаксис связи. И она, Арина, была здесь немым младенцем.
— Я не умею... «ладить», — тихо призналась она, глядя на золотистый пар, поднимающийся от чая. Слово было новым, но оно точно ложилось на чувство, которое её переполняло: беспомощность перед этим живым, дышащим миром.
— Никто не умеет, с рождения, — Марфа отхлебнула из своей кружки. — Учиться надо. Сначала маленькому. — Она ткнула пальцем в кружку Арины. — Вот чай. Ты не просто воду горячую на травы плеснула и пакетик выкинула. Ты собрала травы, что нужны тебе сейчас — успокоить, согреть, мысли прояснить. Дала им настояться в правильной посуде, не торопила. Добавила мёд, что пчёлы с наших лугов, с нашего воздуха собрали. Это и есть лад, в малом. Внимание к мелочи. Намерение. Связь одной вещи с другой. Из таких малых ладов большой и складывается.
Она отпила, и Арина машинально последовала её примеру. Напиток обжёг губы, но потом разлился внутри мягким, глубоким теплом, которое шло не от температуры, а от самого вкуса. И что-то в нём действительно было... успокаивающее. Не снотворное, а как будто внутренняя метель, носившаяся в ней с прошлой осени, потихоньку утихала, оседая мягким, пушистым снегом, за которым можно было разглядеть землю.
— С печью что? — спросила Марфа, когда они допили по первой кружке.
— Не разжигается. Тяги нет. И... заслонка отвалилась, — сказала Арина, уже без прежней паники, почти констатируя факт.
— Покажешь после чаю. Заслонку Гром починит, он кузнец тут у нас, главный по железу. А тягу... — Марфа задумалась. — На печи у Агаты узор был, рунный, для ровной тяги и дружелюбного огня. На внутренней заслонке дымохода вырезан. Наверное, стёрся за годы, закоптился. Надо восстановить.
