Артём сел на топчан и долго смотрел на неё. На пробоину, которая была похожа на вход в пещеру. На остатки краски, которые когда-то были защитным цветом. На воду, которая всё ещё блестела на дне, живая, настоящая.
Он не плакал. Слёз не было — они остались там, в пещере, в той воде, в той ночи. Внутри было пусто и ясно, как в колодце, который он расчищал во сне.
Он закрыл глаза и провалился в сон мгновенно, как падает в омут.
И во сне он не видел ничего. Только свет. Зелёный, золотой, звёздный, мерцающий в темноте, как тысячи крошечных глаз, которые смотрели на него с любовью, с тишиной, с ожиданием.
Когда он проснулся, за окном было темно. Ночь. Лес дышал, как всегда, и в этом дыхании не было ничего чужого.
Он сел на топчане, посмотрел на каску. Она лежала на столе, и в ней, на самом дне, блестела вода.
Артём подошёл, взял каску в руки, поднёс к лицу. Вода пахла мхом, землёй и чем-то далёким, как запах детства. Он поднёс каску к губам и сделал глоток.
Вода была холодной, как подземный родник. И тёплой, как кровь.
Он поставил каску на стол, вышел на крыльцо и посмотрел на ночной лес. Звёзды над ним казались неестественно близкими, как будто кто-то опустил небо на несколько метров, чтобы он мог видеть путь. Он посмотрел на ту сторону, где стояла изба Марьяны. Там было темно. Тихо. Пусто.
Но он знал, что она там. Что она всегда там. Даже когда её нет.
Он вернулся в избу, сел на топчан и долго смотрел в потолок, слушая, как лес дышит за стеной. Он больше не верил в чудеса. Он знал, что они есть. И что они — не то, что можно взвесить, измерить или положить в гербарий.
Они — то, что остаётся, когда уходит всё остальное.
Завтра он пойдёт к ручью. Завтра он принесёт воду. Завтра он начнёт расчищать колодец.
Не потому, что надеется найти воду. Не потому, что это имеет смысл. Просто потому, что первый камень был тяжёлым и мокрым от росы.
А всё остальное придёт само.
Он не плакал. Слёз не было — они остались там, в пещере, в той воде, в той ночи. Внутри было пусто и ясно, как в колодце, который он расчищал во сне.
Он закрыл глаза и провалился в сон мгновенно, как падает в омут.
И во сне он не видел ничего. Только свет. Зелёный, золотой, звёздный, мерцающий в темноте, как тысячи крошечных глаз, которые смотрели на него с любовью, с тишиной, с ожиданием.
Когда он проснулся, за окном было темно. Ночь. Лес дышал, как всегда, и в этом дыхании не было ничего чужого.
Он сел на топчане, посмотрел на каску. Она лежала на столе, и в ней, на самом дне, блестела вода.
Артём подошёл, взял каску в руки, поднёс к лицу. Вода пахла мхом, землёй и чем-то далёким, как запах детства. Он поднёс каску к губам и сделал глоток.
Вода была холодной, как подземный родник. И тёплой, как кровь.
Он поставил каску на стол, вышел на крыльцо и посмотрел на ночной лес. Звёзды над ним казались неестественно близкими, как будто кто-то опустил небо на несколько метров, чтобы он мог видеть путь. Он посмотрел на ту сторону, где стояла изба Марьяны. Там было темно. Тихо. Пусто.
Но он знал, что она там. Что она всегда там. Даже когда её нет.
Он вернулся в избу, сел на топчан и долго смотрел в потолок, слушая, как лес дышит за стеной. Он больше не верил в чудеса. Он знал, что они есть. И что они — не то, что можно взвесить, измерить или положить в гербарий.
Они — то, что остаётся, когда уходит всё остальное.
Завтра он пойдёт к ручью. Завтра он принесёт воду. Завтра он начнёт расчищать колодец.
Не потому, что надеется найти воду. Не потому, что это имеет смысл. Просто потому, что первый камень был тяжёлым и мокрым от росы.
А всё остальное придёт само.
