Может быть, эта мысль была ошибочна изначально: ведь счастье тоже у каждого своё, и для тех, кто именовал себя богами, высшей бедой было незнание собственной судьбы. А, может быть, сын Тора был тем самым пресловутым исключением, подтверждающим правило. Но факт оставался фактом: он совсем не чувствовал себя счастливым.
Ему было больно. Самым примитивным образом, физически; так больно, как не бывало никогда прежде. В этой боли таяла, медленно уплывая, реальность, и он уже совершенно ничего не видел и не слышал вокруг. Во всепоглощающем огне агонии растворялась сама его жизнь.
Но даже на фоне этого местного светопреставления, в грохоте судорожно колотящегося в висках пульса, сознание никак не желало его оставлять. И норманн чувствовал: всё это прекратится только со смертью. Такой близкой сейчас и такой привычно беспощадной.
Он умирал, исполняя своё предназначение, и не чувствовал никакого удовлетворения от такого исхода. Более того, ему совершенно не хотелось умирать, а вместо умиротворённого спокойствия душу чёрного трибуна грызло чувство вины и стыда.
Ульвар сын Тора очень редко давал кому-то обещания. Действительно, редко. Но если давал, то всегда выполнял. Эта установка очень крепко сидела внутри каждого абсолюта; она тоже была унаследована от неспособных на ложь богов.
Он опрометчиво поклялся пугливой девочке из прошлого вернуться за ней, но, кажется, слово своё сдержать уже не мог. И это упрямое чувство вины было единственным, что не спешило растворяться в мучительной боли. Нельзя сказать, что оно поддерживало трибуна Наказателя на краю; скорее, добавляло к мукам физическим щепоть перца в виде моральных терзаний. Но ничто не длится вечно, и сын Тора в конце концов сдался на милость победителя — чёрного беспросветного ничто.
Как бы то ни было, чёрный трибун исполнил свой долг. Циаматы усилили меры безопасности и патрули; они решили, что попытка диверсии не удалась. Но было поздно, потому что «птички» уже упорхнули.
Тем временем «Гамаюн» прорывался к Ирию. Неся потери, через активное сопротивление обороняющихся, упорно и методично. Во втором легионе хороши были не только десантники; и пилоты, и стрелки здесь были лучшими из лучших.
Но когда легион завяз в противостоянии, стянув к себе основные силы со всей системы, плотно забившись в окружение, по проторенному пути пришло подкрепление: четыре отборных когорты первого легиона ударили в тыл не успевших развернуться войск защитников.
Потом, когда неожиданное явление подкрепления внесло сумятицу в ряды защитников (легионы действовали сообща редко: их было слишком мало, чтобы распылять силы), была разыграна и главная козырная карта. Почти одновременно на поверхности Ирия прозвучало несколько взрывов, и времени собраться с силами у защитников уже не было. Оставшиеся в живых крейсера вышли на орбиту, и вниз крупным тяжёлым снегом хлынула «Белая чума».
Это было ещё одно из замечательных свойств титанидовой брони: космодесантники падали на поверхность планеты в своих собственных доспехах из самых глубин стратосферы, почти из так называемой «стратопаузы». Уничтожить разрозненные крошечные цели было гораздо сложнее, нежели крупные капсулы, несущие на борту большое количество людей.
Но деморализованные молчанием командования силы планетарной обороны уже не могли оказать существенного согласованного противодействия, и в тот момент бой был выигран. Несмотря на яростное сопротивление частей циаматов и присланного подкрепления рияров; разом обезглавленная армия была обречена.
Я равно открыта и счастью и боли,
и кровь моя ровно пульсирует в венах.
И я всё мечтаю, что выйду на волю,
и я всё рисую на стенах тюремных.
Я помню отлично: чудес не бывает.
Я притворяюсь, что неживая.
И только одна вещь меня удивляет:
я всё ещё здесь.
Flёur, «Я всё ещё здесь»
Время тянулось мучительно медленно. В отсутствие солнца было сложно отмечать смену дня и ночи, поэтому я очень быстро потеряла счёт дням.
Несколько раз я порывалась пойти на разведку, рассмотреть повнимательней это здание, но каждый раз замирала на пороге. Из всех коридоров на меня смотрела непроглядная темнота, и стоило представить, что я вновь окажусь совсем одна в хитросплетении незнакомых проходов, слепая и беззащитная, как меня охватывал панический ужас. Нет, может быть, если бы это был единственный шанс на выживание, я бы рискнула, и наступила на горло своим страхам. Но пока у меня была еда и вода, а ещё — надежда выбраться отсюда.
В итоге единственным средством борьбы со скукой для меня стал бассейн. Благо, плечо моё чудесным образом совершенно зажило и уже не беспокоило. Я не знала, для чего этот водный резервуар предназначался изначально, как не знала, где, собственно, нахожусь; но он здорово выручал. Я всегда любила плавать, и умела это делать довольно неплохо, а сейчас у меня появилось ощущение, что такими темпами я скоро обзаведусь жабрами. Или склею ласты.
Ещё мелочно радовало наличие «удобств»; в этом качестве подошёл небольшой ручеёк, в который собиралась выплеснувшаяся из фонтана вода, убегавший в небольшую дыру в полу. В сложившихся обстоятельствах я была готова спокойно пережить и традиционные женские «неприятности», но, похоже, одно из пророчеств инопланетного бога всё-таки сбылось.
Несколько раз на границе восприятия мелькал собакоголовый абориген, но навязываться мне не пытался. Видимо, просто проверял, не попыталась ли я свести счёты с жизнью. И эта его ненавязчивость очень радовала. С каждой прожитой минутой, прошедшей с момента ухода Ульвара сына Тора, моё отвращение и неприязнь к этим «богам» только росли.
Какое-то время продолжалось это отупляющее существование. Я плавала до тех пор, пока не могла уже шевельнуть рукой, вылезала на берег и лежала на полу, пытаясь заснуть. Пела всё, что взбредало в голову, говорила сама с собой, пыталась сочинять стихи, чтобы тут же их забыть. Один раз попыталась играть сама с собой в города, но только расстроилась, вспомнив, что ни одного из этих городов на карте мира больше нет.
Удивительно, но я не могла даже заплакать или разозлиться. Мне просто было скучно и противно, как в театре на неинтересной премьере. Вроде и смотреть тошно, и уходить невежливо.
Закончилось всё в тот момент, когда я, вылезая из бассейна, уткнулась взглядом в ботинки хорошо знакомой белой брони. Но обрадоваться не успела: стремительно подняв взгляд, обнаружила совершенно незнакомое смуглое лицо молодого черноволосого мужчины.
- Здравствуйте, Ольга; вас ведь, кажется, так зовут? - с мягкой улыбкой поздоровался он. - А я пришёл за вами. Пока идут бои, но уже ясно, что мы победили. И меня попросили о вас позаботиться.
- Здравствуйте, - согласно кивнула я. Цеплялась за бортик и снизу вверх разглядывала незнакомца, не спеша выбираться из воды. - Кто попросил? - с надеждой уточнила я.
- Высшие силы, - белозубо улыбнулся он. - Пойдёмте, неужели вам не надоело тут за столько времени?
- А где кириос чёрный трибун? - к месту вспомнила формулу вежливости я. Почему-то показалось неуместным спрашивать о полубоге по имени. Равно как и рассказывать всем подряд о причинах и последствиях исчезновения моего страха перед этим человеком.
- Сын Тора пропал без вести, - спокойно ответил темноволосый. - Скорее всего, он погиб, - с той же невозмутимой прямолинейностью продолжил он. - Но это достойная смерть, особенно для норманна; они верят, что смерть в бою наиболее почётна. Пойдёмте, Ольга, вам не следует больше здесь задерживаться, - и он, присев на корточки, протянул мне руку. Опомнившись, я приняла помощь, и на мгновение почувствовала себя морковкой: в сравнительно невысоком брюнете оказалось неожиданно много силы. Как только плечо мне повторно не выдернул, удивительно.
- Но кириос чёрный трибун обещал вернуться за мной, - хмуро возразила я, поднимая с пола свой комбинезон и обнимая его обеими руками. Стоя в обнажённом виде перед этим пришельцем, я чувствовала не смущение и даже не неловкость. Это было скорее опасение; мне чудилась исходящая от мужчины опасность, и хотелось не прикрыться, а защититься. И чего я точно не хотела, так это идти с ним куда-то. Такой, пожалуй, заведёт! - Я могу ещё подождать.
- Кириа, чёрный трибун погиб, - всё с той же спокойной ласковой улыбкой продолжил увещевания мужчина.
- И всё-таки...
- Кириа, не заставляйте меня применять силу, - выражение лица не изменилось ни на йоту, ни один мускул не дрогнул.
Я вздохнула, принимая поражение, и начала одеваться. Спорить в самом деле было глупо; мужчина явно был настроен решительно, а противопоставить ему мне было нечего. Разве что попытаться воспользоваться оружием. Но, во-первых, как-то это слишком: пытаться пристрелить человека, который пришёл тебя спасти. А, во-вторых, я интуитивно догадывалась, что выстрелить не успею. Да и то, он — явно опытный боец, а я это оружие впервые в жизни вижу.
Я даже не стала тянуть время. Какой в этом смысл? Две минуты ничего не решат, а испытывать терпение мужчины не хотелось.
Как же это ужасно, ничего не решать. Да, пусть говорят, что наши поступки ничего не определяют, что человек предполагает, а располагает Провидение. Но даже в таком случае есть хотя бы иллюзия выбора. Кроме того, я никогда не была фаталисткой.
Сейчас же меня совсем никто ни о чём не спрашивал. Я была табуреткой, которую переставляют с места на место по мере надобности, и даже малейшего шанса что-то изменить пока не было. Одному оставалось радоваться: что переставляют аккуратно, а не швыряют пинками.
Так и не представившийся мужчина дождался, пока я оденусь. Проигнорировал сунутый в карман пистолет; кажется, наличие у меня оружия его совсем не смущало. Оно и понятно: что я буду делать, даже если удастся этого человека убить? Куда я пойду? Буду сидеть здесь и ждать Ульвара? А сможет ли он за мной вернуться?
Я не верила, что он умер. Вот просто не верила, и всё. Невежливый незнакомец мог сколько угодно в красках расписывать мне, насколько мало осталось от грозного чёрного трибуна, но я в это не поверила бы всё равно. Наверное, нашла бы возможность не поверить, даже увидев мёртвого полубога собственными глазами.
За то время, что я провела здесь в одиночестве, я так и эдак тасовала собственные мысли, перекладывая их, разглядывая, и пытаясь решить: что для меня, всё-таки, значит этот огромный викинг? Собственные мысли про страхи, равно как и рассуждения о смерти от строго определённой руки, даже мне самой уже казались глупыми. Но как всё обстоит на самом деле, я понять не могла.
Я опять вспоминала пресловутый «стокгольмский синдром» и понимала, что — нет, это не оно. Не было во мне к этому человеку любви. Разве что признательность за то, что не бросил, довёл до безопасного места, и даже по-своему заботился. Да и не был он, прямо скажем, моим мучителем. Строго говоря, зло он мне причинил только один раз, в самую первую встречу, а дальше вёл себя даже почти корректно (со скидкой на характер и обстоятельства).
Я совсем не хотела провести с ним остаток жизни и совместно растить детей. Более того, подобная перспектива заставляла меня содрогаться от ужаса: в сыне Тора всё для меня было слишком. Слишком многое нас разделяло, слишком грубым и прямым он был, слишком безразличным и спокойным. Он мог стать хорошим боевым товарищем, но не человеком, с которым можно жить. Я всегда любила весёлых, лёгких и заботливых, «уютных» мужчин, остальное для меня было второстепенно. А Ульвар... Нет, до такой степени он бы не смог измениться, даже если бы очень постарался.
Мне невероятно важно было знать, что этот человек просто где-то есть. Мысль о том, что сын Тора жив, была для меня... сродни мысли о том, что завтра снова взойдёт солнце. Почему существование моего мира оказалось так прочно завязано на жизни чужого, и, пожалуй, совсем ненужного мне человека? Я не имела ни малейшего понятия. Может быть, дело было в той самой предопределённости, о которой говорил Симаргл? Да нет же, согласно ей он как раз должен был умереть. Так, может быть, именно потому мне было так важно, чтобы он жил? Как доказательство отсутствия той самой предопределённости.
В общем, я ужасно устала от этих рассуждений и начала просто ждать. И верить. Настолько прочно убедив себя в собственной вере, что отказаться от неё было не так-то просто.
Но к лучшему, что меня всё-таки увели из этого опостылевшего пустого пространства. Скучать я буду, пожалуй, только по бассейну, и то нескоро.
Незнакомец молча перехватил моё запястье и повёл к выходу. Отдать ему должное, держал довольно аккуратно, и не волок, а именно вёл, подстраиваясь под мой более короткий шаг. В этот раз коридоры проскочили стремительно, а на выходе я почувствовала не страх, а облегчение оттого, что это неприятное непонятное место осталось позади.
Снаружи, почти возле самого входа, нас ожидал небольшой корабль, напоминающий формой упавшую запятую. Или головастика. Ртутно-серебристый блестящий корпус на вид казался совершенно монолитным и отражал, причудливо искажая, окружающий мир. Великолепные статуи, закатно розовеющее небо, брусчатку под ногами, зелень многочисленных растений и нас двоих.
Я не помнила, как выглядел корабль, на котором я попала на эту планету; мне в тот момент было как-то не до разглядывания, - я, не оборачиваясь, бежала за чёрным трибуном. Но внутри оказалось очень похоже: те же два кресла, те же огоньки, тот же тамбур-шлюз и тот же обзорный экран.
Пожелавший остаться неизвестным конвоир помог мне пристегнуться, сам устроился поудобней, и летательный аппарат зябко вздрогнул, отрываясь от поверхности планеты.
«Прощай, Ирий. Надеюсь, мы никогда больше не увидимся», - думала я, разглядывая зелёный горизонт. Здесь даже небо было зелёного цвета, и тем самым вызывало лишь отвращение.
Перегрузок не было совершенно. По ощущениям мы стояли на месте, а если верить экрану — довольно быстро поднимались вверх. Сначала просто удалялась земля, потом мы проскочили тонкую плёнку редких облаков и вырвались в бездонное зелёное небо. А потом вверху начала проступать чернота с мелкими искрами видных даже при свете солнца звёзд; мы поднимались в верхние слои атмосферы. И это было красиво, даже несмотря на неправильный цвет неба.
Подъём прекратился, сменился скольжением в неуловимо-прозрачной дымке между бездонной чернотой космоса и зелёным телом чужой планеты. Некоторое время мы просто летели, пока слева не показалось нечто огромное и непонятное; из-за его края прямо в глаза било солнце, и различить очертания объекта у меня не получалось. Но пилот заложил крутой вираж, и горизонт на мгновение опрокинулся набок. Я от неожиданности рефлекторно вцепилась в подлокотники, хотя изменившаяся картина мира никак не повлияла на гравитацию.
От странного угла обзора начала, было, кружиться голова, но очень быстро горизонт вернулся на своё место. Точнее, он просто исчез, сменившись тем самым огромным объектом непонятных очертаний. Наверное, это был большой космический корабль; во всяком случае, летели мы именно к нему, прямо в зияющую тёмную дыру овальной формы.
Темнота, затягивающая проём, оказалась похожа на какую-то непонятную мембрану, не пропускающую свет. Внутри, отгороженный ей, как плёнкой, находился... наверное, всё-таки ангар. Просторное полупустое помещение, в котором вправо и влево тянулись ряды таких же «запятых», как наш летательный аппарат.
Ему было больно. Самым примитивным образом, физически; так больно, как не бывало никогда прежде. В этой боли таяла, медленно уплывая, реальность, и он уже совершенно ничего не видел и не слышал вокруг. Во всепоглощающем огне агонии растворялась сама его жизнь.
Но даже на фоне этого местного светопреставления, в грохоте судорожно колотящегося в висках пульса, сознание никак не желало его оставлять. И норманн чувствовал: всё это прекратится только со смертью. Такой близкой сейчас и такой привычно беспощадной.
Он умирал, исполняя своё предназначение, и не чувствовал никакого удовлетворения от такого исхода. Более того, ему совершенно не хотелось умирать, а вместо умиротворённого спокойствия душу чёрного трибуна грызло чувство вины и стыда.
Ульвар сын Тора очень редко давал кому-то обещания. Действительно, редко. Но если давал, то всегда выполнял. Эта установка очень крепко сидела внутри каждого абсолюта; она тоже была унаследована от неспособных на ложь богов.
Он опрометчиво поклялся пугливой девочке из прошлого вернуться за ней, но, кажется, слово своё сдержать уже не мог. И это упрямое чувство вины было единственным, что не спешило растворяться в мучительной боли. Нельзя сказать, что оно поддерживало трибуна Наказателя на краю; скорее, добавляло к мукам физическим щепоть перца в виде моральных терзаний. Но ничто не длится вечно, и сын Тора в конце концов сдался на милость победителя — чёрного беспросветного ничто.
Как бы то ни было, чёрный трибун исполнил свой долг. Циаматы усилили меры безопасности и патрули; они решили, что попытка диверсии не удалась. Но было поздно, потому что «птички» уже упорхнули.
Тем временем «Гамаюн» прорывался к Ирию. Неся потери, через активное сопротивление обороняющихся, упорно и методично. Во втором легионе хороши были не только десантники; и пилоты, и стрелки здесь были лучшими из лучших.
Но когда легион завяз в противостоянии, стянув к себе основные силы со всей системы, плотно забившись в окружение, по проторенному пути пришло подкрепление: четыре отборных когорты первого легиона ударили в тыл не успевших развернуться войск защитников.
Потом, когда неожиданное явление подкрепления внесло сумятицу в ряды защитников (легионы действовали сообща редко: их было слишком мало, чтобы распылять силы), была разыграна и главная козырная карта. Почти одновременно на поверхности Ирия прозвучало несколько взрывов, и времени собраться с силами у защитников уже не было. Оставшиеся в живых крейсера вышли на орбиту, и вниз крупным тяжёлым снегом хлынула «Белая чума».
Это было ещё одно из замечательных свойств титанидовой брони: космодесантники падали на поверхность планеты в своих собственных доспехах из самых глубин стратосферы, почти из так называемой «стратопаузы». Уничтожить разрозненные крошечные цели было гораздо сложнее, нежели крупные капсулы, несущие на борту большое количество людей.
Но деморализованные молчанием командования силы планетарной обороны уже не могли оказать существенного согласованного противодействия, и в тот момент бой был выигран. Несмотря на яростное сопротивление частей циаматов и присланного подкрепления рияров; разом обезглавленная армия была обречена.
Глава 8. Возвращение.
Я равно открыта и счастью и боли,
и кровь моя ровно пульсирует в венах.
И я всё мечтаю, что выйду на волю,
и я всё рисую на стенах тюремных.
Я помню отлично: чудес не бывает.
Я притворяюсь, что неживая.
И только одна вещь меня удивляет:
я всё ещё здесь.
Flёur, «Я всё ещё здесь»
Время тянулось мучительно медленно. В отсутствие солнца было сложно отмечать смену дня и ночи, поэтому я очень быстро потеряла счёт дням.
Несколько раз я порывалась пойти на разведку, рассмотреть повнимательней это здание, но каждый раз замирала на пороге. Из всех коридоров на меня смотрела непроглядная темнота, и стоило представить, что я вновь окажусь совсем одна в хитросплетении незнакомых проходов, слепая и беззащитная, как меня охватывал панический ужас. Нет, может быть, если бы это был единственный шанс на выживание, я бы рискнула, и наступила на горло своим страхам. Но пока у меня была еда и вода, а ещё — надежда выбраться отсюда.
В итоге единственным средством борьбы со скукой для меня стал бассейн. Благо, плечо моё чудесным образом совершенно зажило и уже не беспокоило. Я не знала, для чего этот водный резервуар предназначался изначально, как не знала, где, собственно, нахожусь; но он здорово выручал. Я всегда любила плавать, и умела это делать довольно неплохо, а сейчас у меня появилось ощущение, что такими темпами я скоро обзаведусь жабрами. Или склею ласты.
Ещё мелочно радовало наличие «удобств»; в этом качестве подошёл небольшой ручеёк, в который собиралась выплеснувшаяся из фонтана вода, убегавший в небольшую дыру в полу. В сложившихся обстоятельствах я была готова спокойно пережить и традиционные женские «неприятности», но, похоже, одно из пророчеств инопланетного бога всё-таки сбылось.
Несколько раз на границе восприятия мелькал собакоголовый абориген, но навязываться мне не пытался. Видимо, просто проверял, не попыталась ли я свести счёты с жизнью. И эта его ненавязчивость очень радовала. С каждой прожитой минутой, прошедшей с момента ухода Ульвара сына Тора, моё отвращение и неприязнь к этим «богам» только росли.
Какое-то время продолжалось это отупляющее существование. Я плавала до тех пор, пока не могла уже шевельнуть рукой, вылезала на берег и лежала на полу, пытаясь заснуть. Пела всё, что взбредало в голову, говорила сама с собой, пыталась сочинять стихи, чтобы тут же их забыть. Один раз попыталась играть сама с собой в города, но только расстроилась, вспомнив, что ни одного из этих городов на карте мира больше нет.
Удивительно, но я не могла даже заплакать или разозлиться. Мне просто было скучно и противно, как в театре на неинтересной премьере. Вроде и смотреть тошно, и уходить невежливо.
Закончилось всё в тот момент, когда я, вылезая из бассейна, уткнулась взглядом в ботинки хорошо знакомой белой брони. Но обрадоваться не успела: стремительно подняв взгляд, обнаружила совершенно незнакомое смуглое лицо молодого черноволосого мужчины.
- Здравствуйте, Ольга; вас ведь, кажется, так зовут? - с мягкой улыбкой поздоровался он. - А я пришёл за вами. Пока идут бои, но уже ясно, что мы победили. И меня попросили о вас позаботиться.
- Здравствуйте, - согласно кивнула я. Цеплялась за бортик и снизу вверх разглядывала незнакомца, не спеша выбираться из воды. - Кто попросил? - с надеждой уточнила я.
- Высшие силы, - белозубо улыбнулся он. - Пойдёмте, неужели вам не надоело тут за столько времени?
- А где кириос чёрный трибун? - к месту вспомнила формулу вежливости я. Почему-то показалось неуместным спрашивать о полубоге по имени. Равно как и рассказывать всем подряд о причинах и последствиях исчезновения моего страха перед этим человеком.
- Сын Тора пропал без вести, - спокойно ответил темноволосый. - Скорее всего, он погиб, - с той же невозмутимой прямолинейностью продолжил он. - Но это достойная смерть, особенно для норманна; они верят, что смерть в бою наиболее почётна. Пойдёмте, Ольга, вам не следует больше здесь задерживаться, - и он, присев на корточки, протянул мне руку. Опомнившись, я приняла помощь, и на мгновение почувствовала себя морковкой: в сравнительно невысоком брюнете оказалось неожиданно много силы. Как только плечо мне повторно не выдернул, удивительно.
- Но кириос чёрный трибун обещал вернуться за мной, - хмуро возразила я, поднимая с пола свой комбинезон и обнимая его обеими руками. Стоя в обнажённом виде перед этим пришельцем, я чувствовала не смущение и даже не неловкость. Это было скорее опасение; мне чудилась исходящая от мужчины опасность, и хотелось не прикрыться, а защититься. И чего я точно не хотела, так это идти с ним куда-то. Такой, пожалуй, заведёт! - Я могу ещё подождать.
- Кириа, чёрный трибун погиб, - всё с той же спокойной ласковой улыбкой продолжил увещевания мужчина.
- И всё-таки...
- Кириа, не заставляйте меня применять силу, - выражение лица не изменилось ни на йоту, ни один мускул не дрогнул.
Я вздохнула, принимая поражение, и начала одеваться. Спорить в самом деле было глупо; мужчина явно был настроен решительно, а противопоставить ему мне было нечего. Разве что попытаться воспользоваться оружием. Но, во-первых, как-то это слишком: пытаться пристрелить человека, который пришёл тебя спасти. А, во-вторых, я интуитивно догадывалась, что выстрелить не успею. Да и то, он — явно опытный боец, а я это оружие впервые в жизни вижу.
Я даже не стала тянуть время. Какой в этом смысл? Две минуты ничего не решат, а испытывать терпение мужчины не хотелось.
Как же это ужасно, ничего не решать. Да, пусть говорят, что наши поступки ничего не определяют, что человек предполагает, а располагает Провидение. Но даже в таком случае есть хотя бы иллюзия выбора. Кроме того, я никогда не была фаталисткой.
Сейчас же меня совсем никто ни о чём не спрашивал. Я была табуреткой, которую переставляют с места на место по мере надобности, и даже малейшего шанса что-то изменить пока не было. Одному оставалось радоваться: что переставляют аккуратно, а не швыряют пинками.
Так и не представившийся мужчина дождался, пока я оденусь. Проигнорировал сунутый в карман пистолет; кажется, наличие у меня оружия его совсем не смущало. Оно и понятно: что я буду делать, даже если удастся этого человека убить? Куда я пойду? Буду сидеть здесь и ждать Ульвара? А сможет ли он за мной вернуться?
Я не верила, что он умер. Вот просто не верила, и всё. Невежливый незнакомец мог сколько угодно в красках расписывать мне, насколько мало осталось от грозного чёрного трибуна, но я в это не поверила бы всё равно. Наверное, нашла бы возможность не поверить, даже увидев мёртвого полубога собственными глазами.
За то время, что я провела здесь в одиночестве, я так и эдак тасовала собственные мысли, перекладывая их, разглядывая, и пытаясь решить: что для меня, всё-таки, значит этот огромный викинг? Собственные мысли про страхи, равно как и рассуждения о смерти от строго определённой руки, даже мне самой уже казались глупыми. Но как всё обстоит на самом деле, я понять не могла.
Я опять вспоминала пресловутый «стокгольмский синдром» и понимала, что — нет, это не оно. Не было во мне к этому человеку любви. Разве что признательность за то, что не бросил, довёл до безопасного места, и даже по-своему заботился. Да и не был он, прямо скажем, моим мучителем. Строго говоря, зло он мне причинил только один раз, в самую первую встречу, а дальше вёл себя даже почти корректно (со скидкой на характер и обстоятельства).
Я совсем не хотела провести с ним остаток жизни и совместно растить детей. Более того, подобная перспектива заставляла меня содрогаться от ужаса: в сыне Тора всё для меня было слишком. Слишком многое нас разделяло, слишком грубым и прямым он был, слишком безразличным и спокойным. Он мог стать хорошим боевым товарищем, но не человеком, с которым можно жить. Я всегда любила весёлых, лёгких и заботливых, «уютных» мужчин, остальное для меня было второстепенно. А Ульвар... Нет, до такой степени он бы не смог измениться, даже если бы очень постарался.
Мне невероятно важно было знать, что этот человек просто где-то есть. Мысль о том, что сын Тора жив, была для меня... сродни мысли о том, что завтра снова взойдёт солнце. Почему существование моего мира оказалось так прочно завязано на жизни чужого, и, пожалуй, совсем ненужного мне человека? Я не имела ни малейшего понятия. Может быть, дело было в той самой предопределённости, о которой говорил Симаргл? Да нет же, согласно ей он как раз должен был умереть. Так, может быть, именно потому мне было так важно, чтобы он жил? Как доказательство отсутствия той самой предопределённости.
В общем, я ужасно устала от этих рассуждений и начала просто ждать. И верить. Настолько прочно убедив себя в собственной вере, что отказаться от неё было не так-то просто.
Но к лучшему, что меня всё-таки увели из этого опостылевшего пустого пространства. Скучать я буду, пожалуй, только по бассейну, и то нескоро.
Незнакомец молча перехватил моё запястье и повёл к выходу. Отдать ему должное, держал довольно аккуратно, и не волок, а именно вёл, подстраиваясь под мой более короткий шаг. В этот раз коридоры проскочили стремительно, а на выходе я почувствовала не страх, а облегчение оттого, что это неприятное непонятное место осталось позади.
Снаружи, почти возле самого входа, нас ожидал небольшой корабль, напоминающий формой упавшую запятую. Или головастика. Ртутно-серебристый блестящий корпус на вид казался совершенно монолитным и отражал, причудливо искажая, окружающий мир. Великолепные статуи, закатно розовеющее небо, брусчатку под ногами, зелень многочисленных растений и нас двоих.
Я не помнила, как выглядел корабль, на котором я попала на эту планету; мне в тот момент было как-то не до разглядывания, - я, не оборачиваясь, бежала за чёрным трибуном. Но внутри оказалось очень похоже: те же два кресла, те же огоньки, тот же тамбур-шлюз и тот же обзорный экран.
Пожелавший остаться неизвестным конвоир помог мне пристегнуться, сам устроился поудобней, и летательный аппарат зябко вздрогнул, отрываясь от поверхности планеты.
«Прощай, Ирий. Надеюсь, мы никогда больше не увидимся», - думала я, разглядывая зелёный горизонт. Здесь даже небо было зелёного цвета, и тем самым вызывало лишь отвращение.
Перегрузок не было совершенно. По ощущениям мы стояли на месте, а если верить экрану — довольно быстро поднимались вверх. Сначала просто удалялась земля, потом мы проскочили тонкую плёнку редких облаков и вырвались в бездонное зелёное небо. А потом вверху начала проступать чернота с мелкими искрами видных даже при свете солнца звёзд; мы поднимались в верхние слои атмосферы. И это было красиво, даже несмотря на неправильный цвет неба.
Подъём прекратился, сменился скольжением в неуловимо-прозрачной дымке между бездонной чернотой космоса и зелёным телом чужой планеты. Некоторое время мы просто летели, пока слева не показалось нечто огромное и непонятное; из-за его края прямо в глаза било солнце, и различить очертания объекта у меня не получалось. Но пилот заложил крутой вираж, и горизонт на мгновение опрокинулся набок. Я от неожиданности рефлекторно вцепилась в подлокотники, хотя изменившаяся картина мира никак не повлияла на гравитацию.
От странного угла обзора начала, было, кружиться голова, но очень быстро горизонт вернулся на своё место. Точнее, он просто исчез, сменившись тем самым огромным объектом непонятных очертаний. Наверное, это был большой космический корабль; во всяком случае, летели мы именно к нему, прямо в зияющую тёмную дыру овальной формы.
Темнота, затягивающая проём, оказалась похожа на какую-то непонятную мембрану, не пропускающую свет. Внутри, отгороженный ей, как плёнкой, находился... наверное, всё-таки ангар. Просторное полупустое помещение, в котором вправо и влево тянулись ряды таких же «запятых», как наш летательный аппарат.
