Пролог
Постоянная сырость и плесень на стенах делали воздух тяжелым, с неприятным специфическим запахом. Холодный каменный пол, вездесущие крысы и зловонная яма в углу тоже не добавляли радужного настроения. А уж вид на тёмный коридор сквозь железную решётку с вкраплениями кварца делал мою жизнь последние несколько дней совсем безрадостной.
Да, тюрьма в Картлиде, столице королевства Катлид, была построена на совесть. Пусть у предков нынешнего короля и была явная проблема с фантазией в части названий городов — зато темницы строить умели. И даже кварца не пожалели в своё время. Того самого, что умеет истончать нити магии. Для таких, как я. Недомагов-недоучек... Или правильно — самоучек? Философский вопрос.
Тонкий писк в углу камеры заставил резко прекратить философские измышления и бодро запрыгнуть на топчан из такой же вонючей и промокшей соломы, как и всё тут вокруг. Ненавидела грызунов.
Обхватив себя руками, я горестно вздохнула. Третий день пошёл в этих застенках после моего ареста. Волосы и кожа чесались от грязи — привыкла-то я мыться каждый день. Хорошо хоть красных дней не было, а то совсем беда. Про запах пота и плесени, которой пропахла и я сама, даже думать не хотелось. Пока самым большим испытанием для меня оставался поход в отхожую яму. Камера с одной стороны полностью просматривается сквозь решётки, и быть в столь... хм... уязвимом положении, ожидая, что охранник пройдёт мимо в любой момент и всё увидит, — очень сомнительное удовольствие. Из хорошего: в камере я была одна. Даже недомагов старались держать отдельно от обычных людей — во избежание непредвиденных обстоятельств, так сказать.
Время обеда прошло, и остатки того, что с трудом можно было назвать кашей, сиротливо стояли у решётки в ожидании, когда охрана заберёт посуду.
А я в сотый раз за эти три дня задумалась: как докатилась до жизни такой? И хотела бы сказать, что всему виной банальная история... Вот только проблема — банального в моей истории не было ничего.
Глава 1
1.1.
Родилась я в небольшом городке небольшого королевства Шумрлид двадцать два года назад. При рождении мать дала мне имя Трелис, а от отца досталась фамилия Гаромпал, но все с раннего детства звали меня просто Трея. Что и правда звучит куда благозвучней, чем Трелис.
Первые девятнадцать лет жизни ничто не предвещало беды. Или каких бы то ни было приключений, а уж тем более тюрьмы на другом конце континента. Отец держал гончарную лавку и, хоть был простым месом (прим. простолюдином; к простолюдинам обращаются либо просто по имени, либо с приставкой «мес», «месса», подчёркивающей низкое происхождение), наша семья считалась достаточно зажиточной.
Всего в семье было пятеро детей. Я — средняя дочь, не лучше и не хуже других. Меня не били, но и особой теплоты не испытывали. В общем, непримечательная я была во всём.
Будущее виделось простым и понятным: выйти замуж, родить детей и жить как пойдёт. Хотела бы я сказать, что внутри меня всегда жил дух авантюризма и амбиции, но нет. С предстоящей судьбой я была согласна — потому как не видела другой жизни и не знала, что можно пойти совсем по иной, пусть и слегка... хм... кривой дорожке.
Пусть тёплых и близких отношений в семье у меня ни с кем не сложилось, почему-то я всегда чувствовала себя лишней в доме, чуждым элементом. Но надо отдать должное отцу с матерью — они не поскупились и дали базовое образование всем своим детям, оплачивая занятия в школе при городской управе. Это позволило не только расширить кругозор, но и обзавестись парочкой подруг и познакомиться с Йоносом.
Да, с той самой первой любовью, которая, как все знают, редко заканчивается хорошо. Но я искренне верила, что не в моём случае. Браки у нас заключались один раз и на всю жизнь. Ходили слухи, что в столице некоторые лартессы (прим. аристократки; лартес — аристократ) решались на развод, но в нашем городке о подобном не могло быть и речи. И пусть обычно сговаривались родители меж молодыми — в нашем с Йоносом случае проблем возникнуть не должно было. Родители моего избранника тоже занимались торговлей и благосклонно отнеслись к моей кандидатуре. А моим родителям, в принципе, было без разницы — лишь бы семья жениха считалась приличной в городке.
Изначально мы просто общались, пока вместе посещали школу до шестнадцати лет. Потом я начала помогать родителям в лавке, а Йонос стал захаживать к нам по поручению своего отца. Вскоре стало ясно, что зародившаяся ещё в школе симпатия обоюдная, а значит, ничто не мешает сыграть свадьбу. Стоило только дождаться совершеннолетия, а пока оставались лишь целомудренные свидания и редкие поцелуи украдкой.
Когда нам исполнилось по восемнадцать, Йонос уехал в столицу королевства на год — набраться опыта в ведении торговли у старого друга отца, и свадьбу пришлось отложить. Я переживала, но ждала своего жениха. Ведь его обучение и полученные в столице связи потом помогут нам встать на ноги самостоятельно. Только за неимением жизненного опыта, но при наличии изрядной наивности, не учла одного: в столице Йоносу будут доступны все плотские удовольствия.
Так что когда мой жених вернулся, одних невинных поцелуев ему стало мало. Тем более за прошедший год я наконец-то расцвела и из просто милой девочки превратилась в миловидную девушку с копной светло-русых волос, ярко-зелёными глазами и женственной фигурой.
Поцелуи на свиданиях становились всё менее целомудренными, а Йонос — всё более настойчивым. Постель до брака, конечно же, не приветствовалась, и подобное поведение становилось несмываемым пятном на репутации девушки, если всплывало наружу. Но... случалось чаще, чем общество было готово признать. Скажем так: если молодые собирались пожениться и церемония бракосочетания — вопрос уже решённый, то на некоторые вольности закрывали глаза. Главное — чтобы со стороны всё выглядело прилично.
Конечно, я думала, что выйду замуж девственницей, но Йонос буквально взял меня в осаду. Аргументировал тем, что дата свадьбы уже назначена, мы любим друг друга (три раза «ха») и брак — лишь формальность, которая уже не за горами. День за днём нашёптывал, как любит меня, как я снюсь ему по ночам и что он станет самым счастливым мужчиной на свете, если я подарю ему ночь ласки и страсти.
Я всё чаще задумывалась, что Йонос прав. Свадьба должна была состояться меньше чем через месяц, и если я могу проявить свою любовь чуть раньше — ничего страшного не произойдёт. Я лишь покажу ему, насколько доверяю и готова разделить с ним всю свою жизнь.
Я примерно понимала, что меня ждёт в первый раз, и не питала сильных иллюзий — спасибо рассказам уже замужних подружек и старшей сестры.
В общем, сдавшись под напором Йоноса за несколько недель до свадьбы (ведь куда же он денется, если полгорода собирается на свадьбе гулять?), я согласилась провести с женихом ночь. Тем более его родители так вовремя уехали со старшим братом в столицу закупить товар.
А дальше, как говорится, всё пошло не по плану.
1.2
Я помню своё стеснение и ощущение чудовищной неловкости, когда Йонос стал целовать меня в своей спальне и начал снимать сначала свою, а потом и мою одежду. С колотящимся сердцем я смотрела на стоящего передо мной практически голого мужчину и не смела опустить глаза ниже его груди. Йонос не был воином. Телосложение он имел скорее худощавое и не вызывал того внутреннего трепета или жара, о котором я слышала от одной своей подруги.
А жадный, похотливый взгляд жениха скорее отталкивал, чем возбуждал. Но отступать было уже поздно, да и бессмысленно. Мы ведь будем мужем и женой всю оставшуюся жизнь, а это означает, что и постель, и близость будут между нами регулярно. Надо привыкнуть друг к другу.
Так я думала, пока Йонос уверенно оглаживал ладонями моё тело, а потом, грубо раздвинув бёдра, навалился сверху.
Я не совсем понимала, что происходит, но ощущение распирания, а затем вспышка боли заставили меня вскрикнуть и зажмуриться до рези и слёз в глазах. Комок встал в горле, и я попыталась оттолкнуть мужчину. Но несмотря на тщедушное телосложение, Йонос в любом случае был гораздо сильнее и тяжелее меня. В охватившей его похоти жених не думал обо мне. Не дал привыкнуть, не попытался смягчить боль нежностью. Нет. Эгоизм, юность и плотское удовольствие оказались превыше страха лежащей под ним невесты.
Йонос продолжил толчки, а моя боль усилилась. Слёзы продолжали течь, а вместе с ними из глубины души стал подниматься гнев. Что-то тёмное зародилось внутри. Оно стало затапливать разум, как отдельно взятая сущность, и эта сущность вытеснила боль. А Йонос всё пыхтел сверху, не обращая внимания на то, что со мной происходит.
Гнев и мрак внутри продолжали заполнять мою суть, пока Йонос не посмотрел прямо в мои глаза. Его искажённое в гримасе похоти лицо сорвало какую-то внутреннюю заслонку, и тьма хлынула потоком. Высвобождаясь. Поглощая пространство.
Тогда я не знала, что произошло. Мне объяснили это позже: пробуждение магии. Поздняя инициация.
А тогда невидимый поток силы хлынул в Йоноса. Перед глазами вспышками замелькали отрывки из его жизни за последний год — те, которые вызвали у жениха больше всего эмоций. Я видела, как он пьёт в таверне, как спит с продажными женщинами. Видела его мысли в эти моменты, его желания, его... агрессию. Однажды он доплатил, чтобы избить девушку во время близости, и получал от этого удовольствие. Я как будто погружалась в пучину чужого сознания, проваливаясь всё дальше, заглядывая так глубоко в суть человека, попадая в плен его самых тёмных пороков — тех, которые он сам в себе ещё боялся, но которые уже иногда брали над ним верх. И те фантазии Йоноса о том, что он будет делать со мной, когда я окажусь в его полной власти... это не укладывалось в голове.
Однажды, ещё в детстве, я провалилась в болото. Меня вытащили, всё закончилось хорошо, но ощущение тухлой тины, забивающей нос и рот, ещё долго преследовало меня. И сейчас я снова как будто не могла вдохнуть — от гнили другого человека, наполняющей мой разум.
Я до сих пор не понимаю, как не сошла с ума в тот момент. Ведь у многих позднее стихийное пробуждение магии этим и заканчивается: разум просто не справляется, и что-то в нём перегорает. Но это я узнала позже. А тогда... Да, я была в ужасе от того, что происходит. Но в какой-то момент смогла переключить внимание обратно, вынырнуть с глубины чужого разума и сделать вдох.
И первое, что я услышала, — крик Йоноса. Он сполз с окровавленной кровати и сидел в углу комнаты, зажав голову руками.
1.3
Крик становился то громче, то перерастал в тихий скулёж.
Я в полном раздрае поднялась с кровати. Меня шатало, ноги подкашивались, а низ живота больно тянуло. Кровь на светлой простыне ярким пятном выделялась в комнате. Голова закружилась, и меня вырвало прямо на пол.
Йонос затих, но я не смотрела в его сторону. Хотела уйти как можно скорее, однако переоценила свои силы. Их хватило только на то, чтобы дрожащими руками надеть обратно платье, а потом мир вокруг покачнулся, и я упала.
Никогда раньше я не падала в обморок, но до сих пор помню, как в тот раз тьма обволакивала меня. И это было комфортное, тёплое чувство — как будто завернули в одеяло перед сном в холодный зимний вечер. Мне было там хорошо. Уютно. Оказалось, что тьма — это совсем не страшно, если принять её и дать принять себя.
Приходила в себя я постепенно. Первое, что ощутила, — боль во всём теле. Потом яркий свет заставил прослезиться глаза, а головокружение вернулось. Воспоминания возвращались, а с ними и ужас произошедшего. В тот момент я искренне не знала, что хуже: эти страшные видения, крик Йоноса или сам факт, что о моём позоре теперь все узнают. А то, что лишение девственности до свадьбы не удастся сохранить в тайне, — факт. Вот только я бы и не смогла теперь выйти замуж за Йоноса. Чувствовала, знала: все мои ощущения и видения — правда.
Когда зрение стало чуть чётче, поняла, что лежу в кровати в доме родителей. В той комнате, которую раньше делила со старшей сестрой, но потом она вышла замуж, и я осталась в ней одна.
С губ сорвался тихий стон.
— Проснулась, — отрывисто, резко бросила мама, которая, как оказалось, сидела на стуле сбоку.
— Мама, — едва разлепив непослушные губы, тихо прошептала я.
Слёзы скатились по щекам. Мне так нужна была её поддержка в тот момент. Мой мир рушился, и я хотела найти опору в человеке, который подарил мне жизнь. Я повернула голову, но наткнулась на брезгливо поджатые губы и злой прищур материнских глаз.
— Неблагодарная девка, — прошипела она, — опозорила нас.
— Не... виновата, — дрожащим голосом ответила я. — Йонос...
— Ты чуть не убила его! Он мужчина, у него есть потребности, с него спроса никакого. А ты раздвинула ноги до свадьбы, как последняя гулящая девка! И тебе даже не хватило ума покорно принять его! Но даже этого оказалось мало — ты стала презренной магиней! Отравленной ядом магии! Твой отец... он не желает тебя больше видеть. Скажи спасибо, что не убил за то, что ты сделала. У тебя ещё есть братья и сёстры — как они будут устраивать свою жизнь с таким пятном на репутации семьи? Ты испортила жизнь всем нам. Всегда была странная... Я жалею, что родила тебя!
Слова матери били похлеще кнута, вымоченного в соли. Они разъедали душу, делали так больно, что дышать стало трудно. Слёзы лились потоком, и я была не в силах их остановить. Кажется, это был последний раз, когда я плакала так сильно. Возможно, тогда оставила слишком много слёз на той подушке.
Я искренне не понимала, почему виновата только я. Ведь Йонос настаивал, он утверждал, что любит меня. Я доверилась... дура. А магия? Чем я заслужила это наказание? Что плохого я сделала в жизни, чтобы стать одной из них — магов? Да и какой я маг? Это же абсурд! Как теперь жить? Что делать? Мысли путались под натиском эмоций.
Лицо матери неожиданно разгладилось, она откинулась на спинку стула и отвела глаза в сторону, больше не глядя на меня. Как будто меня уже не существовало.
— На рассвете ты отправишься в монастырь Первой Богини и будешь там до конца своей жизни пребывать в смирении и молиться. Может быть, Первая Богиня будет к тебе благосклонна и позволит душе очиститься после смерти.
1.4
Повозка бодро ехала по дороге, нещадно тряся своих пассажиров. На каждой кочке я болезненно морщилась и проклинала тот день, когда решила, что Йонос — тот самый мужчина.
Утром, как мать и говорила, меня чуть ли не на руках вынес помощник отца из лавки и отнёс к гружёной повозке, которая подъехала прямо к крыльцу. Один из торговцев нашего города направлялся в сторону монастыря Первой Богини — в ближайшее к нему поселение, чтобы продать масло и сыры. Отец договорился, чтобы торговец взял меня с собой и оставил при монастыре.
Из вещей мне собрали только самое необходимое: сменный комплект одежды, гребень, несколько мелочей для гигиены. Никаких денег или лекарств.
Никто из семьи не вышел меня провожать. Для них меня уже не существовало. Я смотрела на дом, в котором родилась, росла и порой даже была счастлива, и понимала, что больше никогда сюда не вернусь. А впереди — неизвестность.
Торговец со мной не разговаривал, полностью игнорируя свою спутницу. Но в данном случае это было хорошо: сил и настроения поддерживать беседу не имелось совершенно, а на чужое презрение было плевать.
