Зимнее утро выдалось морозным и ясным. Светало поздно — к десяти часам небо только начинало наливаться желтизной, озаряя старые панельки. Пока ещё было время насладиться солнцем, что висело над городом, но совсем не грело.
Снег искрился в воздухе между девятиэтажками и скрипел под ногами случайных прохожих. Из вентиляционных труб тянулись прямые столбы пара. Минус тридцать пять, если верить термометру за окном.
Ветра не было, холод стоял сухой, колючий. Такой мороз обжигает лицо и пробирается под одежду за считанные минуты. От каждого вдоха ноздри слипались, а от выдоха — брови и ресницы покрывались инеем.
Я стоял на пожарном балконе новостройки, курил и смотрел на пустой двор — абсолютно безлюдный — ни собачников, ни мамаш с колясками. На соседней улице завелась машина и долго не могла прогреться.
Я поёжился, переступил с ноги на ногу. Чашка с кофе уже не дымилась, на перилах балкона напиток остыл почти мгновенно. Пальцы задубели. Пар от дыхания смешивался с сигаретным дымом. Затянулся в последний раз и раздавил окурок о жестяную банку.
Где-то внизу хлопнула дверь — сосед вышел на работу. Звук эхом разнёсся по пустому двору.
Окурки в пепельнице торчали ёжиком. Её уже неделю не вытряхивали. Надо бы вынести, подумалось, но позже. Как посуду, мусор и всё остальное.
Толкнул балконную дверь и замер. На бетонном полу, у самого порога, лежал женский накладной ноготь. Небольшой, миндалевидный, красный — яркое пятно на фоне серой поверхности. Целый, не обломок. Такие носят молодые девушки или женщины в возрасте. Хотя я всегда считал ярко-красный несколько вульгарным.
Почему-то не наступил, не пнул. Просто смотрел. Что-то в находке казалось неправильным — не сам предмет, а то, как и где он лежал. Будто положили специально, чтобы кто-то заметил.
Я огляделся — больше ничего. Только бетон, снег, банка с окурками и этот ноготь. Вернулся в квартиру, плотно закрыл дверь. Задвинул щеколду — на всякий случай. В прихожей прохладно. Батареи грели едва-едва — управляющая компания заявила, что вчера произошла авария на соседнем участке. По комнатам гуляли сквозняки.
Повесил куртку, разулся и прошёл на кухню. Мне нужна новая порция кофе. В раковине гора посуды — недельная, если не больше. Тарелки с засохшими остатками еды, кружки с коричневыми разводами. Вилка прилипла к сковородке. Не мыл с тех пор, как ушла Лена.
Она собрала вещи в субботу — методично, складывая свитера в старый чемодан со сломанной ручкой. Чемодан был дешёвый, ещё с института, Лена не раз просила его починить. А я всё отмахивался — позже.
В тот раз я молча стоял в дверях и смотрел, как собирается моя уже бывшая девушка.
— Ты меня задрал уже, — произнесла она, не поднимая головы, запихивая платье в чемодан. — Сидишь в своей норе, строишь из себя писателя, пока другие мужики деньги зарабатывают. Писатель. Смешно!
Я молчал. Возразить было нечего.
— А вот Олег, — Лена произнесла имя нежно, — умеет деньги зарабатывать, не ведёт себя как ребёнок и ему не нужна вторая мамочка!
Грустный факт.
Лена ненавидела книги, писателей и всё, что с ними связано — детская травма, девочку наказывали чтением за плохое поведение. Пока не прочитает пять глав — из комнаты не выйдет.
Однажды она взяла распечатку моей рукописи, пробежала глазами и усмехнулась. Листы полетели в корзину.
— Графоман, бездарь, — сказала тогда. Два слова. Точные. Острые.
Дверь хлопнула так, что задребезжало зеркало в прихожей. Я остался один.
Отогнал воспоминание. Налил кофе и сел за компьютер. Нужно работать. Открыл документ. Курсор мигал, издевательски безжалостно.
Я приехал в небольшой карельский город пять лет назад. Думал — здесь тихо, спокойно, буду работать и писать. На деле — фриланс, колхозный дизайн, скучные заказы. Логотипы, визитки для начальников. Те потом просили «поиграть со шрифтами, сделать красиво», большинство не платило вовремя.
Я считал копейки и спивался.
Моя идея — мистический триллер лежал в папке «Проекты» третий год. Рабочее название — «Черви на твоей могиле» — и два абзаца текста. Открыл файл, перечитал. Первый кусок — ничего. Второй — дерьмо. Переписал. Снова дерьмо. Слова застревали, как волосы Лены в сливе душа.
Курсор мигал. Белый лист. Белый шум в голове. Закрыл ноутбук. Внутри разрасталась тоска. Такая глубокая, что можно утонуть. Я сидел и смотрел в стену, пока за окном не начало темнеть.
Нужно выпить.
Вчерашний коньяк стоял на кухне в холодильнике. Дешёвый, пить такой можно только холодным. Да и плевать на консистенцию и вкус — для меня всегда на первом месте стоял результат. Достал бутылку, плеснул в стакан — грамм сто, не меньше. Выпил. Ещё. Ещё. Горло обожгло, внутри разлилось тепло.
Стемнело быстро — зимний день короткий. Солнце скатилось за крыши. В комнате стало мрачно, но свет включать не стал. Через час бутылка почти опустела. Я сидел на диване и смотрел в потолок.
Узор на плитке напоминал волны. Я завидовал этим линиям. У них имелись форма, направление, цель. У меня не было ничего. Лена права. Никто. Даже книгу назвал «Черви на твоей могиле» — потому что сам был червём и копошился в своей небольшой ямке.
Без костей, без воли, без будущего. Допил коньяк прямо из горла — последние глотки, обжигающие, горькие. Голова закружилась и я провалился в темноту.
Приснился коридор. Длинный, бесконечный, с рядами дверей по обе стороны. Студенческое общежитие — сразу узнал облупившуюся краску на стенах. Запах дешёвых сигарет и жареной картошки въелся в штукатурку. Лампы гудели под потолком.
Я стоял и не мог пошевелиться. В конце прохода кто-то стоял. Молодая девушка.
Подняла руку и поманила. — Любимый, приди.
Голос тихий, почти нежный, но эхо разнесло его по всему пространству.
Хотел повернуться и уйти, только ноги не слушались. Они будто приросли к полу. Фигура сделала шаг. Ещё один. Тело плыло над полом. А потом она запрокинула голову.
Коридор заполонил гул воды, все двери распахнулись, и мне навстречу ринулись красные, пенящиеся потоки. Крик нечеловеческий, высокий, как гвоздём по стеклу, разрывал барабанные перепонки. Я зажал голову руками, но он не уходил — был внутри, под черепом.
Тяжёлая, горячая волна выбила землю из-под ног.
Проснулся в холодном поту; футболка прилипла к спине.
За окном — ночь. Сердце колотилось так, что казалось — пробьёт рёбра. Дышать получалось через силу. Я поднялся и несколько минут сидел, положив руку на грудь. Пошарил по карманам — сигареты кончились. Выпивка тоже.
У алкоголика дома никогда нет бухла.
Ближайший магазин — «Меркурий» через дорогу, круглосуточный. Тот самый, где продавщица разгадывает кроссворды и не смотрит на покупателей.
Накинул куртку, сунул ноги в ботинки, шнурки туда же — лень завязывать. Вышел на площадку. В подъезде тихо.
Ноготь лежал у лифта, ближе к двери. Понял не сразу. Сперва заметил красное пятно на полу. Потом память щёлкнула: утром находился на балконе, в трёх метрах отсюда. Теперь — в метре от входа.
Я протёр глаза. Нет, лежит. Точно помню, что не трогал. Кто передвинул? Соседи? Уборщица — чего тогда не выкинула? Оглядел площадку — пусто. Лампа гудела под потолком и мигала через равные промежутки. Тени на стенах дёргались в такт.
Присел на корточки рассмотреть находку. Никаких следов вокруг, никакой грязи. Чистый — даже слишком. Будто только из упаковки.
Я посмотрел на ноготь, потом на дверь. Расстояние чуть больше метра.
Если он движется сам — то с какой скоростью? Сантиметров двадцать в час? Или быстрее? Может, пока я спал, он полз по бетону, как улитка. Может, прямо сейчас он сдвинулся ещё на миллиметр.
— Дебил, бля. — Я хохотнул от нелепых мыслей.
Нажал кнопку вызова — липкая от чужих грязных пальцев. Кабина пришла пустая. На первом этаже, у мусоропровода, шуршало. Остановился. Шорох тихий, но отчётливый — крыса скребла когтями по трубе.
А потом — стон. Тонкий, женский, протяжный. Доносился из шахты лифта. Прислушался. Тишина. Снова стон. На этот раз ближе. Я попятился.
Двери лифта затряслись рывками — невидимые руки колотили в них, что было силы. Будто кто-то изнутри пытался вырваться. Я слышал, как ногти скребли по металлу. Длинный, визгливый звук.
Представил себе женские пальцы, скрюченные, с обломанными ногтями, царапающие кабину изнутри. Меня передёрнуло.
Одним прыжком я оказался у выхода, толкнул дверь и выскочил на улицу. Морозный воздух обжёг лёгкие. Я жадно дышал, выпуская облака пара. Сердце колотилось. Руки дрожали. В голове звенело.
Снег скрипел под ногами — колючий, сухой. Фонари горели через один, дорога тонула в полосах света и тьмы. Ветер со стороны озера гонял белые смерчи с сугробов. Хлестал по лицу, забирался под куртку и пронизывал до костей.
Я сунул руки в карманы, втянул голову в плечи и ускорил шаг. Мороз кусал уши. Так и не купил себе шапку. Лень. Где-то вдалеке тоскливо завыла собака. Вой оборвался резко, будто она подавилась, и превратился в жалобный писк.
Под фонарём у дороги кто-то стоял. Чёрный силуэт — неподвижный, чуть сгорбленный. Свет падал сверху, но лицо оставалось в тени. Вместо него чернело пятно.
Ускорил шаг. Фигура не двигалась, просто торчала на месте. Ветер трепал полы длинного пальто. Незнакомец смотрел в мою сторону — я чувствовал это. Хотя и не видел глаз.
Подумал о находке на балконе. О шорохе у мусоропровода. О стуке в двери лифта. О сне, всё ещё висевшем под рёбрами тяжёлым грузом.
Заставил себя двигаться дальше. Просто прохожий. Просто ждёт кого-то. Ага, ночью. Просто фонарь так падает. Ага, и стоять нужно именно под ним. Пальцы в карманах сжались в кулаки, и ногти впились в ладони. Я не сразу понял, что сам себя царапаю.
В магазине тепло и пусто. Гудят лампы дневного света, радио играло что-то из девяностых. Продавщица — усталая женщина лет пятидесяти с крашеными хной волосами — мельком взглянула и вернулась к кроссворду. Я задержался у полок, разглядывая товары.
Взял три полторашки «Большой кружки» и чипсы с крабом. Руки дрожали. Уронил пакет — шлёпнулся на кафельный пол. Женщина за прилавком подняла глаза.
— Отходняк? — спросила без интереса. — А ещё только вторник.
— Можно пачку синего «Винстона»? — я шарил руками в карманах куртки. — А лучше сразу две.
— Ох, такой молодой, а лицо опухшее от пьянки. — продавщица искала сигареты в шкафу за прилавком.
Расплатился, рассыпая мелочь мимо ладони. Монеты катились и весело звенели. Одна упала на пол под стеллаж. Не стал поднимать. Зашагал в выходу.
— Мужчина, вы сигареты забыли, — окликнула продавщица.
Обернулся — две пачки лежали на прилавке.
Но я точно помнил, что забрал. Помнил, как убирал в карман куртки.
Вернулся, взял.
— Может, пора завязывать?» — собеседница смотрела с неприязнью.
— Да, просто не выспался, — ответил я. Она хмыкнула и снова уткнулась в кроссворд.
Вышел на мороз. Чёрный силуэт стоял под фонарём у магазина. Рука незнакомца плавно поднялась в приветственном жесте. Я замер. Сердце бухнуло и заколотилось где-то в горле.
Человек застыл. Шаг вперёд — не шелохнулся. Ещё шаг — так и стоит. Я видел, как от него поднимается слабый пар значит дышит, обычный прохожий. Но от осознания легче не стало. Пошёл быстрее, почти побежал. Пакет бил по ногам.
Ветер хлестал лицо, выбивая слёзы. Те застывали на щеках ледяной коркой. Снег хрустел под ботинками. Вдруг из темноты мусорных баков метнулась тень.
— Эй, братан, сигареткой не угостишь? — бомж возник прямо передо мной, протягивая грязную руку — чёрные пальцы, обломанные ногти, с жёлтой каймой. Лицо серое, опухший нос с красными прожилками. В щетине застряли крошки.
Он тяжело дышал, и изо рта вырывался пар, пахнущий перегаром и гнилыми зубами. Замутило. Схватил за рукав крепко, неожиданно сильно. Пальцы как клещи.
— Пусти! — крикнул я и шарахнулся в сторону, выронив пакет. Бутылки бахнули о лёд, пакет чипсов с грохотом лопнул. Картофельные крошки высыпались на землю.
Подхватив ношу, я рванул к дому.
Сзади донеслись обиженное ворчание и проклятия. Добежал до двери, оглянулся: чёрная фигура под фонарём исчезла. На том месте кружился снег.
У подъезда были следы. Женские, маленькие, аккуратные — босых ног. Я ворвался внутрь и захлопнул дверь, щёлкнул кодовый замок. Дыхание выходило облаками пара.
В подъезде пахло мертвечиной. Густой, тошнотворный запах забивал ноздри, оседал на языке. Так воняет дохлая крыса за холодильником. Зажал нос рукавом — не помогало.
Вокруг тихо, слишком тихо. Ни телевизора за стеной, ни разговоров соседей. Ночь.
Наверху раздался звук. Шлёп. Шлёп. Шлёп. Босые ступни по бетону. Кто-то спускался.
Медленно, размеренно. Каждый шлепок отдавался эхом в лестничном пролёте. Мокрый, липкий звук — будто шлёпали не по ступенькам, а по влажной грязи. Я представил мокрые следы, остающиеся на ступеньках от призрачных ног. Стоял, вжавшись в стену.
Шаги приближались. Третий этаж. Второй. Я бросился к лифту, нажал кнопку. Кабина пришла сразу — пустая. Заскочил внутрь, ударил по кнопке восьмого. Двери сомкнулись. Лифт пополз вверх, натужно гудя.
Сквозь створки слышал, как шлепки затихли на первом этаже — прямо у шахты. Я прижался спиной к стене и закрыл глаза. Сердце колотилось. Пот заливал воротник, стекал по спине.
Считал этажи: третий... четвёртый... пятый... восьмой… На площадке вышел. Лампа гудела. Ноготь лежал у самого порога — вплотную к двери, будто пытался просочиться в щель. Внутри похолодело, по затылку побежали мурашки.
Теперь их было два. Рядом с первым, тёмно-красным, лежал второй — такой же, но чуть короче. Чуть светлее. С указательного пальца. Они лежали на расстоянии шага друг от друга.
Я перешагнул через них, стараясь не наступить. Сунул ключ в замок. Руки дрожали так, что едва попал в скважину. Металл скрежетал. Замок щёлкнул, дверь открылась.
В этот момент что-то толкнуло в спину — сильно, грубо. Порыв ледяного ветра, пахнущего подъездной гнилью, ворвался в квартиру. Я полетел на пол, ударился плечом о тумбу. Вспыхнули белые искры. Пиво покатилось из пакета.
Дверь захлопнулась; задребезжало зеркало. С вешалки сорвалась и упала куртка, накрыв сверху. Я остался лежать в темноте. Где-то на кухне капала вода. Кап. Кап. Кап.
Сбросил куртку, поднялся, потирая ушибленное плечо — оно горело. Завтра будет синяк. Включил свет в прихожей. Замигал — раз, другой, третий — и погас. Щёлкнул выключателем ещё раз. Загорелся.
Прошёл в комнату, включил свет там. Загорелся. Налил пиво в кружку. Упал на диван. Руки дрожали. Сделал глоток — напиток ледяной, но помог.
— Ах… хорошо. — Ещё глоток.
И тут увидел зеркало.
В зеркале в прихожей кто-то стоял. Я замер с кружкой у губ. Отражалась пустая прихожая — вешалка, тумба, куртка на полу. А в отражении, у входной двери, стояла девушка. Белое лицо. Тёмные пряди — длинные, спутанные, мокрые, будто только что из воды.
Красный рот — разодранный, с неровными краями, воспалённый и влажный. Глаза — чёрные провалы, ни зрачков, ни белков. Медленно повернул голову. В прихожей никого.
Посмотрел в зеркало. Незнакомка стояла на месте.
Снег искрился в воздухе между девятиэтажками и скрипел под ногами случайных прохожих. Из вентиляционных труб тянулись прямые столбы пара. Минус тридцать пять, если верить термометру за окном.
Ветра не было, холод стоял сухой, колючий. Такой мороз обжигает лицо и пробирается под одежду за считанные минуты. От каждого вдоха ноздри слипались, а от выдоха — брови и ресницы покрывались инеем.
Я стоял на пожарном балконе новостройки, курил и смотрел на пустой двор — абсолютно безлюдный — ни собачников, ни мамаш с колясками. На соседней улице завелась машина и долго не могла прогреться.
Я поёжился, переступил с ноги на ногу. Чашка с кофе уже не дымилась, на перилах балкона напиток остыл почти мгновенно. Пальцы задубели. Пар от дыхания смешивался с сигаретным дымом. Затянулся в последний раз и раздавил окурок о жестяную банку.
Где-то внизу хлопнула дверь — сосед вышел на работу. Звук эхом разнёсся по пустому двору.
Окурки в пепельнице торчали ёжиком. Её уже неделю не вытряхивали. Надо бы вынести, подумалось, но позже. Как посуду, мусор и всё остальное.
Толкнул балконную дверь и замер. На бетонном полу, у самого порога, лежал женский накладной ноготь. Небольшой, миндалевидный, красный — яркое пятно на фоне серой поверхности. Целый, не обломок. Такие носят молодые девушки или женщины в возрасте. Хотя я всегда считал ярко-красный несколько вульгарным.
Почему-то не наступил, не пнул. Просто смотрел. Что-то в находке казалось неправильным — не сам предмет, а то, как и где он лежал. Будто положили специально, чтобы кто-то заметил.
Я огляделся — больше ничего. Только бетон, снег, банка с окурками и этот ноготь. Вернулся в квартиру, плотно закрыл дверь. Задвинул щеколду — на всякий случай. В прихожей прохладно. Батареи грели едва-едва — управляющая компания заявила, что вчера произошла авария на соседнем участке. По комнатам гуляли сквозняки.
Повесил куртку, разулся и прошёл на кухню. Мне нужна новая порция кофе. В раковине гора посуды — недельная, если не больше. Тарелки с засохшими остатками еды, кружки с коричневыми разводами. Вилка прилипла к сковородке. Не мыл с тех пор, как ушла Лена.
Она собрала вещи в субботу — методично, складывая свитера в старый чемодан со сломанной ручкой. Чемодан был дешёвый, ещё с института, Лена не раз просила его починить. А я всё отмахивался — позже.
В тот раз я молча стоял в дверях и смотрел, как собирается моя уже бывшая девушка.
— Ты меня задрал уже, — произнесла она, не поднимая головы, запихивая платье в чемодан. — Сидишь в своей норе, строишь из себя писателя, пока другие мужики деньги зарабатывают. Писатель. Смешно!
Я молчал. Возразить было нечего.
— А вот Олег, — Лена произнесла имя нежно, — умеет деньги зарабатывать, не ведёт себя как ребёнок и ему не нужна вторая мамочка!
Грустный факт.
Лена ненавидела книги, писателей и всё, что с ними связано — детская травма, девочку наказывали чтением за плохое поведение. Пока не прочитает пять глав — из комнаты не выйдет.
Однажды она взяла распечатку моей рукописи, пробежала глазами и усмехнулась. Листы полетели в корзину.
— Графоман, бездарь, — сказала тогда. Два слова. Точные. Острые.
Дверь хлопнула так, что задребезжало зеркало в прихожей. Я остался один.
Отогнал воспоминание. Налил кофе и сел за компьютер. Нужно работать. Открыл документ. Курсор мигал, издевательски безжалостно.
Я приехал в небольшой карельский город пять лет назад. Думал — здесь тихо, спокойно, буду работать и писать. На деле — фриланс, колхозный дизайн, скучные заказы. Логотипы, визитки для начальников. Те потом просили «поиграть со шрифтами, сделать красиво», большинство не платило вовремя.
Я считал копейки и спивался.
Моя идея — мистический триллер лежал в папке «Проекты» третий год. Рабочее название — «Черви на твоей могиле» — и два абзаца текста. Открыл файл, перечитал. Первый кусок — ничего. Второй — дерьмо. Переписал. Снова дерьмо. Слова застревали, как волосы Лены в сливе душа.
Курсор мигал. Белый лист. Белый шум в голове. Закрыл ноутбук. Внутри разрасталась тоска. Такая глубокая, что можно утонуть. Я сидел и смотрел в стену, пока за окном не начало темнеть.
Нужно выпить.
Вчерашний коньяк стоял на кухне в холодильнике. Дешёвый, пить такой можно только холодным. Да и плевать на консистенцию и вкус — для меня всегда на первом месте стоял результат. Достал бутылку, плеснул в стакан — грамм сто, не меньше. Выпил. Ещё. Ещё. Горло обожгло, внутри разлилось тепло.
Стемнело быстро — зимний день короткий. Солнце скатилось за крыши. В комнате стало мрачно, но свет включать не стал. Через час бутылка почти опустела. Я сидел на диване и смотрел в потолок.
Узор на плитке напоминал волны. Я завидовал этим линиям. У них имелись форма, направление, цель. У меня не было ничего. Лена права. Никто. Даже книгу назвал «Черви на твоей могиле» — потому что сам был червём и копошился в своей небольшой ямке.
Без костей, без воли, без будущего. Допил коньяк прямо из горла — последние глотки, обжигающие, горькие. Голова закружилась и я провалился в темноту.
*****
Приснился коридор. Длинный, бесконечный, с рядами дверей по обе стороны. Студенческое общежитие — сразу узнал облупившуюся краску на стенах. Запах дешёвых сигарет и жареной картошки въелся в штукатурку. Лампы гудели под потолком.
Я стоял и не мог пошевелиться. В конце прохода кто-то стоял. Молодая девушка.
Подняла руку и поманила. — Любимый, приди.
Голос тихий, почти нежный, но эхо разнесло его по всему пространству.
Хотел повернуться и уйти, только ноги не слушались. Они будто приросли к полу. Фигура сделала шаг. Ещё один. Тело плыло над полом. А потом она запрокинула голову.
Коридор заполонил гул воды, все двери распахнулись, и мне навстречу ринулись красные, пенящиеся потоки. Крик нечеловеческий, высокий, как гвоздём по стеклу, разрывал барабанные перепонки. Я зажал голову руками, но он не уходил — был внутри, под черепом.
Тяжёлая, горячая волна выбила землю из-под ног.
Проснулся в холодном поту; футболка прилипла к спине.
За окном — ночь. Сердце колотилось так, что казалось — пробьёт рёбра. Дышать получалось через силу. Я поднялся и несколько минут сидел, положив руку на грудь. Пошарил по карманам — сигареты кончились. Выпивка тоже.
У алкоголика дома никогда нет бухла.
Ближайший магазин — «Меркурий» через дорогу, круглосуточный. Тот самый, где продавщица разгадывает кроссворды и не смотрит на покупателей.
Накинул куртку, сунул ноги в ботинки, шнурки туда же — лень завязывать. Вышел на площадку. В подъезде тихо.
Ноготь лежал у лифта, ближе к двери. Понял не сразу. Сперва заметил красное пятно на полу. Потом память щёлкнула: утром находился на балконе, в трёх метрах отсюда. Теперь — в метре от входа.
Я протёр глаза. Нет, лежит. Точно помню, что не трогал. Кто передвинул? Соседи? Уборщица — чего тогда не выкинула? Оглядел площадку — пусто. Лампа гудела под потолком и мигала через равные промежутки. Тени на стенах дёргались в такт.
Присел на корточки рассмотреть находку. Никаких следов вокруг, никакой грязи. Чистый — даже слишком. Будто только из упаковки.
Я посмотрел на ноготь, потом на дверь. Расстояние чуть больше метра.
Если он движется сам — то с какой скоростью? Сантиметров двадцать в час? Или быстрее? Может, пока я спал, он полз по бетону, как улитка. Может, прямо сейчас он сдвинулся ещё на миллиметр.
— Дебил, бля. — Я хохотнул от нелепых мыслей.
Нажал кнопку вызова — липкая от чужих грязных пальцев. Кабина пришла пустая. На первом этаже, у мусоропровода, шуршало. Остановился. Шорох тихий, но отчётливый — крыса скребла когтями по трубе.
А потом — стон. Тонкий, женский, протяжный. Доносился из шахты лифта. Прислушался. Тишина. Снова стон. На этот раз ближе. Я попятился.
Двери лифта затряслись рывками — невидимые руки колотили в них, что было силы. Будто кто-то изнутри пытался вырваться. Я слышал, как ногти скребли по металлу. Длинный, визгливый звук.
Представил себе женские пальцы, скрюченные, с обломанными ногтями, царапающие кабину изнутри. Меня передёрнуло.
Одним прыжком я оказался у выхода, толкнул дверь и выскочил на улицу. Морозный воздух обжёг лёгкие. Я жадно дышал, выпуская облака пара. Сердце колотилось. Руки дрожали. В голове звенело.
*****
Снег скрипел под ногами — колючий, сухой. Фонари горели через один, дорога тонула в полосах света и тьмы. Ветер со стороны озера гонял белые смерчи с сугробов. Хлестал по лицу, забирался под куртку и пронизывал до костей.
Я сунул руки в карманы, втянул голову в плечи и ускорил шаг. Мороз кусал уши. Так и не купил себе шапку. Лень. Где-то вдалеке тоскливо завыла собака. Вой оборвался резко, будто она подавилась, и превратился в жалобный писк.
Под фонарём у дороги кто-то стоял. Чёрный силуэт — неподвижный, чуть сгорбленный. Свет падал сверху, но лицо оставалось в тени. Вместо него чернело пятно.
Ускорил шаг. Фигура не двигалась, просто торчала на месте. Ветер трепал полы длинного пальто. Незнакомец смотрел в мою сторону — я чувствовал это. Хотя и не видел глаз.
Подумал о находке на балконе. О шорохе у мусоропровода. О стуке в двери лифта. О сне, всё ещё висевшем под рёбрами тяжёлым грузом.
Заставил себя двигаться дальше. Просто прохожий. Просто ждёт кого-то. Ага, ночью. Просто фонарь так падает. Ага, и стоять нужно именно под ним. Пальцы в карманах сжались в кулаки, и ногти впились в ладони. Я не сразу понял, что сам себя царапаю.
В магазине тепло и пусто. Гудят лампы дневного света, радио играло что-то из девяностых. Продавщица — усталая женщина лет пятидесяти с крашеными хной волосами — мельком взглянула и вернулась к кроссворду. Я задержался у полок, разглядывая товары.
Взял три полторашки «Большой кружки» и чипсы с крабом. Руки дрожали. Уронил пакет — шлёпнулся на кафельный пол. Женщина за прилавком подняла глаза.
— Отходняк? — спросила без интереса. — А ещё только вторник.
— Можно пачку синего «Винстона»? — я шарил руками в карманах куртки. — А лучше сразу две.
— Ох, такой молодой, а лицо опухшее от пьянки. — продавщица искала сигареты в шкафу за прилавком.
Расплатился, рассыпая мелочь мимо ладони. Монеты катились и весело звенели. Одна упала на пол под стеллаж. Не стал поднимать. Зашагал в выходу.
— Мужчина, вы сигареты забыли, — окликнула продавщица.
Обернулся — две пачки лежали на прилавке.
Но я точно помнил, что забрал. Помнил, как убирал в карман куртки.
Вернулся, взял.
— Может, пора завязывать?» — собеседница смотрела с неприязнью.
— Да, просто не выспался, — ответил я. Она хмыкнула и снова уткнулась в кроссворд.
Вышел на мороз. Чёрный силуэт стоял под фонарём у магазина. Рука незнакомца плавно поднялась в приветственном жесте. Я замер. Сердце бухнуло и заколотилось где-то в горле.
Человек застыл. Шаг вперёд — не шелохнулся. Ещё шаг — так и стоит. Я видел, как от него поднимается слабый пар значит дышит, обычный прохожий. Но от осознания легче не стало. Пошёл быстрее, почти побежал. Пакет бил по ногам.
Ветер хлестал лицо, выбивая слёзы. Те застывали на щеках ледяной коркой. Снег хрустел под ботинками. Вдруг из темноты мусорных баков метнулась тень.
— Эй, братан, сигареткой не угостишь? — бомж возник прямо передо мной, протягивая грязную руку — чёрные пальцы, обломанные ногти, с жёлтой каймой. Лицо серое, опухший нос с красными прожилками. В щетине застряли крошки.
Он тяжело дышал, и изо рта вырывался пар, пахнущий перегаром и гнилыми зубами. Замутило. Схватил за рукав крепко, неожиданно сильно. Пальцы как клещи.
— Пусти! — крикнул я и шарахнулся в сторону, выронив пакет. Бутылки бахнули о лёд, пакет чипсов с грохотом лопнул. Картофельные крошки высыпались на землю.
Подхватив ношу, я рванул к дому.
Сзади донеслись обиженное ворчание и проклятия. Добежал до двери, оглянулся: чёрная фигура под фонарём исчезла. На том месте кружился снег.
У подъезда были следы. Женские, маленькие, аккуратные — босых ног. Я ворвался внутрь и захлопнул дверь, щёлкнул кодовый замок. Дыхание выходило облаками пара.
В подъезде пахло мертвечиной. Густой, тошнотворный запах забивал ноздри, оседал на языке. Так воняет дохлая крыса за холодильником. Зажал нос рукавом — не помогало.
Вокруг тихо, слишком тихо. Ни телевизора за стеной, ни разговоров соседей. Ночь.
Наверху раздался звук. Шлёп. Шлёп. Шлёп. Босые ступни по бетону. Кто-то спускался.
Медленно, размеренно. Каждый шлепок отдавался эхом в лестничном пролёте. Мокрый, липкий звук — будто шлёпали не по ступенькам, а по влажной грязи. Я представил мокрые следы, остающиеся на ступеньках от призрачных ног. Стоял, вжавшись в стену.
Шаги приближались. Третий этаж. Второй. Я бросился к лифту, нажал кнопку. Кабина пришла сразу — пустая. Заскочил внутрь, ударил по кнопке восьмого. Двери сомкнулись. Лифт пополз вверх, натужно гудя.
Сквозь створки слышал, как шлепки затихли на первом этаже — прямо у шахты. Я прижался спиной к стене и закрыл глаза. Сердце колотилось. Пот заливал воротник, стекал по спине.
Считал этажи: третий... четвёртый... пятый... восьмой… На площадке вышел. Лампа гудела. Ноготь лежал у самого порога — вплотную к двери, будто пытался просочиться в щель. Внутри похолодело, по затылку побежали мурашки.
Теперь их было два. Рядом с первым, тёмно-красным, лежал второй — такой же, но чуть короче. Чуть светлее. С указательного пальца. Они лежали на расстоянии шага друг от друга.
Я перешагнул через них, стараясь не наступить. Сунул ключ в замок. Руки дрожали так, что едва попал в скважину. Металл скрежетал. Замок щёлкнул, дверь открылась.
В этот момент что-то толкнуло в спину — сильно, грубо. Порыв ледяного ветра, пахнущего подъездной гнилью, ворвался в квартиру. Я полетел на пол, ударился плечом о тумбу. Вспыхнули белые искры. Пиво покатилось из пакета.
Дверь захлопнулась; задребезжало зеркало. С вешалки сорвалась и упала куртка, накрыв сверху. Я остался лежать в темноте. Где-то на кухне капала вода. Кап. Кап. Кап.
Сбросил куртку, поднялся, потирая ушибленное плечо — оно горело. Завтра будет синяк. Включил свет в прихожей. Замигал — раз, другой, третий — и погас. Щёлкнул выключателем ещё раз. Загорелся.
Прошёл в комнату, включил свет там. Загорелся. Налил пиво в кружку. Упал на диван. Руки дрожали. Сделал глоток — напиток ледяной, но помог.
— Ах… хорошо. — Ещё глоток.
И тут увидел зеркало.
В зеркале в прихожей кто-то стоял. Я замер с кружкой у губ. Отражалась пустая прихожая — вешалка, тумба, куртка на полу. А в отражении, у входной двери, стояла девушка. Белое лицо. Тёмные пряди — длинные, спутанные, мокрые, будто только что из воды.
Красный рот — разодранный, с неровными краями, воспалённый и влажный. Глаза — чёрные провалы, ни зрачков, ни белков. Медленно повернул голову. В прихожей никого.
Посмотрел в зеркало. Незнакомка стояла на месте.
