Глава I - Портрет с распятием.
В те благословенные предрассветные часы, когда даже тени в замке, казалось, замирают в почтительном безмолвии, барон Теодор Фишбах уединялся в святилище своего кабинета. Массивное стрельчатое окно, обрамленное тяжелыми бархатными портьерами, смотрело на восток, и барон с почти языческим благоговением встречал первые лучи солнца, золотыми клинками вспарывавшие сумрак комнаты и ложившиеся на дубовую столешницу его бюро. Это был нерушимый ритуал, освященный годами, нарушить который не осмеливался никто из смертных, обитавших в древних стенах замка — ни домочадцы, ни вышколенная до немоты прислуга. Никто не желал испытывать на себе природу барского гнева, столь же внезапного и сокрушительного, как горная лавина. Даже легкое недомогание не служило оправданием для отступления от сего правила. Так повторялось из утра в утро, покуда однажды тишину не прорезал звук, показавшийся барону кощунственным вторжением в самую ткань мироздания. Робкий, почти крысиный стук в дверь. Фишбах замер, приподняв бровь, и решил, что ослышался. Но стук, преодолев короткую паузу, повторился с отчаянной настойчивостью. Крайнее неудовольствие исказило аристократические черты лица. Резко оторвавшись от бумаг, барон пересек кабинет и рванул дверную ручку с той необузданной силой, что выдавала его внутреннее раздражение. За дверью, бледный как привидение, маялся Винсент — дворецкий в летах, сама безупречность в ливрее, сейчас, однако, нервно теребивший пуговицу и явно ожидавший грома небесного.
— Только исключительное дело, затронувшее честь короны или мою собственную жизнь, может оправдать подобную дерзость, — надменно произнес барон, и слова его упали в коридор тяжелыми ледяными каплями.
— Милорд… — дворецкий оглянулся по сторонам с видом заговорщика, выдающего государственную тайну. Голос его дрожал, лишая привычную выправку последних остатков достоинства. — Я бы никогда, ни при каких обстоятельствах не осмелился нарушить ваш покой… но в замке творится нечто неладное. Нечто… противоестественное.
— Вы оговорились, Винсент, — с ледяным спокойствием поправил барон, чеканя каждое слово. — Вы хотели сказать: в мое замке. Потрудитесь войти и изложить суть дела, но без излишней театральности.
Дворецкий скользнул в кабинет, бесшумно притворив за собой тяжелую створку, и застыл перед диваном, где лорд Фишбах, закинув ногу на ногу, превратился в римского патриция, исполненного нетерпения.
— Милорд, странные дела происходят в библиотеке. Я заметил их около восьми дней назад, но не смел беспокоить вас, пока не убедился, что рассудок мой не помутился, а глаза меня не обманывают.
— Короче, Винсент. Я не намерен слушать предисловия к вашему страху. Что именно вселяет в вас такой ужас?
— Признаться, я напуган до глубины души, — выдохнул старый слуга. — Вы помните портрет госпожи Изабель, что висит в библиотеке?
Сердце барона на мгновение сбилось с ритма. Как он мог не помнить? Незавершенный портрет его красавицы-дочери, заказанный шесть лет назад молодому, но подававшему блестящие надежды художнику. Тот явился, был обласкан и допущен к работе, но когда картина была уже почти готова, когда оставались лишь последние, самые тонкие мазки, портретист исчез. Словно растворился в воздухе, оставив после себя лишь неоконченный холст и глухое раздражение заказчика. С тех пор ни барон, ни кто-либо из его обширного круга знакомств никогда не видели художника. Портрет же, как немой укор, занял свое место в библиотеке — не на почетном центральном месте, а в самом дальнем и высоком углу, среди пыльных фолиантов, куда редко падал взгляд.
— Так что же случилось с портретом? — голос барона прозвучал глухо, с ноткой зарождающейся тревоги.
— Кто-то… пытается его закончить, — прошептал дворецкий, и от этого шепота в комнате, казалось, стало на градус холоднее.
— Что за нонсенс?! — взревел Фишбах, и гнев вернул румянец на его побледневшие щеки. — Что значит «кто-то»? В мой замок проникает посторонний и преспокойно занимается живописью, а я узнаю об этом последним?! Это возмутительно!
— Вовсе нет, милорд! В том-то и ужас, что никто не проникает. Взгляните сами. Я счел своим долгом запечатлеть это… явление. Вот первая фотография, сделанная четыре дня назад, а вот вторая — вчера вечером.
Барон взял снимки. Пальцы его, коснувшись глянцевой бумаги, похолодели. Он долго и сосредоточенно переводил взгляд с одного изображения на другое. Тени под глазами Винсента стали еще глубже, пока он ждал вердикта.
— Вы правы, Винсент, — наконец произнес барон, и в его голосе гнев уступил место холодному, тревожному недоумению. — Это… невероятно. На втором снимке видны свежие мазки. Лицо стало более… живым. Может быть, в замок все же проникает тайный визитер?
— Невозможно, милорд. Я лично запираю на засовы все двери и ставни. И с недавних пор — дверь библиотеки. Последние ночи я совершаю обходы с фонарем и клюкой. Ни души, ни следа.
— Кто еще посвящен в эту тайну?
— Только вы, милорд. Больше ни единая живая душа.
— Пусть так и остается. Никому ни слова. Идемте же, Винсент. Мне необходимо увидеть это своими глазами.
Библиотека встретила их вековой тишиной и запахом кожи переплетов, смешанным с едва уловимой нотой плесени. Портрет висел на прежнем месте, на боковой стене, теснимый громадами книжных стеллажей. Входящий человек не сразу замечал его, словно сам воздух стремился скрыть это полотно от посторонних глаз. На холсте, в обрамлении тяжелой золоченой рамы, улыбалась юная дева в белоснежном платье на фоне цветущего фруктового сада. Улыбка была обворожительной, но в полумраке библиотеки она казалась не приветливой, а скорее загадочной, таящей какую-то неведомую мысль. Винсент с усилием придвинул тяжелую библиотечную лестницу. Барон, несмотря на годы, с неожиданным проворством взобрался по ступеням и замер, вглядываясь в лицо дочери с расстояния вытянутой руки. Прошла минута, другая. Наконец он оторвался от холста и медленно спустился. В его глазах застыло выражение человека, столкнувшегося с неразрешимым парадоксом.
— Да, — выдохнул он, обращаясь более к себе, нежели к дворецкому. — Следы краски абсолютно свежие. Они еще не до конца впитали свет, они блестят. Как это возможно? Я отказываюсь верить своим глазам.
— Милорд, осмелюсь предположить, что кто-то нас жестоко разыгрывает. Возможно, стоит известить полицию, пусть констебли осмотрят замок?
— Нет, Винсент. В этом деле я не доверюсь никому, кроме самого себя. Я выясню природу этого явления, сколь бы сверхъестественной она ни казалась. Ключ от библиотеки пока побудет у меня.
Они вышли в коридор, и барон лично дважды провернул ключ в массивном замке, с силой подергал ручку, проверяя, насколько плотно прилегают створки. Древесина ответила глухим, сытым звуком, словно проглотив ключ.
— Вы свободны, Винсент. И помните: никому ни слова. Даже госпоже Изабель.
Это происшествие занозой засело в сознании барона. Весь день, проведенный в городе среди суеты неотложных дел, он не мог сосредоточиться. Его мысли, словно мотыльки на огонь, возвращались к таинственному холсту в запертой библиотеке. Освободившись к вечеру, он направился не домой, а к своему старому другу, Мартину Эванзу. Их знакомство насчитывало более четверти века, и за эти годы доктор Эванз, служивший в Королевской клинике, не раз выручал барона своим утонченным, аналитическим умом и редкостным умением слушать. Эванз был человеком науки, лишенным предрассудков, но при этом открытым и надежным — редкое сочетание качеств.
В тишине своего рабочего кабинета, пропахшего микстурой, доктор Эванз, уютно расположившись в потертом кожаном кресле, внимал сбивчивому рассказу друга. Барон был взволнован, речь его лилась бурным потоком, сопровождаясь резкой жестикуляцией и нелепыми догадками. Он даже высказал абсурдное предположение, что его Изабель, возможно, была тайно влюблена в пропавшего художника. Закончив свою исповедь, он в изнеможении присел на угол рабочего стола доктора и устало вздохнул.
— Дружище, — мягко произнес Эванз, — твое состояние начинает меня беспокоить. Прими-ка успокоительное.
С этими словами он откупорил графин с виски янтарного цвета и плеснул в стакан щедрую порцию.
— Так будет лучше для анализа. Ты ведь хочешь услышать мой диагноз? Пока что здесь больше вопросов, чем ответов. Необходимо установить первопричину. Я бы на твоем месте провел ночь в библиотеке, рядом с картиной. Выследить того, кто повадился наведываться, и поймать с поличным. Скорее всего, это чья-то дурацкая шутка. Хочешь, я составлю тебе компанию? Мне, признаться, уже самому интересно. Это внесет немного тайны в мою скучную медицинскую рутину. Успокойся, Теодор.
— Да, Мартин. Дельная мысль. Буду признателен за компанию.
— Тогда заедем ко мне домой. Мне нужно переодеться и захватить с собой моего старого друга.
— Еще один свидетель? Кто же он? — удивился Фишбах.
— «Питон».
Барон удивленно приподнял брови.
— «Кольт» сорок пятого калибра. Мой верный и немногословный друг, который никогда не подводит, — пояснил доктор с мрачной усмешкой.
— Звучит весьма убедительно. В нашем деле лишняя предосторожность не помешает.
— Кстати, — спохватился Эванз, — а где сейчас твоя дочь?
— Ты же знаешь ее страсть к благотворительности. Вся в разъездах, организует балы и аукционы для своего фонда. Дома не будет еще три дня. Я не интересуюсь этими ее увлечениями, но порой думаю, что она — единственная, кто отмаливает все мои грехи перед Господом, раздавая милостыню направо и налево.
— Удивительное дитя, — задумчиво проговорил Эванз. — А ведь это именно я порекомендовал тебе того незадачливого художника… Ладно, поехали за моим другом. Время не ждет.
Сумерки уже сгущались над древним замком, когда друзья вошли под его своды. Не мешкая, они проследовали в библиотеку. Доктор Эванз, вооружившись переносной лампой, подверг портрет тщательнейшему осмотру. Он вглядывался в холст так близко, что его дыхание затуманивало лакированную поверхность, затем зачем-то заглянул за раму, осмотрел задник. Вердикт его был однозначен: мазки в области лица и складок платья были абсолютно свежими, словно кисть коснулась их лишь час назад. Однако никакого рационального объяснения он предложить не смог.
— Еще немного — и работа будет завершена, — задумчиво изрек доктор, отступая на шаг. — Художнику останется лишь поставить свою подпись. Кем бы или чем бы он ни был.
Барон стоял в глубокой задумчивости, опершись на книжную полку. Усталость минувшего дня навалилась на него свинцовой тяжестью.
— Скажи, — вдруг спросил Эванз, отводя взгляд от картины, — когда мы подъезжали, я видел палатки и каких-то людей у подножия холма. Строители?
— Археологи, — рассеянно ответил Фишбах. — Представляешь, всю жизнь считал этот холм обычной насыпью, а под ним, оказывается, древний курган. Захоронение. Неделю назад их руководитель обратился ко мне за разрешением на раскопки. Я дал добро.
— Любопытно. «Преображение портрета тоже началось около недели назад», —заметил доктор, и в его голосе прозвучала тревожная нотка.
— Едва ли это связано. Обычное совпадение, — отмахнулся барон.
— Они уже что-нибудь нашли?
— Понятия не имею. Не интересовался. Люди они приветливые, не шумят.
В этот миг бесшумно, как призрак, в дверях возник Винсент. Лицо его было бледнее обычного.
— Милорд, — доложил он, понизив голос до шепота, — в гостиной дожидается человек. Он отказывается назвать свое имя и требует немедленной аудиенции.
— В столь поздний час?! — возмутился барон. — Скажите ему, что я не принимаю. Пусть убирается вон!
— Милорд, он весьма настойчив и, кажется, не из тех, кому можно просто указать на дверь. Это человек служитель духовного культа. Монах.
— Монах? С чего вы взяли?
— Взгляните сами, милорд. У него вид пророка, явившегося возвестить конец света.
Обменявшись недоуменными взглядами, друзья в сопровождении Винсента направились в гостиную. Там, в полумраке огромного зала, освещенного лишь дрожащим пламенем камина, их ожидала высокая, неподвижная фигура, облаченная в длинную черную рясу. Глубокий капюшон полностью скрывал лицо, делая его похожим на ожившую статую с надгробия. В руке визитер держал старомодный саквояж из потертой кожи. От всей его фигуры веяло холодом и неотвратимостью рока.
— Кто вы, милейший? — спросил барон, стараясь придать голосу твердость, но чувствуя, как суеверный страх поднимается откуда-то изнутри.
— Мое имя вам ничего не скажет. Оно давно стерто из книг живых, — голос монаха был глух и низок, словно доносился из глубокого склепа.
— Быть может, вы соблаговолите снять капюшон? — вмешался доктор Эванз, безуспешно пытаясь разглядеть черты лица незнакомца.
— В этом нет ни нужды, ни времени. Его у вас почти не осталось. Я призван завершить дело, ради которого был послан в этот замок. Я — всего лишь инструмент в руках Высшей Силы, карающий меч правосудия. И у меня есть точные инструкции, как действовать, чтобы спасти Изабель.
— Какая высокопарная чушь! — прошептал Эванз на ухо барону. — Монах явно не в себе.
— Спасти? От чего?! И откуда, черт возьми, вам известно имя моей дочери?! — взорвался Фишбах. — Вы вторгаетесь в мою частную жизнь!
— От Принцессы Тьмы! — перебил его монах, и в его голосе зазвенел металл. — На ваши вопросы я отвечу позже, если будет на то воля Небес. А теперь, не мешкая ни секунды, ведите меня к портрету. Я требую!
— Точно безумец, — фыркнул доктор. — Вот моя визитка, святой отец. Запишитесь ко мне на прием, я пропишу вам микстуру.
— Постой, Мартин, — остановил его барон, глядя на монаха с внезапной смесью страха и почтения. — Полагаю, нам следует подчиниться. Этот человек знает больше, чем говорит. Дело принимает зловещий оборот.
В библиотеке монах, не дожидаясь приглашения, властным жестом потребовал снять тяжелую картину со стены и установить ее на массивный дубовый стол. Он щелкнул замками саквояжа и извлек оттуда кисти и баночки с красками, которые при тусклом свете ламп отливали странным, словно потусторонним, блеском. Не снимая капюшона, он склонился над холстом. Движения его были уверенны и быстры, как у мастера, посвятившего искусству целую жизнь. Кончиком тонкой кисти он начал выводить на шее Изабель золотую цепочку с распятием. Присутствующие завороженно следили за его работой. Тишина в библиотеке стояла такая, что было слышно, как потрескивает воск свечи. Наконец, последний мазок лег на холст, и монах отступил на шаг. Теперь на портрете красовалось четкое, ювелирно прорисованное изображение распятого Христа. Лик Спасителя был суров и скорбен. Монах, не оборачиваясь, прошептал с облегчением:
— Успел… Надеюсь, это остановит Ее. Хоть на время.
— Ловко у вас получается, — с невольным восхищением заметил барон. — Рука опытного иконописца.
— Мне приходилось расписывать храмы, своды которых помнят дыхание первых крестоносцев, — сухо ответил монах, укладывая инструменты обратно в саквояж.
— Надеюсь, вы знаете, что делаете, — скептически прокомментировал доктор Эванз, но в его голосе уже не было прежней насмешки.
Монах никак не отреагировал. Он молча отошел в тень, словно растворившись в ней. Все остальные, как загипнотизированные, приблизились к столу, вглядываясь в преобразившийся портрет. Спаситель на золотой цепи, казалось, смотрел прямо в душу каждому, кто осмеливался поднять на него взгляд.
