Таксист Николай битый час сидел в машине возле автобусной остановки, ожидая пассажиров. День выдался непогожий. Дождь лил как из ведра с самого утра, ветер сгибал деревья, и сорванные листья зелёным ковром покрывали лобовое стекло — дворники захлёбывались, но не справлялись. Воскресенье — самый прибыльный день для Николая, но ни одного клиента. Ближе к вечеру ветер разогнал мрачную завесу туч, и на горизонте на несколько минут показалось уходящее оранжевое солнце — словно прищуренный глаз, который тут же закрылся навсегда.
Николай — человек средних лет, коренастый, с натруженными руками дальнобойщика. Жил одиноко, тихо, размеренно. Долгое время он колесил по трассам вместе с напарником Митяем. Но после лихих девяностых, когда на дорогах стреляли чаще, чем сигналили, и когда ему чудом удалось остаться живым после засады под Тверью, он завязал с рейсами. Купил старенькие «Жигули» и занялся частным извозом в своём провинциальном городке. Здесь его знали, ему доверяли. Много не заработаешь, но на хлеб с колбасой хватало.
Расстроенный тем, что сегодня не удалось выручить ни рубля, он повернул ключ в замке зажигания. Машина загудела, вибрация двигателя дрожью прошла по кузову — словно та замерзла от долгого безделья. И в этот момент раздался стук в заднее стекло.
Сквозь запотевшее стекло он не сразу разглядел фигуру. Когда дверь открылась, на заднее сиденье скользнула пожилая женщина. Не села — именно скользнула, бесшумно, как тень.
— Свободен?
— Куда поедем?
— На Старое кладбище. За городом. Знаешь?
Голос — не просящий, а повелительный. Так отдаёт команды человек, привыкший, чтобы его слушались.
Николай опешил. Суеверие зашевелилось где-то под ложечкой. В ту сторону вела разбитая, неосвещённая дорога. Час туда, час обратно. Он открыл рот, чтобы отказаться, но женщина опередила:
— Плачу двойную цену. Туда и обратно, с ожиданием. Ты же ничего не заработал сегодня, Коля?
Он вздрогнул. Повернулся к ней. В полумраке салона разглядел невысокую старуху с лицом, изрезанным глубокими морщинами — такими, будто по коже прошлись осколком стекла. Голову покрывал тёмный платок, одежда — серая, невзрачная. Но больше всего поразили глаза. Маленькие, цепкие, они светились каким-то обжигающим холодом. От их взгляда хотелось закрыться, отвернуться, выскочить из машины.
«Вот ведьма», — подумал Николай и тут же почувствовал, что мысль эта пришла не от него. Словно кто-то подсказал.
— Откуда вы знаете моё имя? — спросил он осипшим голосом.
— Поехали. Уже темнеет. И никаких вопросов по дороге.
Деньги были нужны. Первый клиент за весь день. И он, выругавшись про себя, нажал на газ.
Дорога заняла больше времени, чем он рассчитывал. Город остался позади, фонари кончились, асфальт сменился разбитой грунтовкой, размокшей после дождя. Машина то и дело проваливалась в ямы, и каждый раз Николай тихо матерился. В зеркало заднего вида он видел, что старуха сидит неподвижно, вытянувшись струной, и не смотрит по сторонам. Только губы её шевелятся — беззвучно, словно читает молитву или, наоборот, заклинание.
Он ездил по этой дороге ровно один раз — десять лет назад. Тогда он провожал в последний путь Митяя, своего напарника, который перевернулся на фуре под Серпуховом. Гроб закрытый, священник косноязычный, поминки на скорую руку. Николай тогда поклялся, что будет приезжать на могилу, и не приехал ни разу. Сначала — дела, потом — лень, потом — стыдно стало. А теперь вот судьба сама привела.
Сердце сжалось. Он поглядел в зеркало — старуха спала. Или притворялась. Глаза закрыты, но веки подрагивают, как у кошки, которая видит сон.
Ещё полчаса — и машина остановилась у обветшалых кладбищенских ворот. Металлическая арка покосилась, калитка висела на одной петле. За ней — чёрные силуэты крестов и оград, уходящие в темноту.
— Приехали, — сказала старуха и открыла глаза. В них не было сонной поволоки — только ясность и сталь. — Жди здесь. И никуда не уходи, ни при каких обстоятельствах. Понял?
— А деньги?
— Получишь сполна, когда вернёмся в город. Жди.
Она вышла, хлопнула дверью — тяжело, с такой силой, что машина качнулась — и быстрым шагом направилась к воротам. Николай смотрел ей вслед, пока серая фигура не растворилась между крестами.
— Чёрт бы тебя побрал, — прошептал он и выключил двигатель.
Тишина на кладбище оказалась неполной. Она гудела — низко, тягуче, как будто земля дышала. Николай выбрался из машины, достал из багажника фонарь и монтировку — просто так, для спокойствия. Решил осмотреть колёса: дорога была убитая, лучше перестраховаться.
И тут луч фонаря выхватил беду.
Правое переднее колесо — спущено. Не просто прокол — огромный рваный порез, будто кто-то полоснул ножом. «Ничего, — подумал Николай, — я с этой ведьмы ещё за ущерб возьму». Достал домкрат, запаску, подкатил к пробитому колесу. Погода наладилась: ветер стих, тучи ушли, и над головой разверзлась бездна — чёрная, усыпанная звёздами. Луна висела низко, огромная, жёлтая, и от её света на земле не осталось теней — всё залила какая-то молочная муть.
Николай приступил к работе. Ключ накинул, начал откручивать гайки.
— Помощь требуется?
Голос — бодрый, мужской — раздался прямо за спиной. Так близко, что Николай почувствовал холодное дыхание на шее.
Он замер. Сердце ухнуло в пятки, потом подскочило к горлу. Рука сама потянулась к монтировке, но пальцы не слушались.
— От… от кого? — выдавил он, не оборачиваясь.
— От Митяя.
Монтировка выпала. Звякнула о гравий. Николай попытался встать, но ноги подкосились, и он завалился на бок. Перевернулся на спину, поднял фонарь — луч света дрожал, как у пьяного.
В пяти метрах от него стояла фигура. Мужчина, коренастый, в рваном шофёрском кителе. Лицо — бледное, смутно знакомое. Но сквозь него просвечивала кладбищенская ограда.
— Не узнаёшь? — спросила фигура. Голос — живой, насмешливый, тот самый, каким Митяй травил анекдоты в кабине фуры. — Совсем ты меня забыл, Колян. А друзей забывать нельзя. Не ходишь ко мне. Пришлось через бабу Нюру тебя звать.
— Какую бабу Нюру? — прошептал Николай. Губы онемели.
— А ты думаешь, кто к тебе в машину сел? Неважно. У неё свои дела. Главное — ты здесь.
— Какие дела могут быть в час ночи на кладбище?
— Травы собирать, — рассмеялась тень. Смех — громкий, раскатистый, тот самый, от которого когда-то в кабине звенели кружки. — У меня, Колян, день рождения скоро. Придёшь?
Николай смотрел на полупрозрачное лицо, на сквозные пальцы, на знакомую до боли родинку над губой — и понимал, что она тоже просвечивает насквозь.
— Приду, — выговорил он, еле шевеля языком.
— Вот и славно. Кстати, колесо я тебе поменял.
Тень развернулась и поплыла к воротам. Не пошла — именно поплыла, чуть покачиваясь, как отражение в мутной воде. Николай обернулся. Пробитое лежало в стороне рядом с машиной, а новое колесо установлено на месте прежнего. Домкрат был убран, гайки затянуты — мастерски, по-шофёрски.
Он не помнил, как оказался в салоне. Задыхаясь, трясущимися руками вставил ключ в замок зажигания. Повернул — тишина. Ещё раз — ноль. Третий, четвёртый, пятый — двигатель молчал, как дохлый. Николай замер, тяжело дыша, и случайно поднял глаза на зеркало заднего вида. На заднем сиденье сидела девушка. Она была прекрасна — той пугающей, нечеловеческой красотой, от которой холодеет внутри. Бледное лицо, огромные глаза — чернее ночи, волосы распущены и касаются плеч. В руках она держала букет из диких цветов: бессмертники, полынь, чей-то жёлтый горький цвет. От букета исходил резкий, сладковато-горький аромат — запах увядания и свежей могильной земли.
— Бабушка задержится, — сказала девушка голосом, похожим на шёпот сухих листьев. — Она просила не ждать. Отвезите меня в город, пожалуйста. Я её внучка.
Она поднесла букет к лицу и вдохнула — жадно, глубоко, с закрытыми глазами. Николай заметил, что одета она в тот же серый платок и тёмное пальто, что и старуха.
— Хотите вдохнуть? — спросила она, и в голосе послышалась усмешка.
Не дожидаясь ответа, она протянула букет вперёд, к его лицу. Николай хотел отшатнуться, но рука не слушалась. Аромат ударил в ноздри — сладкий, тошнотворный, липкий, как паутина. По телу прошёл озноб, перед глазами всё поплыло. Он успел увидеть, как губы девушки растянулись в улыбке — и в этой улыбке мелькнуло что-то древнее, нечеловеческое, то самое, что светилось в глазах старухи.
А потом — темнота.
Ранним утром в стекло забарабанили. Громко, настойчиво.
— Коля! Долго спать будешь?
Он вздрогнул, открыл глаза. За окном — серый рассвет, моросит мелкий дождь. Над машиной склонился встревоженный знакомый — Сергей, тоже таксист, с которым они иногда пересекались на стоянке.
— Ты чего здесь всю ночь проторчал? Я тебя вчера вечером видел, и сейчас ты здесь. С женой поссорился?
Николай огляделся. Его «Жигулёнок» стоял на том же месте, возле автобусной остановки. Заспанные люди кучковались у расписания. Маршрутка ещё не подошла.
Он выдохнул. Глубоко, с хрипом.
— Приснится же такое, — прохрипел он, вытирая лицо ладонью. — Слушай, Серёга, я, наверное, того… крышей поехал.
— Давно пора, — усмехнулся тот. — Ты бы хоть лицо умыл, зелёный весь.
Николай выбрался из машины. Ноги дрожали. Он купил сигарет, закурил — одну, вторую, третью. Докуривая четвёртую, почти успокоился и твёрдо решил: сегодня же съездить на могилу к Митяю. Купить водки, хлеба, конфет — как он любил. Поговорить. Попросить прощения.
Он вернулся в машину, повернул ключ — двигатель завёлся с пол-оборота. Уже собираясь тронуться, он машинально — и сам не понял зачем — обернулся назад.
На заднем сиденье лежал завядший букет. Полынь, бессмертники, жёлтые горькие цветы. Высохшие, сломанные, но всё ещё пахнущие — той самой сладковато-гнилостной тяжестью. Николай выскочил из машины как ошпаренный, обежал её, упал на колени перед правым передним колесом. Новое запасное колесо блестело свежей резиной. Старое, пробитое, с чудовищным рваным порезом, валялось в багажнике, куда он его не клал. С дрожащими руками он открыл бардачок, потом бумажник. Там, за водительскими правами, лежала внушительная пачка купюр — ровно двойная цена за поездку на Старое кладбище. Николай медленно закрыл бумажник, сел обратно в машину и долго смотрел на завядший букет в зеркало заднего вида. Завтра у Митяя день рождения. Он поедет. Обязательно. И цветы привезёт. Свежие.
Nomen Omen.
Николай — человек средних лет, коренастый, с натруженными руками дальнобойщика. Жил одиноко, тихо, размеренно. Долгое время он колесил по трассам вместе с напарником Митяем. Но после лихих девяностых, когда на дорогах стреляли чаще, чем сигналили, и когда ему чудом удалось остаться живым после засады под Тверью, он завязал с рейсами. Купил старенькие «Жигули» и занялся частным извозом в своём провинциальном городке. Здесь его знали, ему доверяли. Много не заработаешь, но на хлеб с колбасой хватало.
Расстроенный тем, что сегодня не удалось выручить ни рубля, он повернул ключ в замке зажигания. Машина загудела, вибрация двигателя дрожью прошла по кузову — словно та замерзла от долгого безделья. И в этот момент раздался стук в заднее стекло.
Сквозь запотевшее стекло он не сразу разглядел фигуру. Когда дверь открылась, на заднее сиденье скользнула пожилая женщина. Не села — именно скользнула, бесшумно, как тень.
— Свободен?
— Куда поедем?
— На Старое кладбище. За городом. Знаешь?
Голос — не просящий, а повелительный. Так отдаёт команды человек, привыкший, чтобы его слушались.
Николай опешил. Суеверие зашевелилось где-то под ложечкой. В ту сторону вела разбитая, неосвещённая дорога. Час туда, час обратно. Он открыл рот, чтобы отказаться, но женщина опередила:
— Плачу двойную цену. Туда и обратно, с ожиданием. Ты же ничего не заработал сегодня, Коля?
Он вздрогнул. Повернулся к ней. В полумраке салона разглядел невысокую старуху с лицом, изрезанным глубокими морщинами — такими, будто по коже прошлись осколком стекла. Голову покрывал тёмный платок, одежда — серая, невзрачная. Но больше всего поразили глаза. Маленькие, цепкие, они светились каким-то обжигающим холодом. От их взгляда хотелось закрыться, отвернуться, выскочить из машины.
«Вот ведьма», — подумал Николай и тут же почувствовал, что мысль эта пришла не от него. Словно кто-то подсказал.
— Откуда вы знаете моё имя? — спросил он осипшим голосом.
— Поехали. Уже темнеет. И никаких вопросов по дороге.
Деньги были нужны. Первый клиент за весь день. И он, выругавшись про себя, нажал на газ.
Дорога заняла больше времени, чем он рассчитывал. Город остался позади, фонари кончились, асфальт сменился разбитой грунтовкой, размокшей после дождя. Машина то и дело проваливалась в ямы, и каждый раз Николай тихо матерился. В зеркало заднего вида он видел, что старуха сидит неподвижно, вытянувшись струной, и не смотрит по сторонам. Только губы её шевелятся — беззвучно, словно читает молитву или, наоборот, заклинание.
Он ездил по этой дороге ровно один раз — десять лет назад. Тогда он провожал в последний путь Митяя, своего напарника, который перевернулся на фуре под Серпуховом. Гроб закрытый, священник косноязычный, поминки на скорую руку. Николай тогда поклялся, что будет приезжать на могилу, и не приехал ни разу. Сначала — дела, потом — лень, потом — стыдно стало. А теперь вот судьба сама привела.
Сердце сжалось. Он поглядел в зеркало — старуха спала. Или притворялась. Глаза закрыты, но веки подрагивают, как у кошки, которая видит сон.
Ещё полчаса — и машина остановилась у обветшалых кладбищенских ворот. Металлическая арка покосилась, калитка висела на одной петле. За ней — чёрные силуэты крестов и оград, уходящие в темноту.
— Приехали, — сказала старуха и открыла глаза. В них не было сонной поволоки — только ясность и сталь. — Жди здесь. И никуда не уходи, ни при каких обстоятельствах. Понял?
— А деньги?
— Получишь сполна, когда вернёмся в город. Жди.
Она вышла, хлопнула дверью — тяжело, с такой силой, что машина качнулась — и быстрым шагом направилась к воротам. Николай смотрел ей вслед, пока серая фигура не растворилась между крестами.
— Чёрт бы тебя побрал, — прошептал он и выключил двигатель.
Тишина на кладбище оказалась неполной. Она гудела — низко, тягуче, как будто земля дышала. Николай выбрался из машины, достал из багажника фонарь и монтировку — просто так, для спокойствия. Решил осмотреть колёса: дорога была убитая, лучше перестраховаться.
И тут луч фонаря выхватил беду.
Правое переднее колесо — спущено. Не просто прокол — огромный рваный порез, будто кто-то полоснул ножом. «Ничего, — подумал Николай, — я с этой ведьмы ещё за ущерб возьму». Достал домкрат, запаску, подкатил к пробитому колесу. Погода наладилась: ветер стих, тучи ушли, и над головой разверзлась бездна — чёрная, усыпанная звёздами. Луна висела низко, огромная, жёлтая, и от её света на земле не осталось теней — всё залила какая-то молочная муть.
Николай приступил к работе. Ключ накинул, начал откручивать гайки.
— Помощь требуется?
Голос — бодрый, мужской — раздался прямо за спиной. Так близко, что Николай почувствовал холодное дыхание на шее.
Он замер. Сердце ухнуло в пятки, потом подскочило к горлу. Рука сама потянулась к монтировке, но пальцы не слушались.
— От… от кого? — выдавил он, не оборачиваясь.
— От Митяя.
Монтировка выпала. Звякнула о гравий. Николай попытался встать, но ноги подкосились, и он завалился на бок. Перевернулся на спину, поднял фонарь — луч света дрожал, как у пьяного.
В пяти метрах от него стояла фигура. Мужчина, коренастый, в рваном шофёрском кителе. Лицо — бледное, смутно знакомое. Но сквозь него просвечивала кладбищенская ограда.
— Не узнаёшь? — спросила фигура. Голос — живой, насмешливый, тот самый, каким Митяй травил анекдоты в кабине фуры. — Совсем ты меня забыл, Колян. А друзей забывать нельзя. Не ходишь ко мне. Пришлось через бабу Нюру тебя звать.
— Какую бабу Нюру? — прошептал Николай. Губы онемели.
— А ты думаешь, кто к тебе в машину сел? Неважно. У неё свои дела. Главное — ты здесь.
— Какие дела могут быть в час ночи на кладбище?
— Травы собирать, — рассмеялась тень. Смех — громкий, раскатистый, тот самый, от которого когда-то в кабине звенели кружки. — У меня, Колян, день рождения скоро. Придёшь?
Николай смотрел на полупрозрачное лицо, на сквозные пальцы, на знакомую до боли родинку над губой — и понимал, что она тоже просвечивает насквозь.
— Приду, — выговорил он, еле шевеля языком.
— Вот и славно. Кстати, колесо я тебе поменял.
Тень развернулась и поплыла к воротам. Не пошла — именно поплыла, чуть покачиваясь, как отражение в мутной воде. Николай обернулся. Пробитое лежало в стороне рядом с машиной, а новое колесо установлено на месте прежнего. Домкрат был убран, гайки затянуты — мастерски, по-шофёрски.
Он не помнил, как оказался в салоне. Задыхаясь, трясущимися руками вставил ключ в замок зажигания. Повернул — тишина. Ещё раз — ноль. Третий, четвёртый, пятый — двигатель молчал, как дохлый. Николай замер, тяжело дыша, и случайно поднял глаза на зеркало заднего вида. На заднем сиденье сидела девушка. Она была прекрасна — той пугающей, нечеловеческой красотой, от которой холодеет внутри. Бледное лицо, огромные глаза — чернее ночи, волосы распущены и касаются плеч. В руках она держала букет из диких цветов: бессмертники, полынь, чей-то жёлтый горький цвет. От букета исходил резкий, сладковато-горький аромат — запах увядания и свежей могильной земли.
— Бабушка задержится, — сказала девушка голосом, похожим на шёпот сухих листьев. — Она просила не ждать. Отвезите меня в город, пожалуйста. Я её внучка.
Она поднесла букет к лицу и вдохнула — жадно, глубоко, с закрытыми глазами. Николай заметил, что одета она в тот же серый платок и тёмное пальто, что и старуха.
— Хотите вдохнуть? — спросила она, и в голосе послышалась усмешка.
Не дожидаясь ответа, она протянула букет вперёд, к его лицу. Николай хотел отшатнуться, но рука не слушалась. Аромат ударил в ноздри — сладкий, тошнотворный, липкий, как паутина. По телу прошёл озноб, перед глазами всё поплыло. Он успел увидеть, как губы девушки растянулись в улыбке — и в этой улыбке мелькнуло что-то древнее, нечеловеческое, то самое, что светилось в глазах старухи.
А потом — темнота.
Ранним утром в стекло забарабанили. Громко, настойчиво.
— Коля! Долго спать будешь?
Он вздрогнул, открыл глаза. За окном — серый рассвет, моросит мелкий дождь. Над машиной склонился встревоженный знакомый — Сергей, тоже таксист, с которым они иногда пересекались на стоянке.
— Ты чего здесь всю ночь проторчал? Я тебя вчера вечером видел, и сейчас ты здесь. С женой поссорился?
Николай огляделся. Его «Жигулёнок» стоял на том же месте, возле автобусной остановки. Заспанные люди кучковались у расписания. Маршрутка ещё не подошла.
Он выдохнул. Глубоко, с хрипом.
— Приснится же такое, — прохрипел он, вытирая лицо ладонью. — Слушай, Серёга, я, наверное, того… крышей поехал.
— Давно пора, — усмехнулся тот. — Ты бы хоть лицо умыл, зелёный весь.
Николай выбрался из машины. Ноги дрожали. Он купил сигарет, закурил — одну, вторую, третью. Докуривая четвёртую, почти успокоился и твёрдо решил: сегодня же съездить на могилу к Митяю. Купить водки, хлеба, конфет — как он любил. Поговорить. Попросить прощения.
Он вернулся в машину, повернул ключ — двигатель завёлся с пол-оборота. Уже собираясь тронуться, он машинально — и сам не понял зачем — обернулся назад.
На заднем сиденье лежал завядший букет. Полынь, бессмертники, жёлтые горькие цветы. Высохшие, сломанные, но всё ещё пахнущие — той самой сладковато-гнилостной тяжестью. Николай выскочил из машины как ошпаренный, обежал её, упал на колени перед правым передним колесом. Новое запасное колесо блестело свежей резиной. Старое, пробитое, с чудовищным рваным порезом, валялось в багажнике, куда он его не клал. С дрожащими руками он открыл бардачок, потом бумажник. Там, за водительскими правами, лежала внушительная пачка купюр — ровно двойная цена за поездку на Старое кладбище. Николай медленно закрыл бумажник, сел обратно в машину и долго смотрел на завядший букет в зеркало заднего вида. Завтра у Митяя день рождения. Он поедет. Обязательно. И цветы привезёт. Свежие.
Nomen Omen.
