Предисловие
Привет всем, друзья!
Я писала эту книгу… мне страшно сказать, сколько лет назад, начала я еще, когда училась в школе. Поэтому “Дом без любви” — это частичка моей души, хоть все и меняется. Сейчас я подвергаю ее редактуре и выкладываю. Мне очень важно ваше мнение и оценка, какими бы они ни были!!!
Это антиутопия с акцентом на запрет чувств. Задумывались ли вы, что было бы, если бы вам запретили чувствовать, любить? И ведь нашлись бы те, кто выбрал бы жизнь, полную чувств, вопреки всему.
Люблю вас и обнимаю, приятного чтения
Их руки разомкнули. Мальчик выскальзывал из чьих-то увесистых лап, бросаясь к ней. На угловатом лице девочки замерла тусклая улыбка, предвестница отчаяния. Чувствуя неизбежное, мальчик рванул из последних сил, уткнулся носом в ее хрупкие ключицы. Он не доставал ей даже до подбородка. Несоразмерно большие глаза наполнились слезами. В ее памяти навсегда осталась его прозрачно-голубая радужка, сдерживающая черную бездну зрачка. В тот день не стало низенького мальчика и костлявой высокой девочки. Вместе они смотрелись несуразно, но по-отдельности не существовали.
Я сижу, поежившись, примостившись у холодной стенки. Впрочем, за всю свою жизнь в детском доме я не встречал ничего теплого. Мои руки были заняты тем, что обманчиво согревало на пару минут. Я достал самодельный косяк и поджег зловонную бумажку. Уткнувшись в книгу с разваливающимся переплетом, вдыхал горький дым. Так, я проводил все свободное время.
— Малой, — ко мне быстро приближалось знакомое лицо. — грешно одному все скуривать. Делись, давай.
Не поднимаясь, я протянул другу объект желания.
— И не смотри на меня. Глаза у тебя, говорил же, страшно, когда ты так смотришь. — возмутился рыжий, усевшись рядом.
— Она говорила, что мои глаза напоминают кристаллы.
Но он только закатил глаза от моей абсурдной романтичности.
— Мало ли, что она говорила. Скажи, Малой. Она тебе рассказывала, что у нее есть отец?
Камень преткновения. Отец, который забрал ее. Пришел в детский дом, где нас воспитывали, как лучших граждан, и забрал. Я отрицательно помотал головой и потер вздернутый нос, который беспрерывно страдал от насморка. На лоб рассыпалась пшеничная челка.
— Не принято сейчас к людям привыкать. С чего ты взял, что она о тебе помнит? Забыла уже, наверно, живет своей жизнью, во славу нашему Спасителю. И ты себя посвятить должен, сам знаешь кому!
Мало просто сказать, что меня воротило от этих слов о Спасителе, кому все обязаны жизнью. Изо дня в день я только и слышал, что такие понятия, как дом, семья исчерпали себя. И я, наверное, ни разу не усомнился бы в нынешних устоях, но в памяти слишком ярко отпечаталась она.
— У всех есть родители. — тоненькая девочка сидела на бетонных ступеньках, шоколадные косички спускались до пола.
— Неправда! — вскочила ее пухленькая подружка. — У меня нет родителей!
Ее слова были наполнены гордостью, а рука вознеслась к солнцу. Девчонка с косичками спокойно вздохнула, будто в сотый раз объясняла простые истины.
— Не хочу тебя огорчать, но у тебя тоже есть родители. Ты не могла родиться сама, — она с улыбкой протянула блеклую книгу. — можешь почитать, это биология.
А я все это время наблюдал. Книга полетела на пол, а после была подвержена самому настоящему насилию, после которого было бы сложно реабилитироваться. Оскорбленная предложением девочка со всей силы прыгала по источнику знаний. Переплет распадался, страницы рвались, как и мое сердце. Почему-то…
Я подбежал, задыхаясь столкнул ее с книги. Чувствуя глубокую обиду, девочка со слезами убежала. А я попытался собрать воедино разбросанные серые страницы. Но понимая, что ничего не выходит, поднял взгляд на обладательницу книги.
— Не плачь. Не волнуйся, мы все склеим, соберем, свяжем.
В ответ на мою мало связную речь она рассмеялась, демонстрируя ямочки у розовых губ.
— Ты, скажи, ты не врешь? — я стеснялся, но спросил.
— О чем?
— Ну, родители у всех...
— Я не вру, Малой. — язвительно отозвалась девочка, она знала мое прозвище. Я удивился. — Сам почитай. В книгах много чего написано, что нам не рассказывают.
И я ведь тогда собрал всю книгу и принялся каждый день высасывать из нее все новую и новую информацию. Периодически приходилось искать номер нужной страницы и вставлять ее. Все, что осталось после исчезновения девочки с косичками — ее книги. У нее в комнате, которую она делила еще с тремя соседками, я откопал целую гору книг. Все запрещенные. И я читал взахлеб. Я стал ненормальным. Ненормальным по меркам общества, и принялся доставать книги у других владельцев, обменивать, воровать. Поглощая написанные на бумаге истории, я продолжал жить. Хоть чувствовал, что огонек внутри тухнет. С каждой историей, с каждым знанием о том мире, в котором еще были чувства, и они не подвергались контролю. Я рос, а вокруг ничего не менялось, ни соседи по комнате, ни преподаватели. Время остановилось, когда она покинула детдом.
Если ее забрал родной отец, значит, она единственный ребенок в малой группе. Таковы законы. Один ребенок на одну малую группу, семью, то есть. Некоторые, моего возраста, даже слова такого не знают, оно устарело. Зачем тогда он ее отдал Государству,как прилежный гражданин, если потом забрал?
Кучка детей собралась у треснувшего экрана. Плохо работающий телевизор демонстрировал всем известное худощавое лицо. Фальшиво-приветливый взгляд, таивший властную темную суть мужчины. Меня всегда воротило от Спасителя, объединившего народы. На уроках всемирной истории мы до дыр заучили историю падения мировой политики, войны, мировой экономический крах. Основная история начиналась за пять лет до моего рождения. Именно тогда возникло наше Великое Единое Государство для всех брошенных на произвол судьбы. Я еще раз посмотрел на основателя империи, и в этот момент телевизор выключили. Экран погас, а мы встали и поклонились, как делали миллионы раз. Каждый день. Каждый долбаный день.
Я уже решил, когда придет время покидать это прогнившее место, я обязательно поступлю в столицу. Именно туда ее забрал так называемый отец. Я найду ее. Во что бы то ни стало. Ведь моя жизнь должна была быть простой, как у Рыжего, который только что хлопнул по выключателю и улегся на свою кровать. Он никогда не задумывался, откуда он, он не мечтал увидеть мать, ему не интересно, есть ли у него брат или сестра. А мне — да!
И все из-за нее. Она показала мне другой мир, который прятала у себя в комнатушке. Она была изгоем в детдоме, и я сразу понял, почему, когда с ужасом обнаружил, сколько книг она хранила под кроватью. А потом исчезла. Взяла и уехала за ручку со своим папочкой, счастливая. В ту самую сказку, о которой читала. А я остался здесь, вариться в этом скверном холодном месте. Теперь, когда она познакомила меня с другой стороной человеческий отношений, она мне должна. Ведь все были рождены только для того, чтобы жить ради себя и Единого Государства, ради Спасителя. У меня сложилось четкое ощущение, что никто больше не способен на…чувства? Нет, я не думал о чувствах, я же просто…плевать.
Я решил найти ее. Вот и все. Она. Нужна. Мне.
Дребезжание колес поезда стихло, что означало приближение остановки. Я выглянул в окно, сонные глаза быстро пришли в норму, когда за стеклом возникли высокие башни, огромных масштабов здания, поверить в существование которых было сложно. Трударт таким не был…. детский дом, в котором я провел долгие 18 лет, был настолько крошечным по сравнению со столичными архитектурными сооружениями. Поежившись от утренней прохлады, я достал бордовую резиночку, снятую с ее косички в нашу последнюю встречу. И начал вращать ее вокруг пальцев, это стало успокаивающей привычкой.
Я продолжал смотреть на город, и хоть я еще не знаком ни с одним его жителем, внутри что-то сжалось. Со стороны они выглядели, будто сломанные игрушки. Ни единой эмоции на лицах, бесчувственные взгляды толпились у перехода. Некоторые ждали свое такси, другие оплачивали у автомата общественный транспорт и проходили, каждый на свое индивидуально оплаченное место. В Трударте не так, если в электричке еще есть свободный сантиметр пола — туда можно встать. А здесь, казалось бы, все для людей, город наполнен удобствами, но я почему-то ощущаю пустоту. Это особенность больших город, наверно.
Пора на выход. Я поступил в Академию, благодаря самообразованию. Подготовиться к экзаменам оказалось не так сложно, если умеешь поглощать большое количество информации, сложнее было отвечать на вопросы Государственное важности о приверженности идей, о благодарности Спасителю. Но пришлось.
Я встал, сразу ударившись головой о полку.
— Сука, — прошипел я.
Рост — мое проклятие. Местами грязную, местами порванную футболку я заправил в брюки, рассчитывая, что так будет меньше продувать. С пустыми руками покинул поезд. Ветер оказался холодным, дождь проливным. Из соседнего вагона выскочила веснушчатая девушка, с хохотом подбежала ко мне.
— Малой!
— Мэй, промокнешь.
Она улыбнулась и достала целлофановый пакет. Назвав это дождевиком, она завернула меня в такой же. Я выдохнул:
— Жаль, что нам не достались билеты рядом, но так было дешевле.
— С ума сошел, — взвизгнула она. — жалуется! Мы прибыли в столицу!
Мне бы почувствовать ее радость. Я постарался натянуть улыбку. Меня явно что-то мучало, и это началось далеко не сегодня.
— Интересно, где правительственное здание?
Я спросил очень тихо, не хотел, чтобы Мэй меня услышала.
— Вообще-то, — удивилась Мэй. — нам нужно в Академию! Зачем тебе правительство?
— Просто, — парень потер нос. — хочу своими глазами увидеть, откуда Ингвар смотрит на нас всех.
— Вот, мне не интересно! У тебя странные желания. И еще, — она толкнула меня локтем. — не называй его так здесь, только Спаситель.
— А ты не кричи, здесь не приняты эмоции.
Она стала оглядываться, стало заметно, что и Мэй почувствовала себя лишней среди каменных лиц. У нее чуть не закружилась голова, и она подняла на меня глаза.
— Я пошутил, — моя рука опустилась на ее голову. — нет здесь таких правил, точнее я не знаю, как у них тут принято. Не воспринимай все так серьезно.
И она тут же рассмеялась. Вообще-то, я был рад, что Мэй рядом со мной. Что я оказался в чуждом месте не один.
— Ненавижу очереди! — рявкнула Мэй, выглядывая в коридор.
Мы прибыли в Академию и прежде, чем заселиться, нам необходимо пройти медицинский осмотр. Конечно, вдруг мы тут все заразные.
— Тебе в ту очередь, — я положил ей руку на плечо и легким толчком развернул Мэй.
Надо просто поскорее это закончить и забыть. Я думал, что это место не может нравится мне еще меньше, но через секунду ко мне подошел незнакомец. В этой их зеленой форме Академии.
— Эта малышка занята? - плотоядным взглядом он посмотрел в сторону Мэй.
— Забудь, — я почувствовал всплеск агрессии внутри, но спокойно посмотрел на него, будто он спросил о погоде.
— Твоя?
— Слушай, — я не заметил, как близко оказался к нему, как его глаза превратились в огромные шары, как я сжал воротник его рубашки. — я не отсюда, не знаю, как у вас здесь решают вопросы. Но у нас все просто, и если я сказал забыть, ты исчезаешь.
— Приятель…
— Я тебе не приятель, — я сжал его воротник так, что он начал сипеть. — если я тебя вежливо попросил, не значит, что тебе безопасно продолжать трепать языком.
И только теперь, когда я договорил, мои руки выпустили жертву.
— У тебя проблемы с гневом, — он поправил рубашку, но на всякий пожарный отошел на пару шагов. — у нас есть штатный психолог. Сходи к ней, только запишись заранее, там за неделю, — он сделал жест рукой, будто реально прикидывает, сколько времени потребуется на очередь.
Он действительно исчез. А я остался на месте в полном непонимании. Мозгоправ? Если бы мои детдомовские услышали о том, что я ходил к какой-то женщине в уютный кабинет, чтобы жевать сопли, вместо того, чтобы смачно потрахаться с ней, пришлось бы убить кого-то, чтобы вернуть их уважение. Ладно, я видел книги по психологии… у нее. Но они мне, никого это не удивит, не нравились. А когда долистал до концепции «внутреннего ребенка», захлопнул книгу и больше не открывал. Берн, кажется, что курил тот мужик? Люди раньше реально это все изучали, мне нравится тот старый мир, но у перестроенного тоже есть плюсы. Он проще.
Я отстоял очередь, проклиная Академию за ее количество людей. Выслушав очевидные высказывания врачей о том, что у меня все в порядке, а также восклицания о большом росте и шутки о моем прозвище, я вышел из кабинета. Мне каждый раз приходилось объяснять, насколько крошечным я был лет до двенадцати. Я прокрутил магнитную карточку, на которой был обозначен номер комнаты. Во всех документах меня записали под номером. Номер 549. Они сами предложили мне выбрать цифры.
Пятьсот сорок девять. Именно столько дней я провел вне стен детского дома, когда сбежал в шестнадцать. Они искали меня полтора года. Нашли, конечно. Избили, посадили в карцер, но в личное дело не внесли. Нет, никто не заботился о моей репутации, но у детдома были бы большие неприятности. Пока они самостоятельно вели поиски и не сообщали ни в одну инстанцию о пропаже ребенка, директор детского дома молился, чтобы меня нашли живым. Ведь в ином случае пришлось бы нести ответственность за погибшего гражданина. Так что, у меня было пятьсот сорок девять дней свободы, за которые я даже готовился отсидеть в будущем. А они достались мне бесплатно. Почти бесплатно, всего одно сломанное ребро.
Имени у меня никогда не было, а в Академии таких, как я приняли с распростертыми руками. Ведь наши родители, если их можно так назвать, отказались от нас намного раньше, чем обязаны по закону. Малая группа может взять на себя ответственность и вырастить ребенка, но в восемнадцать он должен распрощаться с ней и никогда больше о ней не вспоминать. Стоит ли говорить, что многие люди отказываются от ребенка сразу после рождения, чтобы не привязываться, что, кстати, очень поощряется Государством. Многие стараются не заводить детей, а уж те, кто заводят не могут отменить свои чувства. Мне не нужна книжка по психологии, чтобы понять, что растя человечка долбаных восемнадцать лет, ты просто не можешь не прикипеть к нему. Не знаю, кем надо быть, чтобы в один день обе стороны отреклись друг от друга и пошли жить новую правильную жизнь с легким сердцем. Поэтому есть много слухов о семьях, которые остаются семьей в тайне от общества. Они продолжают любить под тотальным запретом. Кого-то ловят, и они идут по страшной статье, некоторые отцы берут на себя полную ответственность, заявляя, что заставляли поддерживать связь.
Вчера я видел, как многие абитуриенты прощались со своей малой группой возле Академии, они рыдали, обнимались. А я стоял и смотрел на — Отвали! — из размышлений меня вывел голос Мэй, благо, она всегда была звонкой, даже слегка визгливой.
Я повернулся в сторону, откуда он доносился, и тут же заприметил того парня, с которым мне казалось, мы все прояснили. Остановись.
Остановись. Нет, мои ноги уже двинулись в их сторону. Стой. Они просто исключат меня из Академии. В первый день.
Привет всем, друзья!
Я писала эту книгу… мне страшно сказать, сколько лет назад, начала я еще, когда училась в школе. Поэтому “Дом без любви” — это частичка моей души, хоть все и меняется. Сейчас я подвергаю ее редактуре и выкладываю. Мне очень важно ваше мнение и оценка, какими бы они ни были!!!
Это антиутопия с акцентом на запрет чувств. Задумывались ли вы, что было бы, если бы вам запретили чувствовать, любить? И ведь нашлись бы те, кто выбрал бы жизнь, полную чувств, вопреки всему.
Люблю вас и обнимаю, приятного чтения
ГЛАВА 1. Малой «ПЕРВАЯ ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА»
Их руки разомкнули. Мальчик выскальзывал из чьих-то увесистых лап, бросаясь к ней. На угловатом лице девочки замерла тусклая улыбка, предвестница отчаяния. Чувствуя неизбежное, мальчик рванул из последних сил, уткнулся носом в ее хрупкие ключицы. Он не доставал ей даже до подбородка. Несоразмерно большие глаза наполнились слезами. В ее памяти навсегда осталась его прозрачно-голубая радужка, сдерживающая черную бездну зрачка. В тот день не стало низенького мальчика и костлявой высокой девочки. Вместе они смотрелись несуразно, но по-отдельности не существовали.
Я сижу, поежившись, примостившись у холодной стенки. Впрочем, за всю свою жизнь в детском доме я не встречал ничего теплого. Мои руки были заняты тем, что обманчиво согревало на пару минут. Я достал самодельный косяк и поджег зловонную бумажку. Уткнувшись в книгу с разваливающимся переплетом, вдыхал горький дым. Так, я проводил все свободное время.
— Малой, — ко мне быстро приближалось знакомое лицо. — грешно одному все скуривать. Делись, давай.
Не поднимаясь, я протянул другу объект желания.
— И не смотри на меня. Глаза у тебя, говорил же, страшно, когда ты так смотришь. — возмутился рыжий, усевшись рядом.
— Она говорила, что мои глаза напоминают кристаллы.
Но он только закатил глаза от моей абсурдной романтичности.
— Мало ли, что она говорила. Скажи, Малой. Она тебе рассказывала, что у нее есть отец?
Камень преткновения. Отец, который забрал ее. Пришел в детский дом, где нас воспитывали, как лучших граждан, и забрал. Я отрицательно помотал головой и потер вздернутый нос, который беспрерывно страдал от насморка. На лоб рассыпалась пшеничная челка.
— Не принято сейчас к людям привыкать. С чего ты взял, что она о тебе помнит? Забыла уже, наверно, живет своей жизнью, во славу нашему Спасителю. И ты себя посвятить должен, сам знаешь кому!
Мало просто сказать, что меня воротило от этих слов о Спасителе, кому все обязаны жизнью. Изо дня в день я только и слышал, что такие понятия, как дом, семья исчерпали себя. И я, наверное, ни разу не усомнился бы в нынешних устоях, но в памяти слишком ярко отпечаталась она.
— У всех есть родители. — тоненькая девочка сидела на бетонных ступеньках, шоколадные косички спускались до пола.
— Неправда! — вскочила ее пухленькая подружка. — У меня нет родителей!
Ее слова были наполнены гордостью, а рука вознеслась к солнцу. Девчонка с косичками спокойно вздохнула, будто в сотый раз объясняла простые истины.
— Не хочу тебя огорчать, но у тебя тоже есть родители. Ты не могла родиться сама, — она с улыбкой протянула блеклую книгу. — можешь почитать, это биология.
А я все это время наблюдал. Книга полетела на пол, а после была подвержена самому настоящему насилию, после которого было бы сложно реабилитироваться. Оскорбленная предложением девочка со всей силы прыгала по источнику знаний. Переплет распадался, страницы рвались, как и мое сердце. Почему-то…
Я подбежал, задыхаясь столкнул ее с книги. Чувствуя глубокую обиду, девочка со слезами убежала. А я попытался собрать воедино разбросанные серые страницы. Но понимая, что ничего не выходит, поднял взгляд на обладательницу книги.
— Не плачь. Не волнуйся, мы все склеим, соберем, свяжем.
В ответ на мою мало связную речь она рассмеялась, демонстрируя ямочки у розовых губ.
— Ты, скажи, ты не врешь? — я стеснялся, но спросил.
— О чем?
— Ну, родители у всех...
— Я не вру, Малой. — язвительно отозвалась девочка, она знала мое прозвище. Я удивился. — Сам почитай. В книгах много чего написано, что нам не рассказывают.
И я ведь тогда собрал всю книгу и принялся каждый день высасывать из нее все новую и новую информацию. Периодически приходилось искать номер нужной страницы и вставлять ее. Все, что осталось после исчезновения девочки с косичками — ее книги. У нее в комнате, которую она делила еще с тремя соседками, я откопал целую гору книг. Все запрещенные. И я читал взахлеб. Я стал ненормальным. Ненормальным по меркам общества, и принялся доставать книги у других владельцев, обменивать, воровать. Поглощая написанные на бумаге истории, я продолжал жить. Хоть чувствовал, что огонек внутри тухнет. С каждой историей, с каждым знанием о том мире, в котором еще были чувства, и они не подвергались контролю. Я рос, а вокруг ничего не менялось, ни соседи по комнате, ни преподаватели. Время остановилось, когда она покинула детдом.
Если ее забрал родной отец, значит, она единственный ребенок в малой группе. Таковы законы. Один ребенок на одну малую группу, семью, то есть. Некоторые, моего возраста, даже слова такого не знают, оно устарело. Зачем тогда он ее отдал Государству,как прилежный гражданин, если потом забрал?
Кучка детей собралась у треснувшего экрана. Плохо работающий телевизор демонстрировал всем известное худощавое лицо. Фальшиво-приветливый взгляд, таивший властную темную суть мужчины. Меня всегда воротило от Спасителя, объединившего народы. На уроках всемирной истории мы до дыр заучили историю падения мировой политики, войны, мировой экономический крах. Основная история начиналась за пять лет до моего рождения. Именно тогда возникло наше Великое Единое Государство для всех брошенных на произвол судьбы. Я еще раз посмотрел на основателя империи, и в этот момент телевизор выключили. Экран погас, а мы встали и поклонились, как делали миллионы раз. Каждый день. Каждый долбаный день.
Я уже решил, когда придет время покидать это прогнившее место, я обязательно поступлю в столицу. Именно туда ее забрал так называемый отец. Я найду ее. Во что бы то ни стало. Ведь моя жизнь должна была быть простой, как у Рыжего, который только что хлопнул по выключателю и улегся на свою кровать. Он никогда не задумывался, откуда он, он не мечтал увидеть мать, ему не интересно, есть ли у него брат или сестра. А мне — да!
И все из-за нее. Она показала мне другой мир, который прятала у себя в комнатушке. Она была изгоем в детдоме, и я сразу понял, почему, когда с ужасом обнаружил, сколько книг она хранила под кроватью. А потом исчезла. Взяла и уехала за ручку со своим папочкой, счастливая. В ту самую сказку, о которой читала. А я остался здесь, вариться в этом скверном холодном месте. Теперь, когда она познакомила меня с другой стороной человеческий отношений, она мне должна. Ведь все были рождены только для того, чтобы жить ради себя и Единого Государства, ради Спасителя. У меня сложилось четкое ощущение, что никто больше не способен на…чувства? Нет, я не думал о чувствах, я же просто…плевать.
Я решил найти ее. Вот и все. Она. Нужна. Мне.
Дребезжание колес поезда стихло, что означало приближение остановки. Я выглянул в окно, сонные глаза быстро пришли в норму, когда за стеклом возникли высокие башни, огромных масштабов здания, поверить в существование которых было сложно. Трударт таким не был…. детский дом, в котором я провел долгие 18 лет, был настолько крошечным по сравнению со столичными архитектурными сооружениями. Поежившись от утренней прохлады, я достал бордовую резиночку, снятую с ее косички в нашу последнюю встречу. И начал вращать ее вокруг пальцев, это стало успокаивающей привычкой.
Я продолжал смотреть на город, и хоть я еще не знаком ни с одним его жителем, внутри что-то сжалось. Со стороны они выглядели, будто сломанные игрушки. Ни единой эмоции на лицах, бесчувственные взгляды толпились у перехода. Некоторые ждали свое такси, другие оплачивали у автомата общественный транспорт и проходили, каждый на свое индивидуально оплаченное место. В Трударте не так, если в электричке еще есть свободный сантиметр пола — туда можно встать. А здесь, казалось бы, все для людей, город наполнен удобствами, но я почему-то ощущаю пустоту. Это особенность больших город, наверно.
Пора на выход. Я поступил в Академию, благодаря самообразованию. Подготовиться к экзаменам оказалось не так сложно, если умеешь поглощать большое количество информации, сложнее было отвечать на вопросы Государственное важности о приверженности идей, о благодарности Спасителю. Но пришлось.
Я встал, сразу ударившись головой о полку.
— Сука, — прошипел я.
Рост — мое проклятие. Местами грязную, местами порванную футболку я заправил в брюки, рассчитывая, что так будет меньше продувать. С пустыми руками покинул поезд. Ветер оказался холодным, дождь проливным. Из соседнего вагона выскочила веснушчатая девушка, с хохотом подбежала ко мне.
— Малой!
— Мэй, промокнешь.
Она улыбнулась и достала целлофановый пакет. Назвав это дождевиком, она завернула меня в такой же. Я выдохнул:
— Жаль, что нам не достались билеты рядом, но так было дешевле.
— С ума сошел, — взвизгнула она. — жалуется! Мы прибыли в столицу!
Мне бы почувствовать ее радость. Я постарался натянуть улыбку. Меня явно что-то мучало, и это началось далеко не сегодня.
— Интересно, где правительственное здание?
Я спросил очень тихо, не хотел, чтобы Мэй меня услышала.
— Вообще-то, — удивилась Мэй. — нам нужно в Академию! Зачем тебе правительство?
— Просто, — парень потер нос. — хочу своими глазами увидеть, откуда Ингвар смотрит на нас всех.
— Вот, мне не интересно! У тебя странные желания. И еще, — она толкнула меня локтем. — не называй его так здесь, только Спаситель.
— А ты не кричи, здесь не приняты эмоции.
Она стала оглядываться, стало заметно, что и Мэй почувствовала себя лишней среди каменных лиц. У нее чуть не закружилась голова, и она подняла на меня глаза.
— Я пошутил, — моя рука опустилась на ее голову. — нет здесь таких правил, точнее я не знаю, как у них тут принято. Не воспринимай все так серьезно.
И она тут же рассмеялась. Вообще-то, я был рад, что Мэй рядом со мной. Что я оказался в чуждом месте не один.
*****
— Ненавижу очереди! — рявкнула Мэй, выглядывая в коридор.
Мы прибыли в Академию и прежде, чем заселиться, нам необходимо пройти медицинский осмотр. Конечно, вдруг мы тут все заразные.
— Тебе в ту очередь, — я положил ей руку на плечо и легким толчком развернул Мэй.
Надо просто поскорее это закончить и забыть. Я думал, что это место не может нравится мне еще меньше, но через секунду ко мне подошел незнакомец. В этой их зеленой форме Академии.
— Эта малышка занята? - плотоядным взглядом он посмотрел в сторону Мэй.
— Забудь, — я почувствовал всплеск агрессии внутри, но спокойно посмотрел на него, будто он спросил о погоде.
— Твоя?
— Слушай, — я не заметил, как близко оказался к нему, как его глаза превратились в огромные шары, как я сжал воротник его рубашки. — я не отсюда, не знаю, как у вас здесь решают вопросы. Но у нас все просто, и если я сказал забыть, ты исчезаешь.
— Приятель…
— Я тебе не приятель, — я сжал его воротник так, что он начал сипеть. — если я тебя вежливо попросил, не значит, что тебе безопасно продолжать трепать языком.
И только теперь, когда я договорил, мои руки выпустили жертву.
— У тебя проблемы с гневом, — он поправил рубашку, но на всякий пожарный отошел на пару шагов. — у нас есть штатный психолог. Сходи к ней, только запишись заранее, там за неделю, — он сделал жест рукой, будто реально прикидывает, сколько времени потребуется на очередь.
Он действительно исчез. А я остался на месте в полном непонимании. Мозгоправ? Если бы мои детдомовские услышали о том, что я ходил к какой-то женщине в уютный кабинет, чтобы жевать сопли, вместо того, чтобы смачно потрахаться с ней, пришлось бы убить кого-то, чтобы вернуть их уважение. Ладно, я видел книги по психологии… у нее. Но они мне, никого это не удивит, не нравились. А когда долистал до концепции «внутреннего ребенка», захлопнул книгу и больше не открывал. Берн, кажется, что курил тот мужик? Люди раньше реально это все изучали, мне нравится тот старый мир, но у перестроенного тоже есть плюсы. Он проще.
Я отстоял очередь, проклиная Академию за ее количество людей. Выслушав очевидные высказывания врачей о том, что у меня все в порядке, а также восклицания о большом росте и шутки о моем прозвище, я вышел из кабинета. Мне каждый раз приходилось объяснять, насколько крошечным я был лет до двенадцати. Я прокрутил магнитную карточку, на которой был обозначен номер комнаты. Во всех документах меня записали под номером. Номер 549. Они сами предложили мне выбрать цифры.
Пятьсот сорок девять. Именно столько дней я провел вне стен детского дома, когда сбежал в шестнадцать. Они искали меня полтора года. Нашли, конечно. Избили, посадили в карцер, но в личное дело не внесли. Нет, никто не заботился о моей репутации, но у детдома были бы большие неприятности. Пока они самостоятельно вели поиски и не сообщали ни в одну инстанцию о пропаже ребенка, директор детского дома молился, чтобы меня нашли живым. Ведь в ином случае пришлось бы нести ответственность за погибшего гражданина. Так что, у меня было пятьсот сорок девять дней свободы, за которые я даже готовился отсидеть в будущем. А они достались мне бесплатно. Почти бесплатно, всего одно сломанное ребро.
Имени у меня никогда не было, а в Академии таких, как я приняли с распростертыми руками. Ведь наши родители, если их можно так назвать, отказались от нас намного раньше, чем обязаны по закону. Малая группа может взять на себя ответственность и вырастить ребенка, но в восемнадцать он должен распрощаться с ней и никогда больше о ней не вспоминать. Стоит ли говорить, что многие люди отказываются от ребенка сразу после рождения, чтобы не привязываться, что, кстати, очень поощряется Государством. Многие стараются не заводить детей, а уж те, кто заводят не могут отменить свои чувства. Мне не нужна книжка по психологии, чтобы понять, что растя человечка долбаных восемнадцать лет, ты просто не можешь не прикипеть к нему. Не знаю, кем надо быть, чтобы в один день обе стороны отреклись друг от друга и пошли жить новую правильную жизнь с легким сердцем. Поэтому есть много слухов о семьях, которые остаются семьей в тайне от общества. Они продолжают любить под тотальным запретом. Кого-то ловят, и они идут по страшной статье, некоторые отцы берут на себя полную ответственность, заявляя, что заставляли поддерживать связь.
Вчера я видел, как многие абитуриенты прощались со своей малой группой возле Академии, они рыдали, обнимались. А я стоял и смотрел на — Отвали! — из размышлений меня вывел голос Мэй, благо, она всегда была звонкой, даже слегка визгливой.
Я повернулся в сторону, откуда он доносился, и тут же заприметил того парня, с которым мне казалось, мы все прояснили. Остановись.
Остановись. Нет, мои ноги уже двинулись в их сторону. Стой. Они просто исключат меня из Академии. В первый день.
