Лучше погибнуть под мечом, чем ждать вот так!
И еще, главное – надо успеть победить!
Надо успеть, иначе будет поздно! Даже под рушащимися небесами не позволить врагу захватить родной город. А уж потом - хоть трава не расти, пусть рушатся проклятые небеса. Но сначала - надо победить!
На городской стене яростно бьется герой, забыв обо всем в безумии боя. Настоящий герой! В сверкающих доспехах, огромный, могучий, мускулы вспухли буграми, звериный оскал застыл на лице, меч рубит без устали, сверкая молнией в руках. Главное - успеть победить! Эмешу кажется - вот это он сейчас бьется на стене, это его последний бой, и отступать некуда.
Он успеет. Даже сейчас, когда черные тучи накрыли их с головой. Успеет победить! Сердце захлестывает бешеная ярость героя. Успеть!
Победить!
Ведь он всемогущ!
Да! Он всемогущ! Человек, ставший богом, бог ставший человеком – он может все!
Очень хотелось остановиться, повернуть назад, отказаться. Но только выбора давно уже нет, он сделал свой выбор, поздно бояться. Но страшно, очень страшно. Если он сможет – это будет навсегда.
Пусть будет! Давай! Время не ждет. Надо еще успеть победить!
Пусть падает небо и трещит земля, он успеет!
Герой на стене весь в крови, сейчас упадет, будет поздно, черные тучи накроют его, поглотят навсегда. Город падет.
- Убирайтесь прочь! – кричит сияющий герой, срывая голос.
- Убирайтесь прочь! – шепчет он, и слова эхом отдаются в каждом уголке мира, словно серебряный перезвон бубенцов.
И вслед за серебряным звоном целая минута беспросветной глухой тишины, от которой закладывает уши.
Он может все!
Бабочки в нерешительности застыли в небесах, хлопая крыльями. Он прогоняет их? Куда?
Нет, не так!
Он – это весь мир. И весь мир это он. Весь, без остатка. Даже эти черные осколки небес, даже бабочки – это тоже он, и он принимает их как часть себя, протягивает им руки. Идите ко мне! Не бойтесь, я не обижу.
Я принимаю вас!
И они идут.
В грудь ударяет рокочущая волна - это новая сила обрушивается на него, ломая кости, сминая, грозя вывернуть наизнанку. Он больше не человек. Он – весь этот мир, от края до края. Он принимает весь мир, целиком, и мир в ответ принимает его. Они дышат вместе, одним дыханьем, мир с ним, и он с миром. Он – это весь мир, и весь мир – это он. Одно. Не разделить.
* * *
Он метался и кричал от боли, его тело разрывалось на части, распадалось на тысячи кусков. Он видел это, но сделать что-то было уже выше его сил. Он знал лишь одно – нельзя отступать. Если он потеряет сознание - значит, конец, он не сможет сохранить свой разум, превратится в дикого зверя, воистину всемогущего, но зверя. Сила без разума сметет все на своем пути, разнесет в щепки весь мир.
Разум и сердце сохранить… человеческое сердце… и тогда…
Уже все равно, что будет тогда, потому что для него это тогда никогда не настанет, но он просто обязан сделать все, что может теперь.
Боль и ужас.
Это больше не сон, это на самом деле. Его мозг одновременно пронзили, словно острые стрелы, тысячи слов, он слышал каждую мысль, он чувствовал каждый вздох каждого живого существа на земле. И думал, что сойдет с ума, ибо человеческий разум не может вместить все это.
Он бился в судороге и выл от боли, и не было сил терпеть. Но бежать некуда, кругом только бесконечный ослепительный свет. Мир раздирал его на части, пытаясь впитать, войти внутрь, раствориться и растворить.
Боль и ужас. Ужас и боль.
Еще немного, и от него самого не останется и следа, он полностью исчезнет в этом свете, сознание разорвется, и тысячи глупых людей растащат его на части.
Он кричал, но слышал лишь их крики.
* * *
И был свет, и была тьма, и был огонь, и был лед. И дрожала земля, и звезды сыпались с небес.
* * *
Человек, бывший богом. Бог, бывший человеком. Всемогущий.
Кто он теперь?
* * *
Потом все затихло и тишина была хрупкой, словно дыхание младенца, ласковой, словно руки матери. Боли больше не было, был лишь покой.
Он победил? Успел?
Он лежал навзничь, на земле, и смотрел в небеса. Небеса бездонны, бесконечны, и нет конца и края этой уходящей в небытие синеве, пронизанной солнцем, где носятся ласточки, задевая вечность тонким крылом. И солнце – далекая, пышущая жаром звезда, и звезды – больше не огоньки на хрустальной тверди, их не достать рукой, до них тысячи-тысяч миль…
Его мир – реальный мир. И он стал частью этого мира, и мир стал частью его самого. Каждое дуновение ветра, каждая птичья трель, каждый людской вздох отдавались эхом в его сердце, не мешая друг-другу, не замутняя разум. Возможно ли? Пожалуй, он уже совсем не человек… почти…
Это навсегда.
Вечность приблизилась, взяла за руку, обняла его, заглянула в глаза. А глаза у вечности… он впервые увидел ее глаза.
Поздно бояться.
Он принял вечность, обнял ее, поцеловал в губы… и она осталась. Навсегда. Его вечность. Его. Кто другой бы посмел?
И нет ей конца.
9
Как это было?
Тизкар лежал на спине, уставившись в небо, и пытался вспомнить, осознать, но мысли только неразборчиво гудели в голове.
- Мы победили? Да? – язык слушался плохо.
- Победили, - глухо подтвердил голос, откуда-то издалека. - Ты победил, царь, войска Урушпака разгромлены. Ты герой.
Герой устало скривился.
Они победили… а небо…
Небо.
Он лежал навзничь на земле и смотрел в небо, бездонное, бесконечное, и нет конца и края этой уходящей в небытие синеве, пронизанной солнцем. Лохматые облака лениво плыли куда-то по своим делам, а в облаках носились ласточки, задевая вечность тонким крылом.
Они все-таки победили.
Люди потихоньку вставали, приходили в себя, искали своих. Люди устало бродили среди живых и мертвых, врагов и друзей. Люди выиграли эту битву, и те и другие – выиграли. Успели. Теперь можно просто жить. Люди радовались, и люди плакали… И Тизкар долго стоял над трупом стрелка, пронзенного копьем насквозь, долго искал Мелама, и не нашел. И горели всю ночь погребальные костры.
И Этана всю ночь обнимал жену, не веря, что все позади, и не мог уснуть, слушал, как сын тихо ворочается в колыбельке. И звонко трещали цикады за окном, мерцали далекие звезды…
Много еще будет всего – новые войны, новые победы. И снова засеют поля, и снова соберут урожай, и овцы будут бродить среди маков в степи. Желтые звездочки гусиного лука и горицвета рассыплются по бескрайним полям, и могучие кедры будут гудеть на ветру.
Много будет.
Скоро заделают выщерблены на Аннумгунских стенах, сложат доспехи, повесят на стену мечи, помянут мертвых. Воспоют и забудут. Лишь старики вечерами станут рассказывать детям о далекой войне… Человеческая память коротка, как короток век. Забудут даже богов, ибо боги ушли.
А люди остались.
Люди разошлись по своим домам, по своим делам, потихоньку примерили на себя новый мир, заглянули в самые дальние уголки, и мир оказался куда больше, чем им казалось. Так всегда бывает, когда кончается детство, и уютный дворик у дома перестает казаться огромным миром. Дети вырастают…
Однажды, наверно, они расправят крылья и полетят к звездам…
Возможно, однажды сами будут играть в игры…
* * *
И солнце коснулось тонким лучом края небес на востоке.
И начался новый день.
* * *
Если кто скажет горе сей: «Поднимись и ввергнись в море», — и не усомнится в сердце своём, а поверит, что сбудется по словам его, — будет ему, что ни скажет.
Марк 11:23
Ленка, закусив губу, старательно запихивала в вазу целую охапку хризантем.
- Привет, солнышко, как прошел день?
- Хорошо, - улыбнулась она, подставляя щечку для поцелуя.
- Как папа?
- Да ничего, он там, на веранде сидит, чай пьет. Хочешь, сходи пока к нему, а я сейчас.
Атт привычно располагался в большом плетеном кресле у стола, ноги заботливо укрыты теплым пледом, руки заметно трясутся, когда он подносит чашку ко рту, щеки запали, нос слегка заострился. И только в по-прежнему ясных, голубых глазах плещется беззаботно-высокое небо.
- Димочка, проходи, садись, - улыбается Атт, - наливай себе чайку. Вон там печенье бери, Лена сама пекла – вкусное, с орешками.
Дима кивает, пододвигает поближе высокий стул. Печенье и правда вкусное, не зря вчера Ленка пять раз за день звонила, чтобы по дороге домой он не забыл зайти в магазин, купить грецких орехов и муки. Потом до ночи крутилась у плиты, а он, довольный, сидел рядом, слушая Ленкину болтовню. Она так изменилась с тех пор, стала тихой, домашней… уже два года как его жена. К отцу езди вместе, каждые выходные… сегодня, правда, он чуть задержался.
- А я вчера у Эмеша был, вино пили, - хвастается Атт, все так же счастливо улыбаясь чему-то своему, глядя вдаль, - у них там сейчас знаешь какое вино, из-за моря, с хайдарских виноградников…
- Опять эти сны ему снятся, - тихонько говорит Лена, садясь рядом, - не знаю, верить ли…
Она тоже улыбается, только грустно. Как тогда - светлые волосы собраны в хвост, голубые джинсы и маечка… нет, полосатый свитер с оленями, сейчас холодно.
- Ты думаешь, для нас это было правдой, Аик, или то же только сном?
Она вздрагивает, в глазах, кажется, сверкают слезы… Пусть бы лучше - лишь сном.
* * *
- Вон какой у меня парень растет! Герой! – Тизкар подхватил визжащего от восторга малыша на руки, подкинул в воздух, потом поймав, потрепал по белобрысой голове.
- Герой! Хорошим царем будет, весь в отца, - согласился Этана, ухмыляясь в бороду.
Пятилетний мальчишка, размахивая деревянным мечом, гонял по двору здоровенного петуха с уже изрядно пощипанным хвостом, петух отчаянно хлопал крыльями и не сдавался. Его, этого мальчишку, когда-то нашли в корзине у реки, новорожденного, красного, заходящегося от крика. Пригляделись, отнесли царю. Тизкар тоже пригляделся, и ахнул.
- А что, моя-то все равно только девок рожает, мальчиков никак, - станет объяснять потом, то ли оправдываясь, то ли просто недоговаривая чего-то важного. – Вот и усыновил, пусть будет наследник. У царя должен быть наследник.
У царя должен быть наследник. Вот он какой, невысокий коренастый парень с пронзительным взглядом голубых, ясных, словно весеннее небо, глаз. Одного только взгляда этих глаз достаточно, чтобы все поверили – наследник, хорошим царем будет. А белобрысый – так это в мать.
Тизкар любил его, как родного.
А еще Тизкар любил гулять по высокой Аннумгунской стене - отсюда открывался самый лучший вид на море, отсюда можно увидеть его целиком - изумрудно-зеленое, вскипающие у пристани пенной волной, чистым кобальтом уходящее в горизонт.
Недавно из-за горизонта приплыли торговые корабли, важные заморские купцы-хайдары разинув рты восхищались величием Аннумгуна, и наперебой предлагали товары, один другого чудесней. Оказалось, за морем есть большая земля, до нее всего пять дней пути, при попутном ветре.
За песками Бехреша тоже скоро открылась неведомая страна – бескрайние, наполненные зноем саванны и люди, с обожженной солнцем кожей. Степи Кузуна уходили далеко на восток, теряясь в туманной дали, и даже костистые хребты Унхареша перестали быть краем света.
Мир стремительно расходился ввысь и вширь, расплеснувшись морями, раскинувшись лесами, взмыв под самые небеса снежными пиками гор, а в небесах, почти на недосягаемой высоте, носились ласточки, радуясь нежданной свободе.
* * *
- Как тебя звали, Сар, там, в другой жизни.
- А была ли она?
Алый дракон на борту поводит ушами, прислушивается, косит единственным глазом.
- Может, и не было.
Только белоснежная галька шуршит у ног.
Стражи Ишме-Шмаша
(рассказ)
Дзинь-дин-динь. Динь-дзинь-дин-динь. Дзинь.
Бубенчики дрожат за спиной, всё дальше, всё тише.
Оборачиваться нельзя.
Останавливаться нельзя.
Разговаривать нельзя.
Только идти вперёд, слушая, как ветер осторожно перебирает натянутые струны. Вон, до того дерева у черты. Уже скоро. Осталось двадцать шагов.
Кудда идёт рядом, чуть впереди. Мальчишка совсем. Ему ведь до судороги хочется рвануться вперёд, добраться, добежать, скорей! Но торопиться нельзя. И я вижу его прямую напряжённую спину, костлявые лопатки почти сошлись у выпирающего хребта, гордо вывернув плечи. Он едва держится, но держится достойно. А ноги уже не гнуться, с трудом делая шаг… ещё шаг. Ничего. Уже почти всё позади. На сегодня мы свою работу выполнили.
А потом он привыкнет.
Я же привык.
Все привыкают.
Первый раз всем страшно.
Десять шагов. Налетевший ветер бьёт в спину волной липкого, потного холода, далёкий рокот и низкий утробный рёв, словно из-под земли. Не оборачиваться.
Не оборачиваться, Кудда! Ты же знаешь – нельзя! Уже скоро…
Воот… Молодец, мальчик, не останавливайся, иди. Иди. Сейчас это уже не наш зверь. Нас сменили.
Иди.
Переступив чёрту, он падёт на колени, всхлипывает, уткнувшись лицом в ладони, его трясёт, и, кажется, сейчас вывернет наизнанку.
Ничего, сейчас всё пройдёт. Так бывает. Ты храбрый, Кудда.
Я с наслаждением стаскиваю рубаху, царапающую жёсткой коркой, пропитанную насквозь острым запахом золы и крови. Принимаюсь привычно соскабливать бурую глину, она отходит пластами, словно старая кожа, осыпается пылью. Иногда кажется, что другой кожи у меня и нет, и сейчас я отдеру всё, до костей. Но это не страшно. Долго… Хочется спать.
Отскоблить, оттереть песком.
Искупаться бы, смыть всё это. И я, так же привычно, с завистью, гляжу на быстрый ручей, что бежит чуть поодаль, между камней. Сверкающий, беззаботно прозрачный, полный прохладой и вечерним солнцем. Искупаться бы! Иль хоть ладонь ненадолго подставить быстрой упругой струе, ощутить…
Нельзя.
Ручей берёт своё начало в горах, бежит через ущелье духов. Он несёт смерть. Нельзя. Здесь воду берут из другой маленькой, заросшей речушки. Смерть…
Да мы и сами всё равно, что мёртвые сейчас. До утра, до восхода – мёртвые. Сейчас нам нельзя в мир живых.
Кудда жадно пьёт из кувшина нагретую солнцем воду, поднимает дрожащими руками, запрокидывает. Ведь всё выпьет сейчас, а больше нет… Ладно, ничего. Он первый раз, ему можно, а я до утра потерплю. Смотрю, как последняя капля влаги исчезает, как мальчишка блаженно вздыхает, жмурится, понемногу приходя в себя. Не удержавшись, облизываю пересохшие губы, Кудда смотрит на меня, и только сейчас понимает, что сделал. Я устало пожимаю плечами – ничего…
И вытягиваюсь под деревом во весь рост, закрываю глаза.
Долго лежу, сон не идёт, хоть я и не спал больше суток – там, за чертой, спать нельзя. А тут отчего-то не хочется. Ничего не хочется. Жизнь уходит, отворачивается от меня, перестаёт замечать. Говорят, со стражами это бывает. Когда ты слишком часто мёртвый – даже смерть перестаёт замечать тебя. Я видел таких, они больше ни там, ни там. Я не хочу!
Но хуже всего, что с каждым днём мне всё больше плевать.
Кудда давно свернулся калачиком под деревом и тихо сопит, лишь иногда вздрагивая во сне. Здоровый живой сон, полный ярких грёз. Я немного завидую ему. Это хорошо, что завидую.
Лежу, смотрю в небо. А небо смотрит на меня мириадами звёзд. Рогатый месяц-Кунан блестит серебряным боком, неспешно прогуливаясь из края в край. Он тоже видит меня. А ещё, со своей вышины, он видит Аннумгун, и море, тихонько шуршащее галькой у городских стен. Море… Я закрываю глаза, слушаю далёкий плеск волны.
И еще, главное – надо успеть победить!
Надо успеть, иначе будет поздно! Даже под рушащимися небесами не позволить врагу захватить родной город. А уж потом - хоть трава не расти, пусть рушатся проклятые небеса. Но сначала - надо победить!
На городской стене яростно бьется герой, забыв обо всем в безумии боя. Настоящий герой! В сверкающих доспехах, огромный, могучий, мускулы вспухли буграми, звериный оскал застыл на лице, меч рубит без устали, сверкая молнией в руках. Главное - успеть победить! Эмешу кажется - вот это он сейчас бьется на стене, это его последний бой, и отступать некуда.
Он успеет. Даже сейчас, когда черные тучи накрыли их с головой. Успеет победить! Сердце захлестывает бешеная ярость героя. Успеть!
Победить!
Ведь он всемогущ!
Да! Он всемогущ! Человек, ставший богом, бог ставший человеком – он может все!
Очень хотелось остановиться, повернуть назад, отказаться. Но только выбора давно уже нет, он сделал свой выбор, поздно бояться. Но страшно, очень страшно. Если он сможет – это будет навсегда.
Пусть будет! Давай! Время не ждет. Надо еще успеть победить!
Пусть падает небо и трещит земля, он успеет!
Герой на стене весь в крови, сейчас упадет, будет поздно, черные тучи накроют его, поглотят навсегда. Город падет.
- Убирайтесь прочь! – кричит сияющий герой, срывая голос.
- Убирайтесь прочь! – шепчет он, и слова эхом отдаются в каждом уголке мира, словно серебряный перезвон бубенцов.
И вслед за серебряным звоном целая минута беспросветной глухой тишины, от которой закладывает уши.
Он может все!
Бабочки в нерешительности застыли в небесах, хлопая крыльями. Он прогоняет их? Куда?
Нет, не так!
Он – это весь мир. И весь мир это он. Весь, без остатка. Даже эти черные осколки небес, даже бабочки – это тоже он, и он принимает их как часть себя, протягивает им руки. Идите ко мне! Не бойтесь, я не обижу.
Я принимаю вас!
И они идут.
В грудь ударяет рокочущая волна - это новая сила обрушивается на него, ломая кости, сминая, грозя вывернуть наизнанку. Он больше не человек. Он – весь этот мир, от края до края. Он принимает весь мир, целиком, и мир в ответ принимает его. Они дышат вместе, одним дыханьем, мир с ним, и он с миром. Он – это весь мир, и весь мир – это он. Одно. Не разделить.
* * *
Он метался и кричал от боли, его тело разрывалось на части, распадалось на тысячи кусков. Он видел это, но сделать что-то было уже выше его сил. Он знал лишь одно – нельзя отступать. Если он потеряет сознание - значит, конец, он не сможет сохранить свой разум, превратится в дикого зверя, воистину всемогущего, но зверя. Сила без разума сметет все на своем пути, разнесет в щепки весь мир.
Разум и сердце сохранить… человеческое сердце… и тогда…
Уже все равно, что будет тогда, потому что для него это тогда никогда не настанет, но он просто обязан сделать все, что может теперь.
Боль и ужас.
Это больше не сон, это на самом деле. Его мозг одновременно пронзили, словно острые стрелы, тысячи слов, он слышал каждую мысль, он чувствовал каждый вздох каждого живого существа на земле. И думал, что сойдет с ума, ибо человеческий разум не может вместить все это.
Он бился в судороге и выл от боли, и не было сил терпеть. Но бежать некуда, кругом только бесконечный ослепительный свет. Мир раздирал его на части, пытаясь впитать, войти внутрь, раствориться и растворить.
Боль и ужас. Ужас и боль.
Еще немного, и от него самого не останется и следа, он полностью исчезнет в этом свете, сознание разорвется, и тысячи глупых людей растащат его на части.
Он кричал, но слышал лишь их крики.
* * *
И был свет, и была тьма, и был огонь, и был лед. И дрожала земля, и звезды сыпались с небес.
* * *
Человек, бывший богом. Бог, бывший человеком. Всемогущий.
Кто он теперь?
* * *
Потом все затихло и тишина была хрупкой, словно дыхание младенца, ласковой, словно руки матери. Боли больше не было, был лишь покой.
Он победил? Успел?
Он лежал навзничь, на земле, и смотрел в небеса. Небеса бездонны, бесконечны, и нет конца и края этой уходящей в небытие синеве, пронизанной солнцем, где носятся ласточки, задевая вечность тонким крылом. И солнце – далекая, пышущая жаром звезда, и звезды – больше не огоньки на хрустальной тверди, их не достать рукой, до них тысячи-тысяч миль…
Его мир – реальный мир. И он стал частью этого мира, и мир стал частью его самого. Каждое дуновение ветра, каждая птичья трель, каждый людской вздох отдавались эхом в его сердце, не мешая друг-другу, не замутняя разум. Возможно ли? Пожалуй, он уже совсем не человек… почти…
Это навсегда.
Вечность приблизилась, взяла за руку, обняла его, заглянула в глаза. А глаза у вечности… он впервые увидел ее глаза.
Поздно бояться.
Он принял вечность, обнял ее, поцеловал в губы… и она осталась. Навсегда. Его вечность. Его. Кто другой бы посмел?
И нет ей конца.
9
Как это было?
Тизкар лежал на спине, уставившись в небо, и пытался вспомнить, осознать, но мысли только неразборчиво гудели в голове.
- Мы победили? Да? – язык слушался плохо.
- Победили, - глухо подтвердил голос, откуда-то издалека. - Ты победил, царь, войска Урушпака разгромлены. Ты герой.
Герой устало скривился.
Они победили… а небо…
Небо.
Он лежал навзничь на земле и смотрел в небо, бездонное, бесконечное, и нет конца и края этой уходящей в небытие синеве, пронизанной солнцем. Лохматые облака лениво плыли куда-то по своим делам, а в облаках носились ласточки, задевая вечность тонким крылом.
Они все-таки победили.
Люди потихоньку вставали, приходили в себя, искали своих. Люди устало бродили среди живых и мертвых, врагов и друзей. Люди выиграли эту битву, и те и другие – выиграли. Успели. Теперь можно просто жить. Люди радовались, и люди плакали… И Тизкар долго стоял над трупом стрелка, пронзенного копьем насквозь, долго искал Мелама, и не нашел. И горели всю ночь погребальные костры.
И Этана всю ночь обнимал жену, не веря, что все позади, и не мог уснуть, слушал, как сын тихо ворочается в колыбельке. И звонко трещали цикады за окном, мерцали далекие звезды…
Много еще будет всего – новые войны, новые победы. И снова засеют поля, и снова соберут урожай, и овцы будут бродить среди маков в степи. Желтые звездочки гусиного лука и горицвета рассыплются по бескрайним полям, и могучие кедры будут гудеть на ветру.
Много будет.
Скоро заделают выщерблены на Аннумгунских стенах, сложат доспехи, повесят на стену мечи, помянут мертвых. Воспоют и забудут. Лишь старики вечерами станут рассказывать детям о далекой войне… Человеческая память коротка, как короток век. Забудут даже богов, ибо боги ушли.
А люди остались.
Люди разошлись по своим домам, по своим делам, потихоньку примерили на себя новый мир, заглянули в самые дальние уголки, и мир оказался куда больше, чем им казалось. Так всегда бывает, когда кончается детство, и уютный дворик у дома перестает казаться огромным миром. Дети вырастают…
Однажды, наверно, они расправят крылья и полетят к звездам…
Возможно, однажды сами будут играть в игры…
* * *
И солнце коснулось тонким лучом края небес на востоке.
И начался новый день.
* * *
Если кто скажет горе сей: «Поднимись и ввергнись в море», — и не усомнится в сердце своём, а поверит, что сбудется по словам его, — будет ему, что ни скажет.
Марк 11:23
Эпилог
Ленка, закусив губу, старательно запихивала в вазу целую охапку хризантем.
- Привет, солнышко, как прошел день?
- Хорошо, - улыбнулась она, подставляя щечку для поцелуя.
- Как папа?
- Да ничего, он там, на веранде сидит, чай пьет. Хочешь, сходи пока к нему, а я сейчас.
Атт привычно располагался в большом плетеном кресле у стола, ноги заботливо укрыты теплым пледом, руки заметно трясутся, когда он подносит чашку ко рту, щеки запали, нос слегка заострился. И только в по-прежнему ясных, голубых глазах плещется беззаботно-высокое небо.
- Димочка, проходи, садись, - улыбается Атт, - наливай себе чайку. Вон там печенье бери, Лена сама пекла – вкусное, с орешками.
Дима кивает, пододвигает поближе высокий стул. Печенье и правда вкусное, не зря вчера Ленка пять раз за день звонила, чтобы по дороге домой он не забыл зайти в магазин, купить грецких орехов и муки. Потом до ночи крутилась у плиты, а он, довольный, сидел рядом, слушая Ленкину болтовню. Она так изменилась с тех пор, стала тихой, домашней… уже два года как его жена. К отцу езди вместе, каждые выходные… сегодня, правда, он чуть задержался.
- А я вчера у Эмеша был, вино пили, - хвастается Атт, все так же счастливо улыбаясь чему-то своему, глядя вдаль, - у них там сейчас знаешь какое вино, из-за моря, с хайдарских виноградников…
- Опять эти сны ему снятся, - тихонько говорит Лена, садясь рядом, - не знаю, верить ли…
Она тоже улыбается, только грустно. Как тогда - светлые волосы собраны в хвост, голубые джинсы и маечка… нет, полосатый свитер с оленями, сейчас холодно.
- Ты думаешь, для нас это было правдой, Аик, или то же только сном?
Она вздрагивает, в глазах, кажется, сверкают слезы… Пусть бы лучше - лишь сном.
* * *
- Вон какой у меня парень растет! Герой! – Тизкар подхватил визжащего от восторга малыша на руки, подкинул в воздух, потом поймав, потрепал по белобрысой голове.
- Герой! Хорошим царем будет, весь в отца, - согласился Этана, ухмыляясь в бороду.
Пятилетний мальчишка, размахивая деревянным мечом, гонял по двору здоровенного петуха с уже изрядно пощипанным хвостом, петух отчаянно хлопал крыльями и не сдавался. Его, этого мальчишку, когда-то нашли в корзине у реки, новорожденного, красного, заходящегося от крика. Пригляделись, отнесли царю. Тизкар тоже пригляделся, и ахнул.
- А что, моя-то все равно только девок рожает, мальчиков никак, - станет объяснять потом, то ли оправдываясь, то ли просто недоговаривая чего-то важного. – Вот и усыновил, пусть будет наследник. У царя должен быть наследник.
У царя должен быть наследник. Вот он какой, невысокий коренастый парень с пронзительным взглядом голубых, ясных, словно весеннее небо, глаз. Одного только взгляда этих глаз достаточно, чтобы все поверили – наследник, хорошим царем будет. А белобрысый – так это в мать.
Тизкар любил его, как родного.
А еще Тизкар любил гулять по высокой Аннумгунской стене - отсюда открывался самый лучший вид на море, отсюда можно увидеть его целиком - изумрудно-зеленое, вскипающие у пристани пенной волной, чистым кобальтом уходящее в горизонт.
Недавно из-за горизонта приплыли торговые корабли, важные заморские купцы-хайдары разинув рты восхищались величием Аннумгуна, и наперебой предлагали товары, один другого чудесней. Оказалось, за морем есть большая земля, до нее всего пять дней пути, при попутном ветре.
За песками Бехреша тоже скоро открылась неведомая страна – бескрайние, наполненные зноем саванны и люди, с обожженной солнцем кожей. Степи Кузуна уходили далеко на восток, теряясь в туманной дали, и даже костистые хребты Унхареша перестали быть краем света.
Мир стремительно расходился ввысь и вширь, расплеснувшись морями, раскинувшись лесами, взмыв под самые небеса снежными пиками гор, а в небесах, почти на недосягаемой высоте, носились ласточки, радуясь нежданной свободе.
* * *
- Как тебя звали, Сар, там, в другой жизни.
- А была ли она?
Алый дракон на борту поводит ушами, прислушивается, косит единственным глазом.
- Может, и не было.
Только белоснежная галька шуршит у ног.
Стражи Ишме-Шмаша
(рассказ)
Дзинь-дин-динь. Динь-дзинь-дин-динь. Дзинь.
Бубенчики дрожат за спиной, всё дальше, всё тише.
Оборачиваться нельзя.
Останавливаться нельзя.
Разговаривать нельзя.
Только идти вперёд, слушая, как ветер осторожно перебирает натянутые струны. Вон, до того дерева у черты. Уже скоро. Осталось двадцать шагов.
Кудда идёт рядом, чуть впереди. Мальчишка совсем. Ему ведь до судороги хочется рвануться вперёд, добраться, добежать, скорей! Но торопиться нельзя. И я вижу его прямую напряжённую спину, костлявые лопатки почти сошлись у выпирающего хребта, гордо вывернув плечи. Он едва держится, но держится достойно. А ноги уже не гнуться, с трудом делая шаг… ещё шаг. Ничего. Уже почти всё позади. На сегодня мы свою работу выполнили.
А потом он привыкнет.
Я же привык.
Все привыкают.
Первый раз всем страшно.
Десять шагов. Налетевший ветер бьёт в спину волной липкого, потного холода, далёкий рокот и низкий утробный рёв, словно из-под земли. Не оборачиваться.
Не оборачиваться, Кудда! Ты же знаешь – нельзя! Уже скоро…
Воот… Молодец, мальчик, не останавливайся, иди. Иди. Сейчас это уже не наш зверь. Нас сменили.
Иди.
Переступив чёрту, он падёт на колени, всхлипывает, уткнувшись лицом в ладони, его трясёт, и, кажется, сейчас вывернет наизнанку.
Ничего, сейчас всё пройдёт. Так бывает. Ты храбрый, Кудда.
Я с наслаждением стаскиваю рубаху, царапающую жёсткой коркой, пропитанную насквозь острым запахом золы и крови. Принимаюсь привычно соскабливать бурую глину, она отходит пластами, словно старая кожа, осыпается пылью. Иногда кажется, что другой кожи у меня и нет, и сейчас я отдеру всё, до костей. Но это не страшно. Долго… Хочется спать.
Отскоблить, оттереть песком.
Искупаться бы, смыть всё это. И я, так же привычно, с завистью, гляжу на быстрый ручей, что бежит чуть поодаль, между камней. Сверкающий, беззаботно прозрачный, полный прохладой и вечерним солнцем. Искупаться бы! Иль хоть ладонь ненадолго подставить быстрой упругой струе, ощутить…
Нельзя.
Ручей берёт своё начало в горах, бежит через ущелье духов. Он несёт смерть. Нельзя. Здесь воду берут из другой маленькой, заросшей речушки. Смерть…
Да мы и сами всё равно, что мёртвые сейчас. До утра, до восхода – мёртвые. Сейчас нам нельзя в мир живых.
Кудда жадно пьёт из кувшина нагретую солнцем воду, поднимает дрожащими руками, запрокидывает. Ведь всё выпьет сейчас, а больше нет… Ладно, ничего. Он первый раз, ему можно, а я до утра потерплю. Смотрю, как последняя капля влаги исчезает, как мальчишка блаженно вздыхает, жмурится, понемногу приходя в себя. Не удержавшись, облизываю пересохшие губы, Кудда смотрит на меня, и только сейчас понимает, что сделал. Я устало пожимаю плечами – ничего…
И вытягиваюсь под деревом во весь рост, закрываю глаза.
Долго лежу, сон не идёт, хоть я и не спал больше суток – там, за чертой, спать нельзя. А тут отчего-то не хочется. Ничего не хочется. Жизнь уходит, отворачивается от меня, перестаёт замечать. Говорят, со стражами это бывает. Когда ты слишком часто мёртвый – даже смерть перестаёт замечать тебя. Я видел таких, они больше ни там, ни там. Я не хочу!
Но хуже всего, что с каждым днём мне всё больше плевать.
Кудда давно свернулся калачиком под деревом и тихо сопит, лишь иногда вздрагивая во сне. Здоровый живой сон, полный ярких грёз. Я немного завидую ему. Это хорошо, что завидую.
Лежу, смотрю в небо. А небо смотрит на меня мириадами звёзд. Рогатый месяц-Кунан блестит серебряным боком, неспешно прогуливаясь из края в край. Он тоже видит меня. А ещё, со своей вышины, он видит Аннумгун, и море, тихонько шуршащее галькой у городских стен. Море… Я закрываю глаза, слушаю далёкий плеск волны.
