Пролог
4031 год,
Месяц Танцующей,
21 день.
Астелла, столица Граэлии
Над пышными кронами лип сияло чистое, словно умытое, небо. После недавних дождей его голубизна радовала глаз, даря ощущение праздника.
В королевском саду раздавался весёлые взрывы смеха, возня и беготня: две маленькие принцессы, королева и десять фрейлин играли на лужайке в мяч.
— Идиллия, не находите, ваше величество? — подобострастно улыбнулся канцлер. Он сидел на балконе рядом с королём; оба потягивали из бокалов золотистое вино. Между прочим, самое лучшее, из мальенских виноградников.
— Не нахожу, — скривил король губы в недовольной гримасе.
Канцлер прищурился, словно бы любуясь игрой пузырьков в бокале, но на самом деле зорко наблюдая за своим собеседником. Молодой король был слишком подвержен скуке и очарованию красивых женщин, и постоянно следовало быть начеку, чтобы вовремя внушить ему полезные мысли.
В конце концов, вельможи тоже могут управлять страной, а корону при этом не обязательно носить королевскую. Достаточно герцогской. Чем он, Себастьен де Норвиэль, хуже других? И лета подходящие для этого, никто не заподозрит пожилого, больного человека в придворных интригах. Да и какие интриги, Всемилостивая? Всего лишь верное служение короне, всего лишь!
— Чем вы недовольны, ваше величество? — спокойно, самым невинным тоном поинтересовался канцлер. — Я говорю, у вас семейная идиллия. Прекрасная и нежная супруга, очаровательные девочки… Поистине, вы баловень судьбы!
Лицо короля Филиппа порозовело от раздражения. Он стиснул в руке бокал, так что капли вина пролились на голубой бархат камзола.
— Вы издеваетесь, де Норвиэль? Эта проклятая альсидорка до сих пор не подарила мне наследника! Женитьба на ней — самая большая ошибка в моей жизни.
— Королева ещё молода и может родить вам сына, — заметил канцлер. И неторопливо ещё раз отпил из бокала, продолжая исподволь наблюдать за королём.
— Кайер её забери! — распалялся король. — Я мог бы обойтись в этом деле и без неё… Так нет же! Я не могу подарить вниманием ни одну фрейлину: моя дражайшая половина сразу замечает мой интерес.
— Сочувствую, ваше величество...
Филипп залпом выпил свой бокал и со стуком поставил его на изящный столик из красного дерева.
— Как же она мне надоела, эта белобрысая бестия! Всюду вмешивается, суёт свой нос, куда её не просят… Где это видано, герцог, я вас спрашиваю, чтобы женщина лезла в политику наравне с мужчинами? А?
Де Норвиэль покивал, соглашаясь с королём.
— Истинно, ваше величество… Жрецы правду говорят: умная жена поддержит мужа, а не станет ему перечить.
— Вот-вот… Вы понимаете меня.
— Да, кстати, ваше величество! Я припоминаю по этому поводу одну чудную историю...
Часть первая. Хозяйка леса
Глава 1. Утро Ансельмо, графского егеря
Месяц Танцующей,
25 день.
Провинция Верран
Широкая тропа петляла меж сумрачных елей и дубов, и солнечный свет пятнами ложился на перистые листья папоротника, камни и траву. Большая серая кобыла бережно ступала вперёд, то и дело встряхивая гривой и хлопая по бокам пышным хвостом. Чуткие уши её прядали на малейший звук, но вокруг было спокойно, и лошадь тоже успокаивалась.
Её седок, загорелый черноволосый парень в охотничьей куртке, замшевых в штанах и высоких сапогах, был не кто иной, как графский егерь, объезжавший вверенные ему окрестности. Щурясь на яркое утреннее солнце, он направлял кобылу к спуску в низину, где на одной из полян у него были приготовлены кормушки для серебристых оленей. Этих животных привезли сюда недавно, и граф постоянно требовал отчёта об их состоянии.
Молодой егерь был родом из верранцев, а это значило, что граф мог быть спокоен за выполнение своих приказаний. Верранские горцы — народ решительный и отважный, другое дело, что и суетиться попусту они не любят. Вот и теперь Ансельмо спускался в долину неторопливо, с философским видом провожая взглядом чуть ли не каждое дерево. А то вдруг задумчиво поднимал глаза к дальним горам, синевшим за лесом, и долго смотрел туда, размышляя о чём-то своём.
Вокруг стояла утренняя тишина, нарушаемая лишь гомоном птиц и хрустом сухих веток под копытами лошади. Еловые лапы качались порой перед самым лицом, и Ансельмо отводил их рукой или пригибался в седле.
Спустя некоторое время ели исчезли, уступив место осинам, тополям и берёзам. Тропа сделалась мягче, пропали остро торчавшие камни, и вскоре всадник на серой лошади въехал в весёлый светлый лесок. Здесь тропа разделялась, и было самое время повернуть вправо, чтобы выехать к нужной поляне.
Неожиданно взгляд Ансельмо привлекло странное белое пятно у подножия старого тополя. Молодой егерь озадаченно нахмурился. Ещё третьего дня, проезжая здесь, он не заметил ничего подобного.
Спешившись, он привязал кобылу к крепкой берёзе и осторожно пошёл по мокрой от вчерашнего дождя траве. Правая рука сама по себе нашарила на поясе нож: мало ли кто может таиться в кустах или на ближайшем склоне среди камней?
Ансельмо хорошо помнил те кошмарные годы, когда в его родных местах, в нескольких милях отсюда, свирепствовал Зверь.
Что это было или кто, доподлинно никому осталось неведомо. Но многих из его земляков находили именно так: в глухих местах, жестоко растерзанными и часто — с перегрызенным горлом. Особенно Зверь любил убивать женщин и детей...
Однако спустя несколько шагов егерь с облегчением убрал нож обратно за пояс. Вокруг было по-прежнему тихо, да и женщина, свернувшаяся комочком возле самого ствола, была определённо жива. И даже не ранена! Подложив под щёку ладонь, она самым обыкновенным образом крепко спала.
Разумеется, это было не слишком разумно, учитывая мокрую землю и траву. Да и хищных зверей красота спящей вряд ли бы остановила...
Присев на корточки рядом, Ансельмо с любопытством стал разглядывать странную путницу.
Откуда родом она была, столь непохожая на черноволосых и смуглых верранок? Куда она могла идти по лесной дороге — одна-одинёшенька?
Её светлые волосы, вероятно, прежде красивые и шелковистые, теперь намокли и безобразно спутались, и сквозь их пряди торчали жёсткие стебли травы. На нежной румяной щеке краснела засохшая царапина, а кожа приоткрытых губ потрескалась до крови.
То, что вначале егерь принял за платье, оказалось дорогой батистовой сорочкой и, если Ансельмо что-нибудь понимал, таких сорочек с эталийскими кружевами у местных поселянок не водилось. Однако простой шерстяной плащ, лежавший рядом со спящей, вполне мог принадлежать какой-нибудь служанке из графского дома.
Пока егерь терялся в догадках, кто это такая, незнакомка продолжала мирно спать. Вот только её хриплое, простуженное дыхание совсем не нравилось егерю. Но он ещё больше помрачнел, когда женщина закашлялась, а потом еле слышно застонала.
Стараясь не разбудить, Ансельмо осторожно протянул руку и потрогал ладонью её лоб. Как он и думал, у загадочной путницы после ночёвки в лесу разыгралась горячка. Если её оставить здесь, несчастная, скорее всего, больше никогда не проснётся. К тому же её стоны и кашель могут услышать хищники.
«Хвала Милостивой Матери, что они до сих пор её не учуяли!» — подумал он, с содроганием представив вместо живой женщины окровавленный труп.
Медлить было нельзя.
Ансельмо бережно поднял незнакомку на руки и понёс туда, где паслась привязанная кобыла. Осторожно устроив женщину в седле, он вскочил позади и, развернув лошадь, поехал обратно к своей хижине.
