Падение Тенайатана
I
В Тенайатане слышен звон мечей,
И льются слёзы горькие у нас.
Бывает, сохнет в засуху ручей,
А здесь — иссякли силы...
Пробил час!
О, пробил час земли родной, вайясы!
Как женщины, ослабли духом мы.
Бежали прочь, как робкие шидасы, —
Унижены навек...
Побеждены…
Побеждены!.. О, наяву ли это?!
Покинут город, и в огне дома.
И чёрный дым мешается с рассветом,
И смерть-змея глядит на нас
Сама!
II
На горестных дорогах пораженья
Рыдают, встретясь, воины-орлы.
И долог путь стыда и униженья,
И шаг стесняют
Рабства кандалы...
Увы, рыдайте, плачьте безутешно!
Иссякло время Инти, пал дворец.
С врагом мы бились долго, безуспешно,
И кровь покрыла землю
Как багрец...
Погибли мы — нет больше Трёх великих!
Вода в реке и пища стали яд.
Отныне путь один — в Страну Безликих,
И нет пути
На родину назад...
В Тенайатане правит ныне горе,
Обитель Солнца опустела вмиг...
Когда б вожди отбросили раздоры,
Сюда бы враг вовеки
Не проник!
Но мудрости не слышно за гордыней,
Унять им распри не хватило сил...
И, как цветы, поникли мы отныне
Среди руин и дедовских
Могил!
Пролог
3816 год, поздняя весна*.
Месяц Башни,
3 день.
Восточный Эргеньяр,
побережье Южного моря.
Обитель Терезы Тарсийской.
(*Поскольку материк Эргеньяр находится в южном полушарии, то времена года там противоположны северному полушарию, и Месяц Башни — это преддверие лета, а не предзимье, как в северном).
Закатное солнце играло в волнах далёкого моря, и слепящая огненная дорожка света заставляла ардиту Исабель болезненно щуриться, заслоняясь ладонью от нестерпимо яркого блеска.
Широкие рукава её белой туники, схваченные на запястьях серебряными браслетами, мелко трепетали на ветру, концы голубого тканого пояса с кисточками рвались улететь в бездну.
Одной рукой ардита упиралась в поверхность гладкой, нагретой за день беломраморной колонны; таких здесь, на открытой галерее над морем, было несколько, и в каждой из них отражались всё те же яркие как огонь, солнечные отблески.
Далеко внизу, под гранитной скалой, мерно и гулко била в камень волна прибоя, одетая густой пеной; распадаясь от удара на брызги, она с шумом откатывалась назад, чтобы в следующее мгновение опять яростно атаковвать неприступный камень.
«Бесполезная, неукротимая, упрямая сила… В точности, как я… — задумчиво проговорила про себя Исабель. — Впрочем, нет. Меня однажды сломают… А ты так и будешь биться в гранит, пока не пробьёшь в нём себе дорогу…»
Выражение лица ардиты стало упрямым, губы плотно сжались. Налетавший ветер трепал выбившуюся прядь у виска, и остужал горевший на щеках румянец, — след жаркого спора с противной сестрой Леонтией.
— Мымра проклятая! — яростно прошипела Исабель, наклоняясь через каменный парапет, чтобы шум моря внизу заглушил её слова. — Своя жизнь не удалась, так мою хочешь испортить?!.. Демонам в Кайеркане читай свои нравоучения!
Резкий порыв ветра подхватил её тугие золотистые косы и хлестнул ими по лицу, как будто издеваясь.
Исабель выпрямилась и ударила кулачком по парапету.
— Тебе всё равно меня не перевоспитать! Слышишь?!
Конечно же, сестра Леонтия не могла её сейчас слышать, и это было к лучшему. Потому что за «мымру» и поминание демонов, высказанное даже шёпотом, грозило суровое наказание…
— Лита, Лита!.. Тебя к Наставнице вызывают! — донёсся сзади приглушённый крик Луиситы, такой же воспитанницы обители Терезы Тарсийской, как и сама Исабель.
Юная ардита вздрогнула, руки по привычке нервно затеребили кончик косы.
Ну, конечно, мымра уже нажаловалась!
«А вот нечего совать нос куда не следует, — мстительно подумала она. — Я этот роман «Рыцарь и роза» полгода в лавке у книготорговца выпрашивала, алмазные булавки, папенькин подарок, заложила!.. А ты нашла, ищейка очкастая… Да ещё в наказание мне велела читать этот гадкий, невыносимый «Трактат о благонравии»… Вот и не жалуйся теперь, что я его в море выбросила! Пусть рыбы про твоё благонравие читают!»
— Лита, ты, что, не слышала, как я тебя кричала? — запыхавшись, схватила её за рукав наконец-то подбежавшая Луисита.
Подруга была слегка полновата, и бегать не очень любила, но страх перед строгими сёстрами, видимо, пересиливал.
— Это из-за мымры, да? — не оборачиваясь, спросила Исабель.
— Лита! Если услышат, как ты её называешь… Они тебя полчаса заставят на кукурузе стоять!.. — тревожно прошептала подруга. — Зачем ты им назло делаешь?
— Потому что я – де ла Серда, и им меня не сломить!
И, гордо вскинув подбородок, Исабель не спеша зашагала по длинным, гулким коридорам обители.
Там, за одной из дверей Малого приёмного зала, её ждала строгая Наставница, Мать Беатрис.
Постучав кулачком в массивную, потемневшую от времени дверь с витой бронзовой ручкой, она услышала донёсшийся изнутри приглушённый ответ и обеими руками толкнула тяжёлую створку.
После полутёмного и пыльного коридора глаза ослепил свет множества свечей, а в нос ударил запах старого дерева, воска и сладковатого дымка благовоний.
Ардита робко переступила порог, и тяжёлая дверь за её спиной глухо бухнула, отсекая всякий шум внешнего мира: в Звёздной палате, как называли эту комнату, всегда царили тишина и покой. Воспитанницам здесь редко приходилось бывать, и потому Исабель медленно пошла вперёд, вовсю рассматривая обстановку полутёмной комнаты.
Здесь почти не имелось мебели, лишь у дальней стены, напротив узкого окна, возвышался, словно алтарь, массивный овальный стол из редкой породы аралисского чёрного дерева. Его поверхность, отполированная до зеркального блеска, отражала огоньки десятков восковых свечей: горевшие и по краям стола, и в нишах стен, они сияли яркими мерцающими звёздами в глубине тёмной столешницы. Позади стола угадывались очертания высокой резной спинки стула, который больше хотелось назвать троном.
Стены комнаты были задрапированы тёмно-синим эталийским бархатом оттенка «южная ночь»; в тяжёлых складках его прятались высокие зеркала в оправе из тёмного дуба. В них, также как и в блеске гладкого каменного пола, дробились и множились отражения горящих свечей, превращая всю комнату в бездонное ночное небо.
Исабель запрокинула голову: высокий потолок над ней тонул в полумраке, но если приглядеться, можно было различить очертания искусно выложенной мозаики, изображавшей россыпь золотых звёзд и три луны: Хозяйку, Вестницу и Охотника…
— Благостно небо, полное звёзд, благостен лунный свет, — донёсся вдруг сзади приятный, грудной женский голос. — Тот, кто решился задать вопрос, сможет найти ответ…
Вздрогнув, Исабель оглянулась — и увидела Наставницу, неслышно явившуюся из-за тяжёлой бархатной портьеры, закрывавшей одну из ниш: вероятно, там находилась потайная дверь.
Как и полагается воспитаннице, ардита склонилась перед Наставницей в реверансе и замерла, ожидая, когда ей разрешат подняться.
— Здравствуй, дитя моё, — произнесла наконец мать Беатрис, и в тоне её не слышалось ни гнева, ни укоризны.
Исабель подняла голову и медленно выпрямилась, опустив руки вдоль тела.
Перед ней стояла высокая, статная жрица лет пятидесяти. Спокойное строгое лицо её было сейчас бесстрастным, словно у самой Богини.
Поверх простой белой туники, что носили здесь все, от сестёр до воспитанниц, Наставница была облачена в роскошное верхнее платье из плотного бархата глубокого фиолетового цвета, которое казалось почти что чёрным в неверном свете свечей. Широкие рукава платья, ниспадавшие красивыми складками, придерживали у запястий золотые браслеты с узором из волн, а на груди блестел, свисая на длинной цепочке, золотой диск с изображением символа Богини: двух полумесяцев по краям и креста-анхора. Талию матери Беатрис, удивительно тонкую для её лет, несколько раз охватывал широкий парчовый кушак с серебряной вышивкой, и длинные концы его, украшенные мелкими кисточками, свисали почти до самого пола.
Наставница медленно прошествовала через всю комнату, обошла стол и опустилась на стул с высокой резной спинкой.
— Подойди ближе, дитя, — голос Матери Беатрис прозвучал вроде бы негромко, но Исабель шагнула вперёд сразу и без раздумий, подчиняясь спокойной власти Наставницы. — Подойди сюда, и скажи: почему ты не можешь ужиться с сестрой Леонтией?.. Отчего она жалуется на тебя и твоё упрямство?
Сдержанно вздохнув, Исабель опустила голову.
3816 год, поздняя весна.
Месяц Тучных Трав,
12 день.
Восточный Эргеньяр,
Долина Озёр.
Окрестности поместья де ла Серда
Раскалённое солнце висело в зените, превратив синюю гладь озера в слепящее зеркало.
В тихой, недвижной воде отражались заросли кустарникового дуба и цветущие метёлки сеселий, чей приторно-сладкий аромат тягуче растекался в горячем воздухе, постепенно смешиваясь с терпкой, пыльной нотой выжженной солнцем травы.
Почти посредине озера вытянулся остров с двумя невысокими горами, — удлинённой и конусовидной. Их подножия тонули в пышной темно-зеленой растительности, которая отсюда, с берега, представлялась взгляду мягким мохнатым ковриком.
Порою над озером Тиамаро пролетали белые чайки, издавая в полёте резкие, скрипучие крики, а в зарослях кустарников с жёсткими, колючими листьями изредка шевелился и пыхтел кто-то невидимый.
Вдали, на той стороне озера, берег поднимался отвесными скалами, а уже за ними, заслоняя от края до края весь горизонт, величественно вздымались зубчатой стеной Аррамарские горы. Их заснеженные вершины проступали темно-синими контурами сквозь сизую дымку, и в той стороне распластался, купаясь в солнечных лучах и в пронзительной синеве неба, тёмный силуэт большого кондора.
Слева от озера, ближе к горбатым холмам, земля заболачивалась, превращаясь в топкую трясину, и там живой зелёной стеной шелестел тростник. Налетавший порою оттуда порыв ветра приносил резкий запах озёрной тины и удушливый аромат звёздчатых цветов, которые обыкновенно растут по краям топи.
Здесь же берег оставался сухим и пологим; спускаясь ближе к воде, он переходил в прибрежную полосу мелкого белого песка, который в эту пору дня ослепительно сиял, раскаленный нестерпимым полуденным зноем.
Выше по берегу, на склонах невысоких пологих холмов, земля покрывалась короткой жёсткой травой, и среди неё тут и там торчали, словно канделябры, высокие палки кактусов. Темно-зеленые мясистые стебли их усыпали длинные и острые как иглы, шипы; но на самых макушках кактусов тянулись к небу тонкие цветоносы в сером пуху, увенчанные розовыми и красными бутонами ещё не распустившихся цветов.
Дальше на восток до самого горизонта расстилалась бескрайняя саванна с редкими островками акаций, и оттуда, извиваясь, бежала хорошо наезженная дорога.
Теперь по этой дороге, поднимая тучу густой коричневой пыли, не спеша двигался большой табун лошадей, сам похожий на плотное, бесформенное облако.
В нескольких корпусах впереди, указывая путь вожакам, ехали два смуглых всадника в широкополых соломенных шляпах и пёстрых рубашках, подпоясанных широкими узорчатыми кушаками-чирилья. В центре груди у каждого из них, словно маленький щит на скрещённых ремнях, ярко блестел серебряный диск величиной с ладонь, – так называемый лаку-та. То было традиционное украшение, своеобразный знак рода, по которому всегда и везде узнавали воинов-найрано. Этот серебряный диск являлся для них предметом гордости даже большей, чем кривой нож найрата, давший название всему племени.
И хотя у обоих найрано сёдла были самыми простыми, — с деревянным каркасом, обтянутым мягкой кожей, — держались эти парни верхом с непередаваемой удалью и грацией прирождённых наездников. Изредка они вскидывали руки или издавали короткие, пронзительные свистки, чтобы вожаки табуна, ходко бежавшие следом, не вздумали свернуть с дороги пощипать травы.
За вожаками напористо шёл основной табун, — единым потоком блестевших от пота конских боков, всхрапывающих морд и мелькавших ног…
В удушливом пыльном мареве все лошади казались одинаково серыми, хотя на самом деле, верно, были разных мастей. Они бежали размашисто, держась бок о бок, и крепкий дух конского пота смешивался в воздухе с ароматом сухой полыни и горячей земли.
Глухой, всё нараставший топот тысяч копыт сливался с редким пронзительным ржанием и сухим хлопаньем длинных конских хвостов, так что на первый взгляд казалось, будто вся эта дикая и косматая живая река бежала сама по себе.
По самым краям табуна ехало ещё несколько всадников совершенно другого вида: полуголых и обгоревших на солнце, в полотняных штанах и пёстрых, наброшенных на головы пончо, — это были табунщики, внимательно следившие, чтобы крайние лошади не отбились.
Этих крепких парней отличала особая ловкость, ибо сидели они на спинах своих коней гордо и прямо, – безо всяких сёдел, просто на войлочных попонах. Они так плотно охватывали конские бока мускулистыми ногами, а их низкорослые скакуны так чутко слушались малейшего движения шенкелей, что невольно возникало впечатление одного неразрывного целого, будто бы оживших существ из древних легенд.
У большинства табунщиков чёрные волосы были заплетены в две косы и перехвачены налобной повязкой, и только один парень, справа, носил волосы стянутыми на затылке в длинный хвост. Пёстрое пончо сползло ему на плечи, открывая взглядам узкое скуластое лицо с карими раскосыми глазами и густыми бровями вразлёт.
Черты лица молодого табунщика были правильными и тонкими, как и у многих других из племени вайясов, но всю эту благородную красоту омрачала вечная угрюмость и насторожённость в повадках, – в точности как у дикого зверя.
Куайнциль так редко улыбался, что его губы больше привыкли упрямо сжиматься в тонкую линию, а глаза на неподвижном, застывшем лице чаще смотрели непокорно и зло, либо в них горела острая, тяжёлая тоска.
То была тоска по свободе, которой вайяс никогда не знал, так как родился рабом в поместье белых и всё, что довелось ему видеть в жизни, ограничивалось тесной продымленной хижиной, двором поместья и пастбищем с хозяйскими лошадьми.
Ростом он был невысок, худощав и строен, но эта стройность граничила с худобой. Суровый быт и тяжёлая работа с детских лет закалили его тело и выковали мышцы, а жизнь в постоянном ожидании окрика от надсмотрщиков приучила его носить маску невозмутимости.
Движения Куайнциля порою отличались некоторой резкостью и угловатостью, что, впрочем, легко сглаживалось природной ловкостью и грацией, и вскорости должно было исчезнуть, заменившись статью взрослого сильного мужчины.
Тёмная полоса рабского ошейника плотно охватывала его смуглую шею и почти не бросалась в глаза, в отличие от искусно выполненного ожерелья из кожаной пластины, на котором болтались замысловатые деревянные подвески. Но вайяс всё равно ощущал на себе ошейник, словно объятья ядовитой змеи, и знал, что в случае его побега хозяину будет достаточно взять в руки маленький жезл – и жизнь раба оборвётся, где бы он в тот момент не находился…
Впрочем, опасностей в его жизни хватало и без того: Куайнциль был табунщиком, а это занятие требовало умения и сноровки не только ладить с лошадьми, но и отражать угрозы вроде хищников саванны или неожиданного появления дикого табуна.
I
В Тенайатане слышен звон мечей,
И льются слёзы горькие у нас.
Бывает, сохнет в засуху ручей,
А здесь — иссякли силы...
Пробил час!
О, пробил час земли родной, вайясы!
Как женщины, ослабли духом мы.
Бежали прочь, как робкие шидасы, —
Унижены навек...
Побеждены…
Побеждены!.. О, наяву ли это?!
Покинут город, и в огне дома.
И чёрный дым мешается с рассветом,
И смерть-змея глядит на нас
Сама!
II
На горестных дорогах пораженья
Рыдают, встретясь, воины-орлы.
И долог путь стыда и униженья,
И шаг стесняют
Рабства кандалы...
Увы, рыдайте, плачьте безутешно!
Иссякло время Инти, пал дворец.
С врагом мы бились долго, безуспешно,
И кровь покрыла землю
Как багрец...
Погибли мы — нет больше Трёх великих!
Вода в реке и пища стали яд.
Отныне путь один — в Страну Безликих,
И нет пути
На родину назад...
В Тенайатане правит ныне горе,
Обитель Солнца опустела вмиг...
Когда б вожди отбросили раздоры,
Сюда бы враг вовеки
Не проник!
Но мудрости не слышно за гордыней,
Унять им распри не хватило сил...
И, как цветы, поникли мы отныне
Среди руин и дедовских
Могил!
***
Пролог
3816 год, поздняя весна*.
Месяц Башни,
3 день.
Восточный Эргеньяр,
побережье Южного моря.
Обитель Терезы Тарсийской.
(*Поскольку материк Эргеньяр находится в южном полушарии, то времена года там противоположны северному полушарию, и Месяц Башни — это преддверие лета, а не предзимье, как в северном).
Закатное солнце играло в волнах далёкого моря, и слепящая огненная дорожка света заставляла ардиту Исабель болезненно щуриться, заслоняясь ладонью от нестерпимо яркого блеска.
Широкие рукава её белой туники, схваченные на запястьях серебряными браслетами, мелко трепетали на ветру, концы голубого тканого пояса с кисточками рвались улететь в бездну.
Одной рукой ардита упиралась в поверхность гладкой, нагретой за день беломраморной колонны; таких здесь, на открытой галерее над морем, было несколько, и в каждой из них отражались всё те же яркие как огонь, солнечные отблески.
Далеко внизу, под гранитной скалой, мерно и гулко била в камень волна прибоя, одетая густой пеной; распадаясь от удара на брызги, она с шумом откатывалась назад, чтобы в следующее мгновение опять яростно атаковвать неприступный камень.
«Бесполезная, неукротимая, упрямая сила… В точности, как я… — задумчиво проговорила про себя Исабель. — Впрочем, нет. Меня однажды сломают… А ты так и будешь биться в гранит, пока не пробьёшь в нём себе дорогу…»
Выражение лица ардиты стало упрямым, губы плотно сжались. Налетавший ветер трепал выбившуюся прядь у виска, и остужал горевший на щеках румянец, — след жаркого спора с противной сестрой Леонтией.
— Мымра проклятая! — яростно прошипела Исабель, наклоняясь через каменный парапет, чтобы шум моря внизу заглушил её слова. — Своя жизнь не удалась, так мою хочешь испортить?!.. Демонам в Кайеркане читай свои нравоучения!
Резкий порыв ветра подхватил её тугие золотистые косы и хлестнул ими по лицу, как будто издеваясь.
Исабель выпрямилась и ударила кулачком по парапету.
— Тебе всё равно меня не перевоспитать! Слышишь?!
Конечно же, сестра Леонтия не могла её сейчас слышать, и это было к лучшему. Потому что за «мымру» и поминание демонов, высказанное даже шёпотом, грозило суровое наказание…
— Лита, Лита!.. Тебя к Наставнице вызывают! — донёсся сзади приглушённый крик Луиситы, такой же воспитанницы обители Терезы Тарсийской, как и сама Исабель.
Юная ардита вздрогнула, руки по привычке нервно затеребили кончик косы.
Ну, конечно, мымра уже нажаловалась!
«А вот нечего совать нос куда не следует, — мстительно подумала она. — Я этот роман «Рыцарь и роза» полгода в лавке у книготорговца выпрашивала, алмазные булавки, папенькин подарок, заложила!.. А ты нашла, ищейка очкастая… Да ещё в наказание мне велела читать этот гадкий, невыносимый «Трактат о благонравии»… Вот и не жалуйся теперь, что я его в море выбросила! Пусть рыбы про твоё благонравие читают!»
— Лита, ты, что, не слышала, как я тебя кричала? — запыхавшись, схватила её за рукав наконец-то подбежавшая Луисита.
Подруга была слегка полновата, и бегать не очень любила, но страх перед строгими сёстрами, видимо, пересиливал.
— Это из-за мымры, да? — не оборачиваясь, спросила Исабель.
— Лита! Если услышат, как ты её называешь… Они тебя полчаса заставят на кукурузе стоять!.. — тревожно прошептала подруга. — Зачем ты им назло делаешь?
— Потому что я – де ла Серда, и им меня не сломить!
И, гордо вскинув подбородок, Исабель не спеша зашагала по длинным, гулким коридорам обители.
Там, за одной из дверей Малого приёмного зала, её ждала строгая Наставница, Мать Беатрис.
***
Постучав кулачком в массивную, потемневшую от времени дверь с витой бронзовой ручкой, она услышала донёсшийся изнутри приглушённый ответ и обеими руками толкнула тяжёлую створку.
После полутёмного и пыльного коридора глаза ослепил свет множества свечей, а в нос ударил запах старого дерева, воска и сладковатого дымка благовоний.
Ардита робко переступила порог, и тяжёлая дверь за её спиной глухо бухнула, отсекая всякий шум внешнего мира: в Звёздной палате, как называли эту комнату, всегда царили тишина и покой. Воспитанницам здесь редко приходилось бывать, и потому Исабель медленно пошла вперёд, вовсю рассматривая обстановку полутёмной комнаты.
Здесь почти не имелось мебели, лишь у дальней стены, напротив узкого окна, возвышался, словно алтарь, массивный овальный стол из редкой породы аралисского чёрного дерева. Его поверхность, отполированная до зеркального блеска, отражала огоньки десятков восковых свечей: горевшие и по краям стола, и в нишах стен, они сияли яркими мерцающими звёздами в глубине тёмной столешницы. Позади стола угадывались очертания высокой резной спинки стула, который больше хотелось назвать троном.
Стены комнаты были задрапированы тёмно-синим эталийским бархатом оттенка «южная ночь»; в тяжёлых складках его прятались высокие зеркала в оправе из тёмного дуба. В них, также как и в блеске гладкого каменного пола, дробились и множились отражения горящих свечей, превращая всю комнату в бездонное ночное небо.
Исабель запрокинула голову: высокий потолок над ней тонул в полумраке, но если приглядеться, можно было различить очертания искусно выложенной мозаики, изображавшей россыпь золотых звёзд и три луны: Хозяйку, Вестницу и Охотника…
— Благостно небо, полное звёзд, благостен лунный свет, — донёсся вдруг сзади приятный, грудной женский голос. — Тот, кто решился задать вопрос, сможет найти ответ…
Вздрогнув, Исабель оглянулась — и увидела Наставницу, неслышно явившуюся из-за тяжёлой бархатной портьеры, закрывавшей одну из ниш: вероятно, там находилась потайная дверь.
Как и полагается воспитаннице, ардита склонилась перед Наставницей в реверансе и замерла, ожидая, когда ей разрешат подняться.
— Здравствуй, дитя моё, — произнесла наконец мать Беатрис, и в тоне её не слышалось ни гнева, ни укоризны.
Исабель подняла голову и медленно выпрямилась, опустив руки вдоль тела.
Перед ней стояла высокая, статная жрица лет пятидесяти. Спокойное строгое лицо её было сейчас бесстрастным, словно у самой Богини.
Поверх простой белой туники, что носили здесь все, от сестёр до воспитанниц, Наставница была облачена в роскошное верхнее платье из плотного бархата глубокого фиолетового цвета, которое казалось почти что чёрным в неверном свете свечей. Широкие рукава платья, ниспадавшие красивыми складками, придерживали у запястий золотые браслеты с узором из волн, а на груди блестел, свисая на длинной цепочке, золотой диск с изображением символа Богини: двух полумесяцев по краям и креста-анхора. Талию матери Беатрис, удивительно тонкую для её лет, несколько раз охватывал широкий парчовый кушак с серебряной вышивкой, и длинные концы его, украшенные мелкими кисточками, свисали почти до самого пола.
Наставница медленно прошествовала через всю комнату, обошла стол и опустилась на стул с высокой резной спинкой.
— Подойди ближе, дитя, — голос Матери Беатрис прозвучал вроде бы негромко, но Исабель шагнула вперёд сразу и без раздумий, подчиняясь спокойной власти Наставницы. — Подойди сюда, и скажи: почему ты не можешь ужиться с сестрой Леонтией?.. Отчего она жалуется на тебя и твоё упрямство?
Сдержанно вздохнув, Исабель опустила голову.
Глава 1. На озере Тиамаро
3816 год, поздняя весна.
Месяц Тучных Трав,
12 день.
Восточный Эргеньяр,
Долина Озёр.
Окрестности поместья де ла Серда
Раскалённое солнце висело в зените, превратив синюю гладь озера в слепящее зеркало.
В тихой, недвижной воде отражались заросли кустарникового дуба и цветущие метёлки сеселий, чей приторно-сладкий аромат тягуче растекался в горячем воздухе, постепенно смешиваясь с терпкой, пыльной нотой выжженной солнцем травы.
Почти посредине озера вытянулся остров с двумя невысокими горами, — удлинённой и конусовидной. Их подножия тонули в пышной темно-зеленой растительности, которая отсюда, с берега, представлялась взгляду мягким мохнатым ковриком.
Порою над озером Тиамаро пролетали белые чайки, издавая в полёте резкие, скрипучие крики, а в зарослях кустарников с жёсткими, колючими листьями изредка шевелился и пыхтел кто-то невидимый.
Вдали, на той стороне озера, берег поднимался отвесными скалами, а уже за ними, заслоняя от края до края весь горизонт, величественно вздымались зубчатой стеной Аррамарские горы. Их заснеженные вершины проступали темно-синими контурами сквозь сизую дымку, и в той стороне распластался, купаясь в солнечных лучах и в пронзительной синеве неба, тёмный силуэт большого кондора.
Слева от озера, ближе к горбатым холмам, земля заболачивалась, превращаясь в топкую трясину, и там живой зелёной стеной шелестел тростник. Налетавший порою оттуда порыв ветра приносил резкий запах озёрной тины и удушливый аромат звёздчатых цветов, которые обыкновенно растут по краям топи.
Здесь же берег оставался сухим и пологим; спускаясь ближе к воде, он переходил в прибрежную полосу мелкого белого песка, который в эту пору дня ослепительно сиял, раскаленный нестерпимым полуденным зноем.
Выше по берегу, на склонах невысоких пологих холмов, земля покрывалась короткой жёсткой травой, и среди неё тут и там торчали, словно канделябры, высокие палки кактусов. Темно-зеленые мясистые стебли их усыпали длинные и острые как иглы, шипы; но на самых макушках кактусов тянулись к небу тонкие цветоносы в сером пуху, увенчанные розовыми и красными бутонами ещё не распустившихся цветов.
Дальше на восток до самого горизонта расстилалась бескрайняя саванна с редкими островками акаций, и оттуда, извиваясь, бежала хорошо наезженная дорога.
Теперь по этой дороге, поднимая тучу густой коричневой пыли, не спеша двигался большой табун лошадей, сам похожий на плотное, бесформенное облако.
***
В нескольких корпусах впереди, указывая путь вожакам, ехали два смуглых всадника в широкополых соломенных шляпах и пёстрых рубашках, подпоясанных широкими узорчатыми кушаками-чирилья. В центре груди у каждого из них, словно маленький щит на скрещённых ремнях, ярко блестел серебряный диск величиной с ладонь, – так называемый лаку-та. То было традиционное украшение, своеобразный знак рода, по которому всегда и везде узнавали воинов-найрано. Этот серебряный диск являлся для них предметом гордости даже большей, чем кривой нож найрата, давший название всему племени.
И хотя у обоих найрано сёдла были самыми простыми, — с деревянным каркасом, обтянутым мягкой кожей, — держались эти парни верхом с непередаваемой удалью и грацией прирождённых наездников. Изредка они вскидывали руки или издавали короткие, пронзительные свистки, чтобы вожаки табуна, ходко бежавшие следом, не вздумали свернуть с дороги пощипать травы.
За вожаками напористо шёл основной табун, — единым потоком блестевших от пота конских боков, всхрапывающих морд и мелькавших ног…
В удушливом пыльном мареве все лошади казались одинаково серыми, хотя на самом деле, верно, были разных мастей. Они бежали размашисто, держась бок о бок, и крепкий дух конского пота смешивался в воздухе с ароматом сухой полыни и горячей земли.
Глухой, всё нараставший топот тысяч копыт сливался с редким пронзительным ржанием и сухим хлопаньем длинных конских хвостов, так что на первый взгляд казалось, будто вся эта дикая и косматая живая река бежала сама по себе.
По самым краям табуна ехало ещё несколько всадников совершенно другого вида: полуголых и обгоревших на солнце, в полотняных штанах и пёстрых, наброшенных на головы пончо, — это были табунщики, внимательно следившие, чтобы крайние лошади не отбились.
Этих крепких парней отличала особая ловкость, ибо сидели они на спинах своих коней гордо и прямо, – безо всяких сёдел, просто на войлочных попонах. Они так плотно охватывали конские бока мускулистыми ногами, а их низкорослые скакуны так чутко слушались малейшего движения шенкелей, что невольно возникало впечатление одного неразрывного целого, будто бы оживших существ из древних легенд.
У большинства табунщиков чёрные волосы были заплетены в две косы и перехвачены налобной повязкой, и только один парень, справа, носил волосы стянутыми на затылке в длинный хвост. Пёстрое пончо сползло ему на плечи, открывая взглядам узкое скуластое лицо с карими раскосыми глазами и густыми бровями вразлёт.
Черты лица молодого табунщика были правильными и тонкими, как и у многих других из племени вайясов, но всю эту благородную красоту омрачала вечная угрюмость и насторожённость в повадках, – в точности как у дикого зверя.
Куайнциль так редко улыбался, что его губы больше привыкли упрямо сжиматься в тонкую линию, а глаза на неподвижном, застывшем лице чаще смотрели непокорно и зло, либо в них горела острая, тяжёлая тоска.
То была тоска по свободе, которой вайяс никогда не знал, так как родился рабом в поместье белых и всё, что довелось ему видеть в жизни, ограничивалось тесной продымленной хижиной, двором поместья и пастбищем с хозяйскими лошадьми.
Ростом он был невысок, худощав и строен, но эта стройность граничила с худобой. Суровый быт и тяжёлая работа с детских лет закалили его тело и выковали мышцы, а жизнь в постоянном ожидании окрика от надсмотрщиков приучила его носить маску невозмутимости.
Движения Куайнциля порою отличались некоторой резкостью и угловатостью, что, впрочем, легко сглаживалось природной ловкостью и грацией, и вскорости должно было исчезнуть, заменившись статью взрослого сильного мужчины.
Тёмная полоса рабского ошейника плотно охватывала его смуглую шею и почти не бросалась в глаза, в отличие от искусно выполненного ожерелья из кожаной пластины, на котором болтались замысловатые деревянные подвески. Но вайяс всё равно ощущал на себе ошейник, словно объятья ядовитой змеи, и знал, что в случае его побега хозяину будет достаточно взять в руки маленький жезл – и жизнь раба оборвётся, где бы он в тот момент не находился…
Впрочем, опасностей в его жизни хватало и без того: Куайнциль был табунщиком, а это занятие требовало умения и сноровки не только ладить с лошадьми, но и отражать угрозы вроде хищников саванны или неожиданного появления дикого табуна.
