AGATA RAT «ДВА ВОРОНА»
Исторический любовный роман
Дым от лучин, зажжённых в железных светцах, стелился под потолком княжеской гридницы густой, душистой синевой. Он впитывал запахи жареного мяса, мёда, влажных шкур и человеческого пота, смешивая их в одно пьянящее, первобытное благоухание — запах жизни и силы. Пир был в разгаре. Гудели, перебивая друг друга, голоса дружинников, звенели деревянные чаши, а где-то за спинами певцы-гусляры начинали тягучую, как сам вечер, песнь о древних героях.
Я сидела на женской половине, на резной лавке, укрытой медвежьей шкурой, и старалась быть незаметной. Моё серое льняное платье без вышивки и простые кожаные понёвы позволяли это. Я была здесь гостьей — почётной, но чужой. Лада, дочь князя Жизлы Лукомского. И дочь Миролюбы, его бывшей наложницы, ведуньи, что жила в лесу у Чёрного озера.
Мать научила меня многому: как слушать шёпот трав, как читать будущее в трепете пламени или в полёте птицы. Но не научила, как жить меж двух миров: княжеских теремов и лесной чащи, людей и тайн. Отец, могучий и седовласый Жизла, любил меня по-своему. Дарил украшения, звал на пиры, но в его глазах я всегда читала ту же мысль: «Дикарка. Дитя лесной ворожеи. Плоть от плоти моей, но не наследница». Моя мать была его страстью в молодости, красивой дикаркой-полочанкой, взятой после набега на соседнее племя. Он держал её при себе, пока не женился на знатной древлянке. А потом отпустил с подарками — и со мной во чреве. Было так принято у нас, многобожников: сильный брал, что хотел, но и ответственность нёс.
Иногда ко мне приходили видения. Редкие, острые, как льдинка под языком. Я могла увидеть, как обвалится порог у кузницы, ещё до того, как бревно треснуло. Или как птица выпадет из гнезда. Однажды, ребенком, я закричала, увидев в чаше с водой, как тонет лодка с тремя рыбаками. Никто не поверил, а наутро их нашли. После этого меня боялись ещё больше. И я научилась молчать.
И сейчас, глядя на пляшущие языки пламени в огромном очаге посередине гридницы, я ловила себя на мысли, что огонь сегодня ведёт себя странно. Он не просто горел — он корчился, как будто боролся с невидимым ветром, и отбрасывал на стены и лица гостей длинные, рваные тени. В животе шевельнулся знакомый холодок предчувствия.
Пир был в честь дорогих гостей. С севера. На ладьях, украшенных головами драконов, к нашему граду приплыли викинги. Не впервые. Они торговали, нанимались на службу, а иногда — грабили. Эти пришли с миром. И самый важный среди них сидел теперь по правую руку от отца.
Бьерн, сын Рагнара Лодброка. Его звали Железнобоким.
Я слышала о нём ещё до его прибытия. Сказания о подвигах его отца, знаменитого конунга, и его сыновей доходили до нас обрывками, передаваемые купцами и странниками. Я ожидала увидеть дикого зверя в человеческом облике.
Но он не был диким. Он был… подобен утёсу. Сидел неподвижно, опершись на локоть, и казалось, шум пира разбивался о его молчаливую сосредоточенность. Он был огромен, даже сидя. Широкие плечи, обтянутые тонкой кольчугой поверх синей шерстяной рубахи. Волосы, цвета спелой пшеницы, заплетены в две толстые, жёсткие косы, спадавшие на грудь. Лицо — некрасивое в привычном нам смысле, с резкими скулами, рубленым подбородком и тонким, жестоким ртом. Но от него исходила такая мощная, звериная уверенность, что отвести взгляд было невозможно.
И вот, в один миг, он поднял глаза от своей чаши. Взгляд скользнул по пирующей толпе, отсекая всё лишнее, и намертво впился в меня. Его глаза были светлыми, как зимнее небо перед бураном. В них не было ни любопытства, ни восхищения. Был холодный, расчётливый, почти животный интерес. Взгляд охотника, высмотревшего добычу.
Меня бросило в жар, потом в ледяной пот. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Это было не просто внимание мужчины к женщине. Это было что-то большее, роковое. Огонь в очаге рванулся вверх с треском, осыпав искрами, и в этот миг мне показалось, что я вижу за спиной северянина двух огромных воронов, сплетшихся в схватке. Видение длилось долю мгновения и исчезло.
Я опустила глаза, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Когда осмелилась снова взглянуть, он уже о чём-то говорил с отцом, но уголок его рта был чуть поднят, будто он уловил мою панику и она его позабавила.
Ко мне наклонился отец. Он сделал это незаметно, будто поправляя складки своего парчового кафтана. Его губы почти не двигались, но низкий, суровый шёпот достиг моего слуха сквозь гул пира:
— Вижу, куда смотрит волк с севера. Отведи глаза, дочка. И не думай ни о чём. Для таких, как он, ты — диковинная птичка, которую можно поймать, полюбоваться и забыть. Он сын конунга и принцессы Аслоуг. Кровь богов и королей течёт в его жилах. А ты… ты моя кровь, но лишь наполовину княжеская. Твоя доля — лес да озёра. Не пара ты ему. Запомни.
Он откинулся назад, громко рассмеявшись чьей-то шутке, но в его глазах, обращённых ко мне, не было смеха. Было предостережение и тень тревоги.
Я снова посмотрела на Бьерна Железнобокого. Он поднял тяжёлую серебряную чару, глаза его снова встретились с моими через дым и пламя. И он, не отрывая взгляда, медленно, как бы бросая вызов всему залу, отцу, всем нашим обычаям, отпил из неё.
В тот миг я поняла, что предостережение отца опоздало. Что-то уже сдвинулось с места. Тихая жизнь в тени леса и княжеского терема треснула, как тонкий лёд под ногой. И в трещине этой мерещился отсвет далёких, чужих звёзд и рев северного моря.
Утро после пира было тихим и прохладным, будто земля, устав от ночного гула, глубоко и тяжело вздохнула росой. В голове у меня гудело — не от медовухи, я её почти не пила, а от того самого взгляда, что жёг меня сквозь дым и пламя. Я ворочалась на своей постели из душистого сена и овечьих шкур, и перед глазами снова и снова вставали его глаза — светлые, бездонные, поймавшие меня, как птицу в силок.
Мне нужно было уйти. Из душных сеней терема, от любопытных взглядов женской челяди, от тяжёлого молчаливого укора отца, который я чувствовала, даже не видя его. Лучшее лекарство от смуты в душе — дело. И я взяла деревянное ведро, накинула на плечи серый плащ и пошла к реке.
Туман стлался над водой, как пар от дыхания спящего великана. Воздух пахл влажной землёй, ивой и холодной рыбой. Я наклонилась над самой водой, где струя была чистой и быстрой, зачерпнула полное ведро. Вода, тяжёлая и прозрачная, колыхалась, отражая бледное утреннее небо. И в этом небе, в дрожащей воде, мне вдруг показалось его лицо. Я вздрогнула и обернулась.
Он стоял в десяти шагах выше по берегу, опёршись плечом о ствол старой ольхи. Будто ждал. Будто знал, что я приду. На нём не было кольчуги, только простая рубаха из небелёного льна, подпоясанная широким ремнём, и темные походные штаны, заправленные в сапоги. Без доспехов он казался ещё больше, монолитнее. Рассветный ветер шевелил выбившиеся из его кос пряди волос.
— Тихая вода глубока, — сказал он. Голос был низким, грубым, с непривычными гортанными перекатами. Он говорил на нашем языке, но с чудовищным акцентом, от которого каждое слово звучало как вызов. — А тихие женщины бывают опасными.
Я выпрямилась, сжимая ручку ведра до побеления костяшек. Сердце застучало где-то в висках.
— Я не опасна. Я просто набираю воду.
— Просто, — он усмехнулся, словно это слово было смешным. Медленно, не торопясь, он сошёл с пригорка и приблизился. От него пахло дымом, кожей и чем-то чужим, холодным — может, морем, может, дальними дорогами. — Ничто не бывает «просто». Особенно дочь князя, которая прячет глаза, как испуганная лань, но в кулаке держит нож.
Я инстинктивно взглянула на свой пояс, где действительно висел маленький, но острый засапожный нож. Как он заметил?
— Это для кореньев, — выпалила я, чувствуя, как глупо это звучит.
— Для кореньев, — повторил он, и в его глазах вспыхнул тот же самый холодный огонь, что и на пиру. Он остановился так близко, что я видела тонкие шрамы на его скуле и усталость в морщинах вокруг глаз. — А для чего глаза, зелёные, как лесной омут? Или для чего эти волосы, похожие на расплавленное золото твоего князя? Тоже для кореньев?
Это была грубая, мужская игра. Он не протягивал рук, не пытался дотронуться. Но каждое его слово, каждый взгляд ощущались как прикосновение. Тяжёлое, властное, не оставляющее выбора. Мне стало жарко под плащом, и в то же время внутри всё похолодело от страха. И от чего-то ещё. От этого бесстыдного, прямого внимания, которого я никогда не знала. Наши парни из дружины смотрели на меня с опаской или с жалостью. А этот смотрел, будто видел насквозь. Будто хотел купить. Или завоевать.
— Не смотри на меня как на свой трофей, — сказала я, заставив голос звучать твёрже, чем он был на самом деле.
— Трофей? — Он приподнял одну бровь. — Трофеи берут после битвы. Я не сражался. Пока что.
Он обвёл взглядом реку, леса за ней, весь наш спящий мир.
— Здесь тихо. Слишком тихо. Здесь можно заснуть и не проснуться. Ты так и живёшь? В тишине и страхе?
— Я не живу в страхе, — возразила я, и гнев вдруг прорвался сквозь страх. Кто он такой, чтобы судить?
— Нет? — Он снова усмехнулся. — Тогда почему твоё сердце бьётся, как птица в клетке? Я слышу его отсюда.
Я не знала, что ответить. Я просто смотрела на него, пойманная в ловушку его света и этой странной, мучительной близости. Он казался воплощением всего, чего я боялась и о чём, возможно, тайно мечтала: сила, не признающая границ, свобода, пахнущая ветром и кровью.
— Я уплываю завтра на рассвете, — сказал он вдруг, меняя тему так резко, что у меня захватило дух. — У моего отца есть дело в Нортумбрии. Но я вернусь. За тем, что приглянулось.
Он бросил последний, долгий взгляд, в котором было обещание и угроза в одной мере, потом развернулся и пошёл прочь, легко взбираясь по склону. Я стояла, как вкопанная, с тяжёлым ведром в онемевших руках, и смотрела ему вслед. В ушах гудело от его слов.
Я не сразу вернулась в терем. Мне нужно было прийти в себя. Когда я шла обратно, уже по тропинке, ведущей к задним входам, я услышала голоса из открытого окна гридницы. Голос отца — жёсткий, сдавленный, и тот самый, грубый, чужеземный бас.
Я замерла в тени бревенчатой стены, сердце снова заколотилось.
— …дорогой гость, и я одарю тебя мехами, серебром, чем пожелаешь, — говорил Жизла. — Но прошу, уплывай с миром. Завтра же.
— Твой страх за неё пахнет сильнее, чем твоё гостеприимство, — послышался спокойный ответ Бьерна.
— Лада — единственная моя дочь. Плоть от плоти мой. Я дорожу ею и наложницей её не отдам.
Наступила пауза. Потом раздался короткий, низкий смех. Смех, в котором не было ни капли веселья.
— Ты говоришь, как человек, который боится потерять драгоценность. Но драгоценности держат в ларцах. А я видел в её глазах жажду и свободу. Их в ларец не спрячешь, князь.
— Она не пара тебе! — голос отца сорвался, в нём прозвучала отчаянная, почти животная тревога. — Слышишь ли ты? Ты — сын конунга и принцессы. А она… дитя лесной ворожеи. Наполовину княжеского рода. Для таких, как ты, она игрушка для пира, не более. Не отдам. В жены воеводе своему отдам, но не тебе, Бьерн. Уплывай с миром.
В груди у меня что-то оборвалось и упало, оставляя ледяную, тошнотворную пустоту. «Игрушка. Не пара. Наполовину». Каждый удар сердца отдавался этой болью. Я прижалась спиной к холодным брёвнам, желая провалиться сквозь землю.
И тогда, сквозь шум в ушах, я его снова увидела. Видение.
Не в воде, не в огне. Оно вспыхнуло прямо в мозгу, яркое и ужасное: капли крови, тёмно-красные, как спелая бузина, падали с неба на мои протянутые ладони. А над головой, в клубке черных перьев и яростных криков, сражались два ворона. Они били друг друга клювами, рвали когтями, и с них сыпался чёрный пух, смешиваясь с кровавым дождём.
Я ахнула, зажмурилась. Когда открыла глаза, видение исчезло. Но в носу стоял медный запах крови, а в пальцах дрожал холодный ужас.
Опасность. Отец прав. Он — сама опасность, гроза в человеческом облике.
Но почему же тогда, когда я вспомнила его слова «я вернусь», этот ледяной ужас внутри смешался с запретной, безумной искоркой? Искрой того самого влечения, против которого меня так яростно предостерегали.
Я тихо прокралась в терем, оставив ведро у порога. Вода в нём уже казалась мне чужой. Будто вместе с утренней струёй я зачерпнула что-то необратимое. Что-то, что уже плыло ко мне, неумолимое, как ладья под алым парусом.
Я спала тревожно, как всегда после видений. Перед глазами всё ещё метались чёрные крылья, а на ладонях будто бы оставался липкий, невидимый след крови. Сон был неглубоким, прозрачным, как лёд на лесной луже. Сквозь него я слышала привычные ночные звуки терема: скрип половиц, храп стражника у дальнего входа, далёкий лай собак на посаде.
А потом звуки изменились.
Не скрип, а тихий, влажный щелчок — будто ловкой отмычкой сняли засов с внешнего ставня моего светёла. Я открыла глаза, ещё не понимая, в чём дело, сердце уже заколотилось в предчувствии. Лунный свет, бледный и холодный, струился в разрыв между ставнями, выхватывая из тьмы знакомые очертания сундука, стола, прялки.
Я хотела вскрикнуть, позвать отцовскую стражу, но не успела. Из самой густой тени у печки, там, где, казалось, ничего не могло быть, отделилась чёрная, массивная фигура. Она двинулась ко мне с тихой, хищной быстротой кота.
Я отпрянула к стене, пытаясь схватить со столика нож для кореньев, но чья-то огромная, твёрдая, как камень, рука накрыла мой рот раньше, чем родился звук. Второй рукой меня обхватили за талию и оторвали от постели так легко, словно я была не девушкой, а связкой сухих трав.
— Тише, — прошептал в самое ухо низкий, гортанный голос. Дыхание было горячим, пахло хлебным квасом, которым запивают долгую дорогу, и чем-то диким, звериным. — Не кричи.
Бьёрн.
Узнала его не по лицу — в полумраке я видела лишь жёсткий овал и блеск глаз, — а по этому запаху, по этой всесокрушающей силе, которая исходила от него волнами. Страх, острый и леденящий, ударил в живот. Я забилась в его железной хватке, как рыба на крючке, пинаясь босыми ногами, царапая ногтями его руку. Это было бесполезно. Его пальцы, будто железные обручи, даже не дрогнули. Он просто прижал меня к себе крепче, и сквозь тонкую ткань ночной сорочки я почувствовала жар его тела, жёсткую ткань его одежды, мощный ритм сердца где-то под рёбрами.
Он не стал бить, не стал угрожать. Он просто понёс меня, как добычу. Быстро и бесшумно, будто знал наизусть каждый поворот в тёмных сенях. Меня трясло от ярости и унижения. Слёзы горечи стояли в глазах. Я была беспомощной тряпичной куклой в лапах медведя.
Он вынес меня через потайной лаз в стене, о котором, я думала, знал лишь отец да самые доверенные дружинники. Холод ночного воздуха обжёг кожу. Над головой раскинулось чёрное, бездонное небо, усыпанное холодными звёздами. И прямо перед нами, на тёмной воде, стоял его драккар.
Призрак из моих самых тревожных снов. Длинный, низкий, изогнутый, как когть.
Исторический любовный роман
Часть I. Похищенная ветром с севера
Глава 1. Пир у Лукомского князя
Дым от лучин, зажжённых в железных светцах, стелился под потолком княжеской гридницы густой, душистой синевой. Он впитывал запахи жареного мяса, мёда, влажных шкур и человеческого пота, смешивая их в одно пьянящее, первобытное благоухание — запах жизни и силы. Пир был в разгаре. Гудели, перебивая друг друга, голоса дружинников, звенели деревянные чаши, а где-то за спинами певцы-гусляры начинали тягучую, как сам вечер, песнь о древних героях.
Я сидела на женской половине, на резной лавке, укрытой медвежьей шкурой, и старалась быть незаметной. Моё серое льняное платье без вышивки и простые кожаные понёвы позволяли это. Я была здесь гостьей — почётной, но чужой. Лада, дочь князя Жизлы Лукомского. И дочь Миролюбы, его бывшей наложницы, ведуньи, что жила в лесу у Чёрного озера.
Мать научила меня многому: как слушать шёпот трав, как читать будущее в трепете пламени или в полёте птицы. Но не научила, как жить меж двух миров: княжеских теремов и лесной чащи, людей и тайн. Отец, могучий и седовласый Жизла, любил меня по-своему. Дарил украшения, звал на пиры, но в его глазах я всегда читала ту же мысль: «Дикарка. Дитя лесной ворожеи. Плоть от плоти моей, но не наследница». Моя мать была его страстью в молодости, красивой дикаркой-полочанкой, взятой после набега на соседнее племя. Он держал её при себе, пока не женился на знатной древлянке. А потом отпустил с подарками — и со мной во чреве. Было так принято у нас, многобожников: сильный брал, что хотел, но и ответственность нёс.
Иногда ко мне приходили видения. Редкие, острые, как льдинка под языком. Я могла увидеть, как обвалится порог у кузницы, ещё до того, как бревно треснуло. Или как птица выпадет из гнезда. Однажды, ребенком, я закричала, увидев в чаше с водой, как тонет лодка с тремя рыбаками. Никто не поверил, а наутро их нашли. После этого меня боялись ещё больше. И я научилась молчать.
И сейчас, глядя на пляшущие языки пламени в огромном очаге посередине гридницы, я ловила себя на мысли, что огонь сегодня ведёт себя странно. Он не просто горел — он корчился, как будто боролся с невидимым ветром, и отбрасывал на стены и лица гостей длинные, рваные тени. В животе шевельнулся знакомый холодок предчувствия.
Пир был в честь дорогих гостей. С севера. На ладьях, украшенных головами драконов, к нашему граду приплыли викинги. Не впервые. Они торговали, нанимались на службу, а иногда — грабили. Эти пришли с миром. И самый важный среди них сидел теперь по правую руку от отца.
Бьерн, сын Рагнара Лодброка. Его звали Железнобоким.
Я слышала о нём ещё до его прибытия. Сказания о подвигах его отца, знаменитого конунга, и его сыновей доходили до нас обрывками, передаваемые купцами и странниками. Я ожидала увидеть дикого зверя в человеческом облике.
Но он не был диким. Он был… подобен утёсу. Сидел неподвижно, опершись на локоть, и казалось, шум пира разбивался о его молчаливую сосредоточенность. Он был огромен, даже сидя. Широкие плечи, обтянутые тонкой кольчугой поверх синей шерстяной рубахи. Волосы, цвета спелой пшеницы, заплетены в две толстые, жёсткие косы, спадавшие на грудь. Лицо — некрасивое в привычном нам смысле, с резкими скулами, рубленым подбородком и тонким, жестоким ртом. Но от него исходила такая мощная, звериная уверенность, что отвести взгляд было невозможно.
И вот, в один миг, он поднял глаза от своей чаши. Взгляд скользнул по пирующей толпе, отсекая всё лишнее, и намертво впился в меня. Его глаза были светлыми, как зимнее небо перед бураном. В них не было ни любопытства, ни восхищения. Был холодный, расчётливый, почти животный интерес. Взгляд охотника, высмотревшего добычу.
Меня бросило в жар, потом в ледяной пот. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Это было не просто внимание мужчины к женщине. Это было что-то большее, роковое. Огонь в очаге рванулся вверх с треском, осыпав искрами, и в этот миг мне показалось, что я вижу за спиной северянина двух огромных воронов, сплетшихся в схватке. Видение длилось долю мгновения и исчезло.
Я опустила глаза, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Когда осмелилась снова взглянуть, он уже о чём-то говорил с отцом, но уголок его рта был чуть поднят, будто он уловил мою панику и она его позабавила.
Ко мне наклонился отец. Он сделал это незаметно, будто поправляя складки своего парчового кафтана. Его губы почти не двигались, но низкий, суровый шёпот достиг моего слуха сквозь гул пира:
— Вижу, куда смотрит волк с севера. Отведи глаза, дочка. И не думай ни о чём. Для таких, как он, ты — диковинная птичка, которую можно поймать, полюбоваться и забыть. Он сын конунга и принцессы Аслоуг. Кровь богов и королей течёт в его жилах. А ты… ты моя кровь, но лишь наполовину княжеская. Твоя доля — лес да озёра. Не пара ты ему. Запомни.
Он откинулся назад, громко рассмеявшись чьей-то шутке, но в его глазах, обращённых ко мне, не было смеха. Было предостережение и тень тревоги.
Я снова посмотрела на Бьерна Железнобокого. Он поднял тяжёлую серебряную чару, глаза его снова встретились с моими через дым и пламя. И он, не отрывая взгляда, медленно, как бы бросая вызов всему залу, отцу, всем нашим обычаям, отпил из неё.
В тот миг я поняла, что предостережение отца опоздало. Что-то уже сдвинулось с места. Тихая жизнь в тени леса и княжеского терема треснула, как тонкий лёд под ногой. И в трещине этой мерещился отсвет далёких, чужих звёзд и рев северного моря.
Глава 2. Взгляд Железнобокого
Утро после пира было тихим и прохладным, будто земля, устав от ночного гула, глубоко и тяжело вздохнула росой. В голове у меня гудело — не от медовухи, я её почти не пила, а от того самого взгляда, что жёг меня сквозь дым и пламя. Я ворочалась на своей постели из душистого сена и овечьих шкур, и перед глазами снова и снова вставали его глаза — светлые, бездонные, поймавшие меня, как птицу в силок.
Мне нужно было уйти. Из душных сеней терема, от любопытных взглядов женской челяди, от тяжёлого молчаливого укора отца, который я чувствовала, даже не видя его. Лучшее лекарство от смуты в душе — дело. И я взяла деревянное ведро, накинула на плечи серый плащ и пошла к реке.
Туман стлался над водой, как пар от дыхания спящего великана. Воздух пахл влажной землёй, ивой и холодной рыбой. Я наклонилась над самой водой, где струя была чистой и быстрой, зачерпнула полное ведро. Вода, тяжёлая и прозрачная, колыхалась, отражая бледное утреннее небо. И в этом небе, в дрожащей воде, мне вдруг показалось его лицо. Я вздрогнула и обернулась.
Он стоял в десяти шагах выше по берегу, опёршись плечом о ствол старой ольхи. Будто ждал. Будто знал, что я приду. На нём не было кольчуги, только простая рубаха из небелёного льна, подпоясанная широким ремнём, и темные походные штаны, заправленные в сапоги. Без доспехов он казался ещё больше, монолитнее. Рассветный ветер шевелил выбившиеся из его кос пряди волос.
— Тихая вода глубока, — сказал он. Голос был низким, грубым, с непривычными гортанными перекатами. Он говорил на нашем языке, но с чудовищным акцентом, от которого каждое слово звучало как вызов. — А тихие женщины бывают опасными.
Я выпрямилась, сжимая ручку ведра до побеления костяшек. Сердце застучало где-то в висках.
— Я не опасна. Я просто набираю воду.
— Просто, — он усмехнулся, словно это слово было смешным. Медленно, не торопясь, он сошёл с пригорка и приблизился. От него пахло дымом, кожей и чем-то чужим, холодным — может, морем, может, дальними дорогами. — Ничто не бывает «просто». Особенно дочь князя, которая прячет глаза, как испуганная лань, но в кулаке держит нож.
Я инстинктивно взглянула на свой пояс, где действительно висел маленький, но острый засапожный нож. Как он заметил?
— Это для кореньев, — выпалила я, чувствуя, как глупо это звучит.
— Для кореньев, — повторил он, и в его глазах вспыхнул тот же самый холодный огонь, что и на пиру. Он остановился так близко, что я видела тонкие шрамы на его скуле и усталость в морщинах вокруг глаз. — А для чего глаза, зелёные, как лесной омут? Или для чего эти волосы, похожие на расплавленное золото твоего князя? Тоже для кореньев?
Это была грубая, мужская игра. Он не протягивал рук, не пытался дотронуться. Но каждое его слово, каждый взгляд ощущались как прикосновение. Тяжёлое, властное, не оставляющее выбора. Мне стало жарко под плащом, и в то же время внутри всё похолодело от страха. И от чего-то ещё. От этого бесстыдного, прямого внимания, которого я никогда не знала. Наши парни из дружины смотрели на меня с опаской или с жалостью. А этот смотрел, будто видел насквозь. Будто хотел купить. Или завоевать.
— Не смотри на меня как на свой трофей, — сказала я, заставив голос звучать твёрже, чем он был на самом деле.
— Трофей? — Он приподнял одну бровь. — Трофеи берут после битвы. Я не сражался. Пока что.
Он обвёл взглядом реку, леса за ней, весь наш спящий мир.
— Здесь тихо. Слишком тихо. Здесь можно заснуть и не проснуться. Ты так и живёшь? В тишине и страхе?
— Я не живу в страхе, — возразила я, и гнев вдруг прорвался сквозь страх. Кто он такой, чтобы судить?
— Нет? — Он снова усмехнулся. — Тогда почему твоё сердце бьётся, как птица в клетке? Я слышу его отсюда.
Я не знала, что ответить. Я просто смотрела на него, пойманная в ловушку его света и этой странной, мучительной близости. Он казался воплощением всего, чего я боялась и о чём, возможно, тайно мечтала: сила, не признающая границ, свобода, пахнущая ветром и кровью.
— Я уплываю завтра на рассвете, — сказал он вдруг, меняя тему так резко, что у меня захватило дух. — У моего отца есть дело в Нортумбрии. Но я вернусь. За тем, что приглянулось.
Он бросил последний, долгий взгляд, в котором было обещание и угроза в одной мере, потом развернулся и пошёл прочь, легко взбираясь по склону. Я стояла, как вкопанная, с тяжёлым ведром в онемевших руках, и смотрела ему вслед. В ушах гудело от его слов.
Я не сразу вернулась в терем. Мне нужно было прийти в себя. Когда я шла обратно, уже по тропинке, ведущей к задним входам, я услышала голоса из открытого окна гридницы. Голос отца — жёсткий, сдавленный, и тот самый, грубый, чужеземный бас.
Я замерла в тени бревенчатой стены, сердце снова заколотилось.
— …дорогой гость, и я одарю тебя мехами, серебром, чем пожелаешь, — говорил Жизла. — Но прошу, уплывай с миром. Завтра же.
— Твой страх за неё пахнет сильнее, чем твоё гостеприимство, — послышался спокойный ответ Бьерна.
— Лада — единственная моя дочь. Плоть от плоти мой. Я дорожу ею и наложницей её не отдам.
Наступила пауза. Потом раздался короткий, низкий смех. Смех, в котором не было ни капли веселья.
— Ты говоришь, как человек, который боится потерять драгоценность. Но драгоценности держат в ларцах. А я видел в её глазах жажду и свободу. Их в ларец не спрячешь, князь.
— Она не пара тебе! — голос отца сорвался, в нём прозвучала отчаянная, почти животная тревога. — Слышишь ли ты? Ты — сын конунга и принцессы. А она… дитя лесной ворожеи. Наполовину княжеского рода. Для таких, как ты, она игрушка для пира, не более. Не отдам. В жены воеводе своему отдам, но не тебе, Бьерн. Уплывай с миром.
В груди у меня что-то оборвалось и упало, оставляя ледяную, тошнотворную пустоту. «Игрушка. Не пара. Наполовину». Каждый удар сердца отдавался этой болью. Я прижалась спиной к холодным брёвнам, желая провалиться сквозь землю.
И тогда, сквозь шум в ушах, я его снова увидела. Видение.
Не в воде, не в огне. Оно вспыхнуло прямо в мозгу, яркое и ужасное: капли крови, тёмно-красные, как спелая бузина, падали с неба на мои протянутые ладони. А над головой, в клубке черных перьев и яростных криков, сражались два ворона. Они били друг друга клювами, рвали когтями, и с них сыпался чёрный пух, смешиваясь с кровавым дождём.
Я ахнула, зажмурилась. Когда открыла глаза, видение исчезло. Но в носу стоял медный запах крови, а в пальцах дрожал холодный ужас.
Опасность. Отец прав. Он — сама опасность, гроза в человеческом облике.
Но почему же тогда, когда я вспомнила его слова «я вернусь», этот ледяной ужас внутри смешался с запретной, безумной искоркой? Искрой того самого влечения, против которого меня так яростно предостерегали.
Я тихо прокралась в терем, оставив ведро у порога. Вода в нём уже казалась мне чужой. Будто вместе с утренней струёй я зачерпнула что-то необратимое. Что-то, что уже плыло ко мне, неумолимое, как ладья под алым парусом.
Глава 3. Плен
Я спала тревожно, как всегда после видений. Перед глазами всё ещё метались чёрные крылья, а на ладонях будто бы оставался липкий, невидимый след крови. Сон был неглубоким, прозрачным, как лёд на лесной луже. Сквозь него я слышала привычные ночные звуки терема: скрип половиц, храп стражника у дальнего входа, далёкий лай собак на посаде.
А потом звуки изменились.
Не скрип, а тихий, влажный щелчок — будто ловкой отмычкой сняли засов с внешнего ставня моего светёла. Я открыла глаза, ещё не понимая, в чём дело, сердце уже заколотилось в предчувствии. Лунный свет, бледный и холодный, струился в разрыв между ставнями, выхватывая из тьмы знакомые очертания сундука, стола, прялки.
Я хотела вскрикнуть, позвать отцовскую стражу, но не успела. Из самой густой тени у печки, там, где, казалось, ничего не могло быть, отделилась чёрная, массивная фигура. Она двинулась ко мне с тихой, хищной быстротой кота.
Я отпрянула к стене, пытаясь схватить со столика нож для кореньев, но чья-то огромная, твёрдая, как камень, рука накрыла мой рот раньше, чем родился звук. Второй рукой меня обхватили за талию и оторвали от постели так легко, словно я была не девушкой, а связкой сухих трав.
— Тише, — прошептал в самое ухо низкий, гортанный голос. Дыхание было горячим, пахло хлебным квасом, которым запивают долгую дорогу, и чем-то диким, звериным. — Не кричи.
Бьёрн.
Узнала его не по лицу — в полумраке я видела лишь жёсткий овал и блеск глаз, — а по этому запаху, по этой всесокрушающей силе, которая исходила от него волнами. Страх, острый и леденящий, ударил в живот. Я забилась в его железной хватке, как рыба на крючке, пинаясь босыми ногами, царапая ногтями его руку. Это было бесполезно. Его пальцы, будто железные обручи, даже не дрогнули. Он просто прижал меня к себе крепче, и сквозь тонкую ткань ночной сорочки я почувствовала жар его тела, жёсткую ткань его одежды, мощный ритм сердца где-то под рёбрами.
Он не стал бить, не стал угрожать. Он просто понёс меня, как добычу. Быстро и бесшумно, будто знал наизусть каждый поворот в тёмных сенях. Меня трясло от ярости и унижения. Слёзы горечи стояли в глазах. Я была беспомощной тряпичной куклой в лапах медведя.
Он вынес меня через потайной лаз в стене, о котором, я думала, знал лишь отец да самые доверенные дружинники. Холод ночного воздуха обжёг кожу. Над головой раскинулось чёрное, бездонное небо, усыпанное холодными звёздами. И прямо перед нами, на тёмной воде, стоял его драккар.
Призрак из моих самых тревожных снов. Длинный, низкий, изогнутый, как когть.
