— С жещинами так всегда бывает, когда в первый раз.
Он подумал, я плачу из-за боли потерянной девственности. Но я плакала не по невосполнимой потере. Я плакала из-за пустоты в его глазах. Из-за неопределённости своего места в его жизни. В княжестве отца я была княжной, хоть и наполовину. Я была ведуньей, ворожей. Той, кто прорицал будущее. Кто лечил больных. Я могла рассчитывать на брак с добрым мужем. А теперь? Кем я стала? Кто я для сына конунга?
Не выдержав гнетущей неопределённости, я села и, нащупав свою рубаху, притянула её к своей груди, прикрыв наготу.
— Кем я войду в твой дом, Бьерн Железнобокий? Женой? Наложницей? Рабыней? — мой голос дрожал, как и тело. Только с разницей, тело от холода, а голос от правды, которую я уже и так знала, но хотела услышать из его уст.
— Женой, наложницей, рабыней ... , — раздражаясь повторил он за мной и, повернувшись, уже ровно и уверенно сказал. — Моей женщиной. Ты войдешь в мой дом моей женщиной.
Больше он ничего не сказал. Просто сидел рядом со мной, повернувшись спиной. Он глядел в ночной лес и всем своим существом излучал незыблемое право на то, что только что произошло. А я, прижав рубаху, легла на замшелую землю и уставилась в звездное небо между ветвей. Я ещё долго чувствовала на коже следы его рук, его поцелуев, его тела и понимала, что ничего уже не будет прежним. Он забрал не только мою девнственность. Свои поступком сын конунга растоптал и унизил меня. Ни жена... Ни наложница... Ни невеста... Но по всем законам северян его женщина. И часть меня, самая слабая и испуганная, цеплялась за этот закон, как утопающий за соломинку. Потому что в его мире, в этой жестокой простоте, было меньше боли от неопределенности. Я была пленницей. Его пленницей. И в этой ужасной ясности было какое-то страшное облегчение.
