ПРОЛОГ
Кабинет полковника Пичугина встретил меня привычным запахом старых бумаг и табака. Никита Андреевич сидел за своим столом, его седые волосы были аккуратно зачёсаны назад, а мундир, как всегда, безукоризненно выглажен. Он поднял на меня взгляд своих пронзительных серых глаз и молча указал на стул напротив.
— Алеся, — начал он без предисловий, — у меня для тебя особое задание.
Он положил передо мной тонкую папку с грифом "секретно". Я заметила, как подрагивает его рука – не от старости, а от беспокойства. Пичугин относился ко мне почти по-отечески, и это делало ситуацию ещё более тревожной.
— На смоленском участке происходят странные вещи, — продолжил он. — Разведчики пропадают без следа. Сначала думали, что нарываются на немецкую засаду, но...
Он замолчал, подбирая слова. Я знала, что если Пичугин начинает так говорить, дело действительно серьёзное.
— Один вернулся, — наконец произнёс он. — Но он не в себе. Несёт какую-то чушь про волков и демонов.
Я внимательно слушала, стараясь не выдать своего волнения. Заболотинск, где я поймала маньяка, был детской забавой по сравнению с этим.
— Собери свою группу, — приказал Пичугин. — Немедленно вылетаешь на фронт.
Я откинулась на спинку стула, пытаясь скрыть своё беспокойство. Волки и демоны – это звучало как бред сумасшедшего. Но я знала, что Пичугин не стал бы отправлять меня на заведомо безумное задание.
— Что именно произошло с тем разведчиком? — спросила я, открывая папку.
Полковник вздохнул и потёр переносицу.
— Он кричит по ночам, — тихо сказал он. — Рассказывает о каких-то существах, которые преследуют его. Говорит, что видел, как его товарищей утащили в лес... нечто.
Я пробежала глазами по строкам рапорта. Датировано июнем 1942 года. Группа из пяти человек ушла на задание и не вернулась. Один выжил, но его психика явно пострадала.
— Есть какие-то следы? — спросила я, не поднимая глаз.
— Никаких, — ответил Никита Андреевич. — Словно они растворились в воздухе.
Я подняла взгляд на полковника. Его лицо было серьёзным, даже напряжённым. Он явно знал больше, чем говорил.
— Никита Андреевич, — произнесла я, — что-то ещё?
Он помолчал, глядя в окно, за которым виднелся хмурый июльский день.
— Местные рассказывают сказки, — наконец произнёс он. — О существах, которые живут в этих лесах. О том, что они просыпаются, когда земля пропитана кровью.
Я нахмурилась.
— Вы верите в эти сказки?
— Не знаю, — честно ответил он. — Но я верю в то, что ты сможешь разобраться в этом деле.
Я встала со стула, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Это было не просто задание. Найти и обезвредить диверсионную группу или вычислить шпиона в окружении какого-нибудь генерала. Меня, капитана особого отдела НКВД, отправляли в лес, чтобы доказать и так очевидный факт – монстров, демонов и призраков нет. Это предрассудки малограмотных людей. Эх, вроде, советская власть занимается просвещением, но, похоже, этого мало.
— Когда мне нужно выехать? — спросила я, поправляя кобуру.
— Немедленно, — ответил Пичугин, поднимаясь из-за стола. — У тебя есть сутки на подготовку.
Волки и демоны. Существа из древних легенд. И моя группа, которая должна будет разобраться с этим.
— Алеся, — окликнул меня Пичугин у самой двери, — будь осторожна. Это не обычное задание.
Я обернулась и посмотрела ему в глаза.
— Я всегда осторожна, — ответила я, хотя знала, что это не так.
Он кивнул, но в его взгляде я прочитала беспокойство.
— Береги себя, девочка, — тихо произнёс он.
Я вышла из штаба, предчувствуя, что эта прогулка по лесу будет не такой, как обычно. Нас там поджидают не волки и не демоны, а новые неприятности от фашистов.
ГЛАВА 1.
Самолёт трясло так, что закладывало уши. Впрочем, для старого, видавшего виды У-2 это было в порядке вещей. Ржавая кабина, пропахшая соляркой и потом, мелко вибрировала, словно в лихорадке. Я прижалась лбом к холодному, запотевшему стеклу иллюминатора, наблюдая, как облака тянут к нам свои пушистые, обманчиво-нежные лапы. Салон наполнял только мерный, убаюкивающий гул мотора да редкие вздохи моих ребят.
Напротив, чудом втиснувшись между сиденьями, расположился сержант Петров Антон Вадимыч. Настоящий сибирский исполин: под два метра ростом и весом, поди, под центнер. Широкая спина, могучие плечи и грубые, в глубоких шрамах руки, привыкшие к взрывчатке, делали его похожим на древнего богатыря, случайно шагнувшего из былины прямо в пекло войны.
И только его круглое, незлобивое лицо с широкой улыбкой выдавало добрую душу. Густые русые брови, нос с горбинкой и хитроватые светло-карие глаза придавали Вадимычу особый сибирский колорит. Когда он улыбался, казалось, что сейчас он достанет из-за пазухи горшочек с мёдом, а не противотанковую мину.
До войны он был таёжным охотником. И эта повадка читалась во всём: он двигался пугающе бесшумно для такой туши, словно тень, а его острый взгляд мог разглядеть мышь на расстоянии километра.
— Опять трясёт, мать его... — хрипло выдохнул он, сжимая кулаки. Пальцы побелели. — Ненавижу летать. Земля надёжнее.
Рядом с ним, поджарый и собранный как пружина, замер лейтенант Соколов — Сокол. Худощавый, бледный, с острыми скулами и пронзительными серыми глазами, которые, казалось, видели человека насквозь, до самой подноготной. До войны он ловил убийц в уголовном розыске, и привычка анализировать каждую мелочь въелась в его кровь.
— Пристегнись, Антон, — спокойно посоветовал Сокол, собственноручно защёлкивая ремень безопасности, когда самолёт очередной раз кинуло в воздушную яму. — Упадёшь — зашибешь своим весом нас.
Сам он не выказал ни капли страха. Только ругнулся сквозь зубы, когда вибрация усилилась.
Его семья погибла при бомбёжке в сорок первом. С тех пор лейтенант редко улыбался, предпочитая часами молча смотреть на горизонт. Сейчас он смотрел в пол, и в его глазах застыла такая пустота, что мне стало не по себе.
В задней стенке кабины, обхватив колени, сидел Миша-радист. Совсем пацан — девятнадцать лет, веснушки, вечно взъерошенные русые волосы и огромные карие глаза, которые смотрели на мир с живым, искренним интересом. И сейчас, даже несмотря на болтанку, этот интерес не угас.
— А у нас в школе, — вдруг затараторил он, чтобы перебить страх, — физрук как-то турник сломал! Крутился, значит, такой весь из себя, а потом — бах! — и в сугроб!
Он нервно рассмеялся, побледнев ещё сильнее, но от подлокотников всё же не отцепился.
Капитан Белов — Белый — сидел рядом со мной. Высокий, статный, с аккуратной сединой на висках, он даже в трясущемся самолёте сохранял холодную невозмутимость. Белый медленно достал сигарету, поднёс к губам, но, вспомнив, где мы находимся, с тихим вздохом убрал её обратно в пачку.
— Волнуешься, капитан? — спросил Сокол.
— Нервничаю только из-за отсутствия зрителей, — усмехнулся тот, и его голубые глаза насмешливо блеснули.
Красивый мужик, что уж там. Но когда он смотрел на меня, моё сердце билось ровно, словно в аптеке. Не действовали его чары.
А вот у Ермакова — переводчика, аристократа до мозга костей — сердце, кажется, не билось вовсе. Он был высечен из гранита. Короткая стрижка на тёмных волосах, первая седина, резкие скулы и сжатые в нитку губы. Он не вцепился в сиденье. Не выругался. Он просто сидел, уставившись в иллюминатор, где свинцовые тучи уже поглотили солнечный свет.
— Нервничаешь, говоришь? — вдруг спросил он тихо, не поворачивая головы. — Ничего там на земле зрителей много.
Его тёмно-карие глаза скользили по кромке леса внизу. Интуиция у этого парня была звериная, почти мистическая. Иногда мне казалось, что он видит то, чего не видим мы.
В иллюминаторе резко мелькнула земля — тёмные пятна лесов казались кровоподтёками, а серые ленты рек — ртутными шрамами на теле планеты. Самолёт начало закладывать в крутом вираже. Меня бросило вперёд, я ударилась плечом о переборку и закусила губу. Боль отрезвила.
Я перевела взгляд на своих товарищей. Могучий Петров, мёртвая хватка Сокола, трепетный Миша, самовлюблённый Белый и этот каменный истукан Ермаков.
Готовы ли они к тому, что ждёт нас там, внизу? К чему-то, что мечется быстрее пули и имеет клыки длиной с мой кинжал?
Я закрыла глаза, пытаясь унять бешеную пляску сердца.
Впереди нас ждало самое опасное задание в жизни. Но сейчас, когда железное нутро самолёта трясло в исступлении, я знала одно: мы должны справиться.
У нас просто нет выбора.
ГЛАВА 2
На аэродроме нас встретил местный особист. Мне он сразу не понравился. До мурашек напоминал Голубева — такой же жополиз и карьерист. Суетился, шнырял по мне и моим парням хитрющими, масляными глазами, словно крыса над припасами. Изучал, падла, запоминал каждое слово, чтобы потом, при случае, доложить куда следует, приукрасив для остроты. На моё желание допросить вернувшегося разведчика почему-то замялся. Заюлил, заблеял: «Мол, солдат не в себе, и ничего внятного из него не вытянуть. Сам пытался — безрезультатно». Но я умею настаивать. Спокойно, с лёгкой улыбкой, которая, как знали мои ребята, ничего хорошего не предвещает. И уже через час, отбившись от особиста, как от назойливой мухи, вместе с Соколовым шагала по коридору полевого госпиталя.
Ненавижу госпитали. Всё, что с ними связано, выворачивает меня наизнанку. Ненавижу глухие, надрывные стоны раненых, шарканье стоптанных ботинок медсестричек по скрипучим половицам, нервное ворчание санитарок. Но больше всего — этот тошнотворный, липкий запах. Смесь медицинского спирта, йода и запёкшейся крови, которая, кажется, пропитала сами стены. По своей воле я бы обходила эти заведения за версту, но война, жестокая и безжалостная, давным-давно внесла свои коррективы в мои желания.
Навстречу, из полумрака коридора, почти выбежал врач. Его лицо было болезненно-бледным, под глазами залегли синие тени, а суховатые руки с длинными пальцами слегка дрожали — он явно был на пределе.
— Товарищи офицеры, — начал он, нервно поправляя сползающие очки, — я понимаю, у вас задание, особое… Но должен предупредить — сержант Репнин находится в крайне тяжёлом состоянии. Мы были вынуждены назначить ему сильнодействующие успокоительные. Без них он бьётся в истерике часами. Сейчас он едва ли способен отличить реальность от вымысла, поверьте, я как врач…
— Ничего, — перебила я его тихо, и в этой тишине прозвучала железная уверенность. — Мы услышим всё, что нам нужно.
Я решительно обошла врача, даже не взглянув на его растерянное лицо, и толкнула дверь палаты. Соколов, хмурый и сосредоточенный, молча последовал за мной.
В палате царил липкий, тяжёлый полумрак. Свет от единственной лампочки под высоким потолком едва пробивался сквозь задёрнутые плотные шторы, выхватывая из темноты лишь причудливые углы и создавая на стенах зловещую игру теней. В воздухе витал всё тот же больничный, спёртый запах лекарств и хлорки, ударивший в ноздри с новой силой.
На койке, укрытый серым одеялом до самого подбородка, лежал парень. Совсем мальчишка — лет девятнадцати, не больше. Но седые, как у древнего старика, волосы резко, неестественно контрастировали с его бледным, ещё по-юношески округлым лицом. Его глаза были широко открыты, но смотрели в пустоту, в какую-то одну им видимую точку, а на лбу, над переносицей, блестели крупные капельки пота.
— Сержант Репнин, — мягко, почти шёпотом произнесла я, присаживаясь на шаткий стул рядом с кроватью. Стул жалобно скрипнул под моим весом.
Соколов предпочёл остаться у двери, прислонившись плечом к косяку, и замер. Он просто наблюдал, сканируя каждое движение нервного разведчика своим профессиональным, въедливым взглядом.
Репнин медленно, словно через невыносимую боль, повернул голову в нашу сторону. Его затуманенный, отсутствующий взгляд на секунду сфокусировался, и в нём промелькнул слабый, едва уловимый проблеск узнавания.
— Они… — прошептал он. Голос его дрожал, тонкие губы тряслись. — Они… тени… Тени из леса…
— Кто — они, сержант? — спросила я, стараясь говорить как можно спокойнее и размереннее, хотя внутри всё сжималось от острой, щемящей жалости. Парень был совсем плох. Честно говоря, мне казалось, лучше получить осколочное в живот, чем вот так — тронуться умом.
— Тени… — повторил он, и его губы задрожали ещё сильнее. — Они… они были людьми… сперва людьми… а потом… потом… Волки…
Он замолчал. Его взгляд снова устремился в ту самую пустоту. Я заметила, как под одеялом его руки судорожно сжимаются в кулаки, побелевшие костяшки ходуном ходят — словно он до сих пор, прямо здесь, на больничной койке, продолжает бороться с невидимым, но от того не менее ужасным противником.
— Что было потом? — мягко, почти ласково подтолкнул его Соколов, делая один осторожный шаг вперёд.
— Не подходи! — вдруг вскрикнул Репнин. Крик был резким, надрывным, полным животного ужаса. Его глаза расширились, зрачки провалились. — Они… они придут! За нами… за всеми придут!
Его дыхание сбилось, стало прерывистым и хриплым, а тело начало мелко содрогаться в конвульсиях. Я бросила быстрый взгляд на дверь — врач уже стоял на пороге, бледный, готовый ворваться в любую секунду.
— Всё хорошо, сержант, — тихо, но твёрдо сказала я, не отводя взгляда от разведчика. — Ты в безопасности. Слышишь? Мы поможем тебе. Обязательно поможем.
— Поможем? — горько, с ледяной безнадёжностью усмехнулся он и вдруг, словно маленький ребёнок, спасающийся от кошмара, натянул одеяло на голову, полностью прячась под ним. — Никто не поможет… Никто… Они убьют нас всех… Они в темноте… Они везде… Они…
Его голос становился всё тише, глуше, превращаясь в невнятное бормотание, пока окончательно не стих. Он снова ушёл в свой внутренний мир, полный кошмаров, где волки и люди навеки слились в единое, чудовищное целое.
Я медленно поднялась со стула. Полноценного диалога у нас с Репниным не получится. Врач оказался прав — он действительно не в себе. Не притворялся, не играл. Совсем крыша протекла, как в старом, брошенном доме. И что же такого этот совсем ещё зелёный парень увидел в том лесу, что так поседел и превратился в развалину? Не ухающий же филин его напугал до седины? Да и стая обычных, даже очень голодных волков здесь явно ни при чём. Первая мысль, холодная и трезвая, пришедшая мне в голову, когда я смотрела на разведчика с протекшей, как метафора, флягой: в квадрате, куда они забрели, действует диверсионная группа противника с особым оружием. Может быть, даже экспериментальным. Каким? Да хоть газом с высокой концентрацией галлюциногенных психотропных веществ. Это всё объясняло — и седину, и ужас, и этих его «волков-теней».
Соколов молча кивнул мне, и мы вышли из палаты, оставив за собой лишь эхо невысказанных, оборванных на полуслове фраз, невыплаканных слёз да вбежавшую с испуганным лицом медсестру, в руках которой поблёскивал шприц.
— Ну я же говорил вам, — засуетился рядом врач, чуть ли не бегом преследуя нас по коридору, — что сержант Репнин не в себе. Понимаете, у него особая форма реактивного психоза, спровоцированная…
— Товарищ военврач, — я резко остановилась и повысила голос, рубя воздух, — избавьте меня от ваших медиинских терминов! Какая у него там форма помешательства — мне до лампочки. Я здесь не для этого.
