ГЛАВА 1
Близость северных земель давала о себе знать. Ночь выдалась холодной, и тонкая изморозь легла на землю, прихватив камни и утоптанную траву серебристой коркой. Тепло в лагере держалось лишь благодаря огненным артефактам и редким, приглушённым кострам, над которыми воины старались не поднимать высокое пламя. Полная луна заливала временный палаточный лагерь холодным, настороженным светом, и даже те, кто уже погрузился в сон, спали чутко, не позволяя себе полного забытья.
Дежурные обходили периметр молча и размеренно, следуя выученным маршрутам. Они останавливались, вслушивались в ночные звуки, проверяли линии обзора и снова двигались дальше, не позволяя себе ни суеты, ни беспечности. Кто-то из воинов сидел у костра, низко склонившись над оружием, и по привычке, скорее механической, чем необходимой, проводил точильным камнем по кромке клинка. Другие спали в палатках, не снимая части снаряжения, зная, что отдых здесь измеряется не удобством, а минутами, которые удастся урвать до следующего сигнала тревоги. Это был не привал и не отдых, а опорный лагерь у самой границы, место, где каждый знал свою задачу и цену любой ошибки.
Сон Тэми лий Арариз, маршала Пограничного Южного округа, был беспокойным. Она спала в небольшой командирской палатке, без каких-либо удобств, на жёсткой подстилке, почти не отличавшейся от тех, что были у её воинов. Это было не жестом показного равенства, а необходимостью. В войске, где на женщину-командира смотрели как на ошибку природы, мягкая перина стала бы приговором. Тэми знала: стоит ей хоть раз позволить себе комфорт, достойный её титула, и Владыка тут же использует это как доказательство её слабости. «Не маршал, а изнеженная девица», — этот шепот стал бы началом конца. За год войны она привыкла к этой жёсткости так же, как к тяжести ответственности, и любое отступление от неё казалось опасным, почти недопустимым. Тонкое покрывало не спасало от холода. Лишь небольшой переносной огненный артефакт, подпитанный её собственной силой, отдавал ровное, сдержанное тепло, едва заметное, но достаточное, чтобы тело не коченело окончательно.
– Отец… – сорвалось с её губ едва слышно.
Тело Тэми дёрнулось, дыхание сбилось, по вискам и лбу выступил холодный пот. Сон сжимал сознание липкими, обрывочными образами, не складывающимися в цельную картину, но оттого ещё более мучительными. Её пальцы сжались, плечи напряглись, словно она пыталась удержать что-то уходящее, выскальзывающее из рук.
– Отец, нет… Папа… – голос дрогнул, стал тише, почти детским, лишённым той твёрдости, с которой она привыкла отдавать приказы.
Грубая ткань походной рубашки царапнула плечо, напоминая о реальности, но не принося облегчения. Тэми выгнуло, дыхание сорвалось резким, болезненным толчком. Это был не просто сон. Разум давно научился держать боль под контролем, но тело раз за разом возвращалось к утрате, реагируя на неё так, будто она произошла лишь вчера.
Образы сменяли друг друга бессвязно, давя и терзая, и боль, поселившаяся в ней больше года назад, вновь сжимала сердце. Боль от потери отца, от внезапно обрушившейся на неё ноши, которую она никогда не искала и к которой не стремилась. Она не хотела быть маршалом. Не хотела становиться первой женщиной, вынужденной удерживать рубеж в мире, где к этому не были готовы ни люди, ни законы. Но отказаться она не могла.
Тэми знала цену слабости. Знала, что любое проявление боли или сомнения будет замечено, истолковано и использовано против неё. В мире, где власть и право отдавать приказы издавна считались мужским уделом, ей не прощали бы того, что прощали другим. Южный владыка назначил её преемницей покойного маршала Адигэли лий Арариза не из доверия и не из расположения, а потому что иного выхода у него не было. И она это понимала. Поэтому боль оставалась внутри, за плотно закрытой дверью, которую нельзя было приоткрыть ни перед кем, пока от её решений зависели жизни людей и удержание рубежа.
– Отец… Подмога…
Слова срывались обрывками. Тэми опять резко дёрнулась на жёсткой подстилке, тело выгибалось, словно пытаясь вырваться из невидимой хватки. Покрывало окончательно сползло на пол. Ноги поджались, пальцы судорожно вцепились в ткань.
Длинные, светлые, почти серебристые волосы рассыпались по плечам и шее, липли к вспотевшей коже. Тёмная походная рубашка задралась при резком движении, обнажив напряжённые мышцы живота. Дыхание окончательно сбилось, стало рваным.
– Нет… нет… владыка не мог… – выдохнула она хрипло. – Где подкрепление… почему сняли часть войск… нет…
Полог палатки резко отъехал в сторону.
Внутрь быстро вошёл высокий, массивный мужчина в строгом тёмно-сером походном камзоле со знаками лейда на груди. На поясе висела амуниция, без показной роскоши, но с выверенной точностью. Движения были уверенными, отточенными годами службы.
Длинные седые волосы, заплетённые в тугую косу, подчёркивали жёсткие, словно высеченные из камня черты лица. Карие глаза сразу нашли Тэми.
– Лярд меня побери… опять кошмары, – выдохнул Лайл, сделав шаг вперёд и присаживаясь рядом на корточки.
Он не тратил время на раздумья. Широкая, мозолистая ладонь легла ей на плечо, сжимая крепко, и он коротко встряхнул её, выводя из сна так, как выводят из оглушения.
– Тэми. Проснись.
Ответа не последовало. Тогда Лайл обхватил её за оба плеча и встряхнул сильнее, заставляя выпрямиться и сесть. Движение было жёстким, но выверенным – без злости, без суеты.
– Предали! – выдохнула Тэми хрипло.
Взгляд оставался мутным, не сразу фокусировался. Она смотрела на Лайла, но будто сквозь него, ещё не до конца понимая, где находится. Дыхание рвалось, пальцы сжались в складках ткани.
– Его предали… – голос дрогнул. – Доклад об угрозе просто проигнорировали. Моего отца убили. Сделали всё, чтобы он не выжил в той битве… никто не выжил…
– Приди в себя, девочка, – тихо сказал Лайл.
Голос прозвучал ровно, почти буднично, но в груди у него болезненно сжалось. Боль от утраты друга давно не имела выхода, а видеть, как его дочь ночами ломает собственное тело, было тяжелее любой раны. Адигэли не должен был уходить так. И уж точно не должен был оставить её одну с этим бременем.
