Мужчина присел рядом, стараясь, чтобы его голос оставался мягким.
— Где болит, мадам? Позвольте помочь вам, — спросил он, склоняя голову чуть ниже, в надежде установить зрительный контакт.
Она медленно повернула голову к нему. Слёзы стекали свободно. Глаза её были полны стыда и извинений.
— Простите… я… я всё поняла неправильно. Я испугалась… — прошептала она, едва слышно.
Он покачал головой.
— Нет нужды в извинениях. Вы пострадали, и это вполне естественно. Позвольте мне понять, в чём дело. Где именно вы чувствуете боль?
— Лёгкие… — прошептала она. — Будто что-то внутри сжало их. Я… я дышала часто… глубоко… но воздух не доходил до… — она замялась, подбирая слова, — …до конца. А потом… всё исчезло.
Харрис внимательно слушал, взгляд его стал внимательным, почти профессиональным. Он кивнул медленно.
— Это состояние мы называем «паническим эпизодом». Его вызывают не болезни тела, но сердца и ума. Сильное волнение, страх, переутомление… всё это может спровоцировать такие ощущения. А теперь скажите, что могло привести вас к подобному потрясению? Что напугало или расстроило вас, миледи, столь сильно?
Он говорил с мягкостью, которая рождалась не только из врачебного долга, но и из искреннего участия. В его голосе не было насмешки или недоверия — только желание понять.
Кэтрин опустила глаза, её руки дрожали в складках платья. Липа шелестела над головами, словно сама природа прислушивалась.
— Моя дочь… — прошептала она, сжав губы. — Моя маленькая девочка… Она… он… он хочет выдать её за младшего принца Гидеона.
И в этих словах была вся горечь, слезы с удвоенной силой потекли с глаз по щекам Кэтрин.
На короткое мгновение, после того как имя принца прозвучало вслух, пространство вокруг, казалось, застыло. Даже ветер умолк, будто сама природа вняла словам, коим не полагалось быть произнесёнными столь открыто.
Кэтрин осознала это почти мгновенно. Тонкая линия её плеч дрогнула, будто по позвоночнику пробежал ледяной ток. Осознание — яркое, острое, колкое — охватило её с новой силой.
"Что я сказала… перед мужчиной, которого едва знаю… про королевскую семью…:
— Простите… — её голос стал поспешным, тон чуть натянут. — Я не хотела… Я вовсе не это имела в виду. Конечно, Его Высочество достоин всяческого уважения и, вне всякого сомнения, является блестящей партией для брака. Просто… — она замялась, подбирая слова с тщательностью женщины, которая знает цену каждой фразе, — …я всего лишь мать. И, быть может, надеялась, что у моей дочери будет шанс… выбрать по сердцу, а не по долгу.
Доктор Харрис склонил голову чуть набок, его брови едва заметно приподнялись, но выражение лица оставалось спокойным и сдержанным. Он, казалось, вглядывался в саму суть её слов, а не в их обёртку.
— Неужели Ваш супруг столь лишён сентиментальности, что не желает для дочери счастья в браке? — спросил он вежливо, однако в голосе слышалась не только профессиональная забота, но и оттенок личного интереса.
На это Кэтрин с лёгкой, почти извиняющейся улыбкой подвинулась к краю лавки и кивнула на свободное место:
— Присядьте, доктор. Мне кажется, разговор требует не стоять над ним, а разделить тень и скамью, как положено вежливому обществу.
Харрис склонился в лёгком поклоне.
— С превеликим удовольствием.
Он опустился рядом, оставив между ними достаточно расстояния, чтобы соблюсти приличия, но и достаточно близко, чтобы не казаться отчуждённым. Его руки покоились на коленях, взгляд был направлен на неё — не навязчиво, но с тем вниманием, которое даруется немногим.
Кэтрин молчала. Несколько мгновений она смотрела в сторону — на воробья, спрыгнувшего с забора в клумбу, на движение листвы, играющей в солнечных пятнах. Затем, не глядя на собеседника, произнесла сдержанно:
— Скорее всего, мой бывший супруг убеждён, что делает лучшее, на что способен. Он всегда придавал значительное значение… блеску союза, не его сути. Возможно, он и впрямь верит, что таким образом обеспечивает дочери достойное будущее.
Харрис не проронил ни слова, но его брови чуть дрогнули. Бывший супруг — слова, сказанные так буднично, как будто не несли за собой ничего примечательного, в действительности, насторожили его. Однако он обладал той особой выучкой джентльмена, что позволяла сохранять выражение сочувственного участия при внутреннем удивлении.
— И всё же, — проговорил он спустя мгновение, — Вы, похоже, не разделяете этой уверенности. Позволю себе спросить: по какой причине?
Кэтрин тихо вздохнула. Взгляд её стал чуть печальнее, голос тише — но яснее.
— Потому что я тоже когда-то вышла замуж за «блестящую партию», доктор Харрис. И — если позволите мне столь откровенность — теперь я слишком хорошо знаю, к чему может привести союз, в котором одна сторона служит лишь украшением судьбы другой. Или, что ещё хуже, — инструментом.
Она не произнесла ни одного обвинения. Ни единого резкого слова. Ни имени. И всё же боль, заключённая в этих простых словах, была столь ощутима, что Харрис едва заметно отвёл взгляд, чтобы не быть нескромным свидетелем её уязвимости.
С минуту они оба молчали. Затем Кэтрин, как будто желая рассеять внезапно сгущённую атмосферу, медленно поднялась с лавочки. Движения её были по-прежнему сдержанны, даже изящны, как у женщины, привыкшей держать лицо даже в часы личных бурь. Она провела рукой по складкам платья, смахивая невидимую пыль, и — уже другим, более светлым тоном — обратилась к нему:
— Мне бы хотелось отблагодарить Вас. Возможно, чашкой чая? Или, если Вы не спешите, что-нибудь поесть? Мне было бы весьма неловко, если бы Вы ушли, так и не отдохнув, после того, как буквально спасли меня от позора… и от более тяжких последствий.
Харрис, которому, казалось, не часто доводилось получать столь прямые приглашения от леди с подобным достоинством, поднялся и отряхнул с колен пылинки, более из привычки, чем из нужды. Его губы скривились в лёгкой, сдержанной улыбке.
— Признаюсь, миледи… — он замер, не зная, как к ней обращаться.
Кэтрин, заметив заминку, ответила мягко:
— Миссис Уэллс. Миледи утратила актуальность, как, впрочем, и сам брак.
Харрис кивнул с уважением.
— Благодарю, мисис Уэллс. Что ж… я, признаться, не рассчитывал сегодня найти не только случай к врачебной практике, но и столь интересную беседу. И если Вы настаиваете, — он чуть наклонился вперёд с тем же лёгким прищуром, — я был бы рад принять Ваше приглашение.
Он не сказал "из вежливости", хотя так было бы проще. Он не упомянул, что его влечёт её сдержанная сила, её умение говорить так, будто каждое слово — камень, уложенный в прочный фундамент. Он лишь посмотрел — с уважением, интересом и тихим восхищением. Не таким, что сжигает, но тем, что остаётся надолго.
Они направились к дому. День стоял тихий, как будто время решило притормозить на пороге этой встречи.
