— Я не пойду к колдунье. Колдовство от дьявола. Нельзя избавиться от бесовского бесовским.
— Ты загоняешься.
— Нельзя договориться с сатаной и выйти чистеньким, остаться в выигрыше! Нельзя! — он вскочил и требовательно протянул руку. — Отдай кинжал!
Я на всякий случай сделала шаг назад.
— Тогда давай узнаем про церковь! Может, где-то в соседнем селе, а то и в город съездим. Я даже посижу там с тобой, сколько нужно.
Олег неуверенно опустил руку, посмотрел на меня растеряно. Кажется, я побеждала.
— Я все время буду следить за тобой. Буду отгонять Лерку. И я смогу с тобой справиться, в случае чего. И уж убить то всегда успею.
И Охотник сдался. Моя взяла. В душе разлилось теплое, уютное удовлетворение, граничащее с почти нежностью к этому бородатому психу, не умеющему защититься от самого себя.
На обратном пути я пообещала, что мы завтра же поищем церковь, а сегодня, пока кстати нет Лерки, он может спать со мной в каморке. Олег, покорный и усталый после борьбы — в том числе внутренней, но обнадеженный и благодарный, был на все согласен.
Поспать на Леркиной кровати мне так и не удалось. Я только начала разбирать постели, когда Олег остановил меня и, опустив глаза в пол, понимая, как двусмысленно звучит его просьба, сказал:
— Привяжи меня к кровати.
Я хотела было перевести все в шутку и уверить, что это не требуется, но, взглянув на его нервно сжавшиеся кулаки, не стала спорить.
— Представляю, что ты почувствуешь утром, — посочувствовала я, плотно перехватывая его запястья, затем лодыжки вновь пригодившейся веревкой и пропуская ее вокруг самых толстых прутьев кровати. — Наверное, целый час будешь без рук и без ног.
Олег ничего не ответил. Заснул он почти мгновенно, не успела я и устроиться поудобнее на своей раскладушке.
13. День пятый. Церковь
Проснулась я с криками утренних петухов, проспав в лучшем случае всего пару часов. Взглянула на соседнюю кровать — Олег все еще крепко спал. Что ж, похоже, остаток ночи прошел спокойно, а демоны временно оставили свои попытки захватить власть и подставить Охотника.
Я потихоньку встала, на цыпочках подошла к спящему и аккуратно, стараясь не разбудить, распутала веревку. На запястьях остались темные следы. Я заботливо уложила костлявые и тощие, как плети, но тяжелые руки Олега ему на грудь, надеясь, что к моменту пробуждения они уже вернут чувствительность. Остроносое, со впалыми щеками лицо во сне казалось таким необычайно умиротворенным, что я не смогла представить его искаженным безумием, или яростью, или похотью. Тогда, возле Камня, он был злым — да, решительным — да, и храбрым, и ненавидящим, но не кровожадным. И он был собой, и он мыслил и действовал как человек, а не какое-то потустороннее зловредное существо.
Сматывая веревку и разглядывая Охотника, такого спокойного и беззащитного, я подумала, что все равно по-прежнему не верю до конца в его одержимость. Верующие люди так часто не могут простить сами себе своих слабостей, что готовы списать их на строящих козни бесов. Он сказал, что Лерка будит его демонов — может, он банально хочет секса? И, не желая признаваться в срасти к женщине, так далекой от христианских идеалов, сам себя убеждает, что виной всему рвущиеся на свободу бесы. Конечно, отличное прикрытие, но пытаться убить себя, только чтобы сохранить свое целомудрие, — перебор.
Может, он и не пытался? Что ж он тогда задумал, тайком, крадучись, под покровом ночи слиняв из дому с кинжалом за пазухой? При этом предупредив меня, что уедет только на следующий день. Зачем он вообще сообщил мне об этом, заведомо понимая, что я попытаюсь его остановить? И если бы наоборот, он хотел, чтобы я его остановила, то зачем ушел ночью? Либо я что-то упускала, либо его действия действительно не поддавались логике. Что, если он вовсе и не убивать себя ушел? Что, если убивать, но не себя? Почему я набросилась на Олега в переулке, вместо того, чтобы проследить, куда он направляется? Или уже не он?
Я спрятала кинжал в свой рюкзак, закинула его за плечо и вышла, на всякий случай заперев дверь снаружи. Пока Охотник спит, я понадежнее спрячу это орудие расправы над дьявольскими отродиями. Конечно, решись он в конце концов на самоубийство, кинжал — не единственное оружие, но мне почему-то казалось, что все дело в нем. Олег, как добрый христианин, мог пойти на такой грех только затем, чтобы убить демона в себе. Вроде бы, без кинжала это невозможно, значит, какое-то время я могу быть спокойна.
Загадочное оружие я спрятала в лесу, в укромном, совершенно незаметном с земли дупле, тщательно запомнив все приметы и убедившись, что без труда найду это место при необходимости. Безумно хотелось поохотиться, особенно когда я перекинулась, и запахи так сладко и едко полезли в нос; но я не позволила себе соблазниться и помчалась обратно.
Пашка снова собирался к Колодцу, чтобы заняться там своими невообразимыми исследованиями. Я застала его уже влезающим на велосипед. Увидев меня, он удивленно вскинул брови.
— Я думал, ты еще спишь. Как прошло свидание?
— Никак, Паш. Херовая из меня Мата Хари.
Он фыркнул и засмеялся.
— Ладно тебе, не все сразу. Следующее то будет?
Кажется, я начала краснеть — поняла это по изумленному взгляду Пашки.
— Не будет, — отрезала я, смущенно глядя исподлобья.
Видимо, он все понял, потому что не стал больше задавать вопросов, а я, немного рассерженная и смущенная его хихиканьем, не стала ничего рассказывать ни про крупицы выуженной из Корсара информации, ни про ночные догонялки с Олегом. Так что Пашка сел на свой велосипед и уехал, а я, глядя ему вслед, решила, что завтра он обязательно возьмет меня с собой.
Хмурая серость раннего рассвета наконец-то перетекла в румяное утро. Соседи, зевая, выползали на крылечки покурить перед дополуденным выходом на огороды. Откуда-то доносилось коровье мычание, кудахтанье, «цып-цып-цып». Я уселась на крыльце каморки с книжкой, чутко прислушиваясь к звукам внутри. Хозяйка прошла мимо меня на скотный двор, чтобы покормить птицу и поросят, мы поздоровались. Вот она удивится, если увидит Олега, выходящего утром из дверей моей комнатушки. Решит, что я слишком серьезно отнеслась к ее словам о необходимой Охотнику поддержке. Черт знает что подумает. Особенно пошло это выглядит в свете того, что Олег по легенде мой дядя. Дядя, который заглянул на ночь к любимой племяннице. Попахивает инцестом.
Я тряхнула головой, прогоняя идиотские мысли. Дверь закрыта снаружи, а я уж точно услышу любое движение внутри раньше, чем кто-либо другой.
Движение началось только пару часов спустя. Олег глубоко, протяжно вздохнул и открыл глаза — я практически увидела это. Тут же закрыла книгу, встала и, оглянувшись, отперла дверь. Охотник при моем появлении сел на кровати и осмотрелся немного ошалело. Я подумала, что он просто не сразу вспомнил, как оказался в нашей с Леркой каморке, но первым его вопросом было:
— Ты развязала меня?
— Ага. Ты просто спал и никакие демоны из тебя не лезли. В любом случае, я сторожила.
Он потер лицо, окончательно просыпаясь, затем сполз с кровати и отправился умываться. Мы позавтракали вместе с Зинаидой Ивановной, внимательно поглядывающей на нервничавшего Олега. Может, она ждала, что он снова предложит помощь с огородом, но тот даже глаз на нее не поднял. Припомнив вчерашнее обещание, я обратилась к смачно жующей оладьи хозяйке:
— Зинаида Иванна, а в деревне церковь есть?
— Церковь? — она, приподняв брови, посмотрела на меня. — Нее. Хотят построить, но все никак. Елизавета Семеновна давно бьется, уж и подписи собирала, и писала в управу, и чиновникам звонила. Обещают.
— Она верующая, эта Елизавета Семеновна? Может, она знает, где поблизости церкви есть?
— Церковь то в Причалово есть, за восемь километров, — за Елизавету Семеновну ответила хозяйка и, скосив глаза на Олега, уточнила: — Сходить чтоль хотите?
— Ага.
Наверное, она еще больше уверилась в мысли, что Олег алкоголик или наркоман, но выведывать ничего не стала. Довольно тактично с ее стороны.
Мы расспросили, как добраться до этого Причалово, и отправились в путь сразу после завтрака. Пешком, так как Лерка до сих пор так и не вернулась из города, а единственный велосипед зафрахтовал Пашка. Впрочем, лично мне восьмикилометровая прогулка была в удовольствие: проселочная дорога вела лугами, полями, вдоль кромки леса, затем по берегу реки. Лишь небольшой отрезок пути пришлось пройти по обочине шоссе, поминутно оглядываясь на летящие со свистом машины.
Олег всю дорогу молчал, а я, в свою очередь, тоже никак не решалась спросить, куда же он отправился вчера ночью с заколдованным кинжалом за пазухой. И почему соврал мне, предупредив, что собирается уезжать утром.
На исходе второго часа пути, мы, взобравшись по тропинке вверх на довольно крутую горку, увидали перед собой Причалово. Деревня, очевидно, более населенная, чем Агаповка, уютно устроилась в долине, словно на блюдце, спрятавшись за кольцом холмов. Отсюда, с возвышенности, как на ладони были видны дома, одни ярко выкрашенные краской, другие совсем древние, уныло-серые развалюхи, третьи — новые, кирпичные коттеджи. Несколько улиц были заасфальтированы и отсюда казались прямыми и ровными, как стрелы; вдоль одной неприглядными бетонными коробами высились пятиэтажки хрущевских времен. С востока на север, разделяя деревню на два неравных куска, расстилалась широкой атласной лентой река, и на высоком берегу, сияя золотым куполом и тонким ажурным крестом, стояла наша церковь. Подуставший было Олег глубоко вздохнул всей грудью и явно приободрился.
Мы спустились с холма, перешли реку по старому, но крепкому каменному мосту и свернули в сторону церкви.
Храм, кажется, был довольно старым, возможно, еще с досоветских времен, но о нем, по всей видимости, заботились: чистые, без щербин стены были выкрашены в белый, а купол и крест на макушке выглядели совсем новыми. Небольшая такая, аккуратная башенка прямо таки парила над землей.
До ворот оставалось несколько шагов, когда Олег начал тяжело дышать. Я покосилась на него: весь напрягся, ссутулился больше обычного, руки сжались в кулаки. Он незаметно начал сбавлять шаг, пока вовсе не остановился в пяти метрах от входа в церковь. Я молча взяла его под локоть и почти подтащила ближе, он, спотыкаясь и путаясь в собственных ногах, подчинился.
Возле самого входа стояла лавка, я заботливо усадила скукожившегося Охотника и села рядом. Его ощутимо потряхивало. Прошло минут сорок, прежде чем он немного успокоился и пришел в себя.
— Хочешь, я заведу тебя внутрь? — спросила я тихо. Он покачал головой, затем, откинувшись спиной к теплой от солнца стене, закрыл глаза и замер. Я сидела рядом тихо, как мышка, боясь лишний раз пошевелиться, но не выпуская его локоть. Наверное, прошло часа полтора, прежде чем он открыл глаза и пошевелился.
— Ты как? — шепотом поинтересовалась я.
— Они… притихли, — слабо улыбнувшись, ответил Олег.
Мы посидели еще полчаса, а потом я поняла, что не выдержу больше ни минуты. Задница будто вросла в скамейку и стала такой же деревянной. Я встала, потянулась, размяла затекший позвоночник и потребовала:
— Давай руку. Пошли.
Мне пришлось его практически волоком тащить. Ноги совсем перестали слушаться, Олег едва переставлял их, навалившись всем весом на меня, вцепился в мое плечо и повторял:
— Я не могу. Я не могу.
Мы все-таки вошли внутрь. Там он рухнул на колени прямо на пороге и сжался в костлявый, жалко трясущийся комок, уткнувшись лбом в пол. Я с трудом смогла оттащить его с прохода в угол, села на пол рядом с ним, неловко обняла, не представляя, как еще помочь и успокоить. Под моей ладонью по спине Олега мышцы ходили буграми, словно неведомые гигантские паразиты под кожей; он хрипло дышал, как от сильной боли, то скребя пальцами пол, то хватаясь за всклокоченные виски. Было по-настоящему страшно, я уже пожалела, что втащила его сюда, но разогнуть и поставить на ноги, чтобы вывести обратно, не хватало сил.
Прибежал местный священник.
— Что с вами? Ему плохо? — испуганно пролепетал он, склонившись над нами. — Я позвоню в скорую!
— Нет, пожалуйста, не надо, — ухватилась я за его руку. — Это… другое.
Он понял и испугался еще больше. Вырвал руку, отступил на несколько шагов, крестясь.
— Ну что же вы?! — зарычала я. — Помогите же ему! Ведь вас этому учат!
И тут же вспомнила, что нет, не учат, что на обряд, изгоняющий бесов, нужно специальное разрешение, и специальный чин, и, наверное, специальные молитвы и, может, какой-то особенный крест… Но священник от моего окрика встрепенулся, кинулся прочь, тут же вернулся с какой-то чашкой и принялся поливать Олега водой, разбрызгивая ее огромной кистью и что-то тихо приговаривая.
Это помогло. Олег притих, спина его заметно расслабилась. Через несколько минут мне удалось приподнять его, и поспешивший на помощь священник помог мне вывести совсем обессилевшего Охотника на улицу и усадить на лавку.
— Зачем вы его сюда притащили? — накинулся на меня церковный служитель. При солнечном свете я разглядела, что он совсем еще молодой, с темной аккуратной бородкой и ярко-голубыми глазами. — Вы что, не понимаете, как это опасно?
— Опасно? — взвилась я. — Я думала, церковь страждущим не отказывает! Он на себя руки чуть не наложил! Куда еще мне было его тащить?!
— Опасно — для него! Для вас! Для прихожан! — не сдавался священник, надвигаясь на меня и искря своими голубыми глазами. — Я — отчитывать не умею, и чина соответствующего у меня нет. А если б он умер от приступа — было бы лучше?!
Я отступила под его грозным натиском, сдалась, замолчала. Перед глазами возник трясущийся на полу Олег, и я подумала, что он и правда был недалек от смерти. Зачем мне приспичило втаскивать его внутрь? Ведь все было отлично, пока мы сидели на лавке — он даже улыбался…
— Вам бы нужно в Воробьинский монастырь съездить, это Подмосковье, — немного смягчившись, предложил священник. — Там есть старец прозорливый, даст Бог, он вам поможет.
Я кивнула.
— А вы на службу приходите. Это ничего, что не он сам, а вы помолитесь за него, ему от этого тоже легче будет.
Мы постояли возле дверей, пока Олег приходил в себя, священник, стараясь не глядеть на яркий олегов фонарь, попытался расспросить меня, как давно это происходит и как еще пытались с этим бороться, я вкратце рассказала то немногое, что знала сама. В конце концов, он принес нам бутылку освященной воды и клочок бумаги с номером телефона.
— Позвоните мне в конце недели, — предложил он. — Я попробую разузнать, где и как можно пройти отчитку или еще как-то помочь.
Я поблагодарила его, и мы с Олегом отправились обратно в свою деревню.
Обратный путь оказался в разы тяжелее. Охотник еле тащился на заплетающихся ногах, и мы останавливались на отдых каждые двадцать минут, усаживаясь прямо в траву на обочине. Я предложила ему выпить освященной воды в одну из таких остановок, он нерешительно отпил пару глотков, и его тут же вывернуло.
С отчаянием я поняла, что, кажется, только причиняю вред Олегу. Насильно затащила его в церковь и спровоцировала припадок, теперь эта вода… и, по большому счету, ничего этого не произошло бы, если бы я не уговорила его ехать с нами. Он сидел бы возле свой церкви, грязный и вшивый, но умиротворенный, и никогда бы не встретился с Леркой, не решился бы на суицид.
— Ты загоняешься.
— Нельзя договориться с сатаной и выйти чистеньким, остаться в выигрыше! Нельзя! — он вскочил и требовательно протянул руку. — Отдай кинжал!
Я на всякий случай сделала шаг назад.
— Тогда давай узнаем про церковь! Может, где-то в соседнем селе, а то и в город съездим. Я даже посижу там с тобой, сколько нужно.
Олег неуверенно опустил руку, посмотрел на меня растеряно. Кажется, я побеждала.
— Я все время буду следить за тобой. Буду отгонять Лерку. И я смогу с тобой справиться, в случае чего. И уж убить то всегда успею.
И Охотник сдался. Моя взяла. В душе разлилось теплое, уютное удовлетворение, граничащее с почти нежностью к этому бородатому психу, не умеющему защититься от самого себя.
На обратном пути я пообещала, что мы завтра же поищем церковь, а сегодня, пока кстати нет Лерки, он может спать со мной в каморке. Олег, покорный и усталый после борьбы — в том числе внутренней, но обнадеженный и благодарный, был на все согласен.
Поспать на Леркиной кровати мне так и не удалось. Я только начала разбирать постели, когда Олег остановил меня и, опустив глаза в пол, понимая, как двусмысленно звучит его просьба, сказал:
— Привяжи меня к кровати.
Я хотела было перевести все в шутку и уверить, что это не требуется, но, взглянув на его нервно сжавшиеся кулаки, не стала спорить.
— Представляю, что ты почувствуешь утром, — посочувствовала я, плотно перехватывая его запястья, затем лодыжки вновь пригодившейся веревкой и пропуская ее вокруг самых толстых прутьев кровати. — Наверное, целый час будешь без рук и без ног.
Олег ничего не ответил. Заснул он почти мгновенно, не успела я и устроиться поудобнее на своей раскладушке.
13. День пятый. Церковь
Проснулась я с криками утренних петухов, проспав в лучшем случае всего пару часов. Взглянула на соседнюю кровать — Олег все еще крепко спал. Что ж, похоже, остаток ночи прошел спокойно, а демоны временно оставили свои попытки захватить власть и подставить Охотника.
Я потихоньку встала, на цыпочках подошла к спящему и аккуратно, стараясь не разбудить, распутала веревку. На запястьях остались темные следы. Я заботливо уложила костлявые и тощие, как плети, но тяжелые руки Олега ему на грудь, надеясь, что к моменту пробуждения они уже вернут чувствительность. Остроносое, со впалыми щеками лицо во сне казалось таким необычайно умиротворенным, что я не смогла представить его искаженным безумием, или яростью, или похотью. Тогда, возле Камня, он был злым — да, решительным — да, и храбрым, и ненавидящим, но не кровожадным. И он был собой, и он мыслил и действовал как человек, а не какое-то потустороннее зловредное существо.
Сматывая веревку и разглядывая Охотника, такого спокойного и беззащитного, я подумала, что все равно по-прежнему не верю до конца в его одержимость. Верующие люди так часто не могут простить сами себе своих слабостей, что готовы списать их на строящих козни бесов. Он сказал, что Лерка будит его демонов — может, он банально хочет секса? И, не желая признаваться в срасти к женщине, так далекой от христианских идеалов, сам себя убеждает, что виной всему рвущиеся на свободу бесы. Конечно, отличное прикрытие, но пытаться убить себя, только чтобы сохранить свое целомудрие, — перебор.
Может, он и не пытался? Что ж он тогда задумал, тайком, крадучись, под покровом ночи слиняв из дому с кинжалом за пазухой? При этом предупредив меня, что уедет только на следующий день. Зачем он вообще сообщил мне об этом, заведомо понимая, что я попытаюсь его остановить? И если бы наоборот, он хотел, чтобы я его остановила, то зачем ушел ночью? Либо я что-то упускала, либо его действия действительно не поддавались логике. Что, если он вовсе и не убивать себя ушел? Что, если убивать, но не себя? Почему я набросилась на Олега в переулке, вместо того, чтобы проследить, куда он направляется? Или уже не он?
Я спрятала кинжал в свой рюкзак, закинула его за плечо и вышла, на всякий случай заперев дверь снаружи. Пока Охотник спит, я понадежнее спрячу это орудие расправы над дьявольскими отродиями. Конечно, решись он в конце концов на самоубийство, кинжал — не единственное оружие, но мне почему-то казалось, что все дело в нем. Олег, как добрый христианин, мог пойти на такой грех только затем, чтобы убить демона в себе. Вроде бы, без кинжала это невозможно, значит, какое-то время я могу быть спокойна.
Загадочное оружие я спрятала в лесу, в укромном, совершенно незаметном с земли дупле, тщательно запомнив все приметы и убедившись, что без труда найду это место при необходимости. Безумно хотелось поохотиться, особенно когда я перекинулась, и запахи так сладко и едко полезли в нос; но я не позволила себе соблазниться и помчалась обратно.
Пашка снова собирался к Колодцу, чтобы заняться там своими невообразимыми исследованиями. Я застала его уже влезающим на велосипед. Увидев меня, он удивленно вскинул брови.
— Я думал, ты еще спишь. Как прошло свидание?
— Никак, Паш. Херовая из меня Мата Хари.
Он фыркнул и засмеялся.
— Ладно тебе, не все сразу. Следующее то будет?
Кажется, я начала краснеть — поняла это по изумленному взгляду Пашки.
— Не будет, — отрезала я, смущенно глядя исподлобья.
Видимо, он все понял, потому что не стал больше задавать вопросов, а я, немного рассерженная и смущенная его хихиканьем, не стала ничего рассказывать ни про крупицы выуженной из Корсара информации, ни про ночные догонялки с Олегом. Так что Пашка сел на свой велосипед и уехал, а я, глядя ему вслед, решила, что завтра он обязательно возьмет меня с собой.
Хмурая серость раннего рассвета наконец-то перетекла в румяное утро. Соседи, зевая, выползали на крылечки покурить перед дополуденным выходом на огороды. Откуда-то доносилось коровье мычание, кудахтанье, «цып-цып-цып». Я уселась на крыльце каморки с книжкой, чутко прислушиваясь к звукам внутри. Хозяйка прошла мимо меня на скотный двор, чтобы покормить птицу и поросят, мы поздоровались. Вот она удивится, если увидит Олега, выходящего утром из дверей моей комнатушки. Решит, что я слишком серьезно отнеслась к ее словам о необходимой Охотнику поддержке. Черт знает что подумает. Особенно пошло это выглядит в свете того, что Олег по легенде мой дядя. Дядя, который заглянул на ночь к любимой племяннице. Попахивает инцестом.
Я тряхнула головой, прогоняя идиотские мысли. Дверь закрыта снаружи, а я уж точно услышу любое движение внутри раньше, чем кто-либо другой.
Движение началось только пару часов спустя. Олег глубоко, протяжно вздохнул и открыл глаза — я практически увидела это. Тут же закрыла книгу, встала и, оглянувшись, отперла дверь. Охотник при моем появлении сел на кровати и осмотрелся немного ошалело. Я подумала, что он просто не сразу вспомнил, как оказался в нашей с Леркой каморке, но первым его вопросом было:
— Ты развязала меня?
— Ага. Ты просто спал и никакие демоны из тебя не лезли. В любом случае, я сторожила.
Он потер лицо, окончательно просыпаясь, затем сполз с кровати и отправился умываться. Мы позавтракали вместе с Зинаидой Ивановной, внимательно поглядывающей на нервничавшего Олега. Может, она ждала, что он снова предложит помощь с огородом, но тот даже глаз на нее не поднял. Припомнив вчерашнее обещание, я обратилась к смачно жующей оладьи хозяйке:
— Зинаида Иванна, а в деревне церковь есть?
— Церковь? — она, приподняв брови, посмотрела на меня. — Нее. Хотят построить, но все никак. Елизавета Семеновна давно бьется, уж и подписи собирала, и писала в управу, и чиновникам звонила. Обещают.
— Она верующая, эта Елизавета Семеновна? Может, она знает, где поблизости церкви есть?
— Церковь то в Причалово есть, за восемь километров, — за Елизавету Семеновну ответила хозяйка и, скосив глаза на Олега, уточнила: — Сходить чтоль хотите?
— Ага.
Наверное, она еще больше уверилась в мысли, что Олег алкоголик или наркоман, но выведывать ничего не стала. Довольно тактично с ее стороны.
Мы расспросили, как добраться до этого Причалово, и отправились в путь сразу после завтрака. Пешком, так как Лерка до сих пор так и не вернулась из города, а единственный велосипед зафрахтовал Пашка. Впрочем, лично мне восьмикилометровая прогулка была в удовольствие: проселочная дорога вела лугами, полями, вдоль кромки леса, затем по берегу реки. Лишь небольшой отрезок пути пришлось пройти по обочине шоссе, поминутно оглядываясь на летящие со свистом машины.
Олег всю дорогу молчал, а я, в свою очередь, тоже никак не решалась спросить, куда же он отправился вчера ночью с заколдованным кинжалом за пазухой. И почему соврал мне, предупредив, что собирается уезжать утром.
На исходе второго часа пути, мы, взобравшись по тропинке вверх на довольно крутую горку, увидали перед собой Причалово. Деревня, очевидно, более населенная, чем Агаповка, уютно устроилась в долине, словно на блюдце, спрятавшись за кольцом холмов. Отсюда, с возвышенности, как на ладони были видны дома, одни ярко выкрашенные краской, другие совсем древние, уныло-серые развалюхи, третьи — новые, кирпичные коттеджи. Несколько улиц были заасфальтированы и отсюда казались прямыми и ровными, как стрелы; вдоль одной неприглядными бетонными коробами высились пятиэтажки хрущевских времен. С востока на север, разделяя деревню на два неравных куска, расстилалась широкой атласной лентой река, и на высоком берегу, сияя золотым куполом и тонким ажурным крестом, стояла наша церковь. Подуставший было Олег глубоко вздохнул всей грудью и явно приободрился.
Мы спустились с холма, перешли реку по старому, но крепкому каменному мосту и свернули в сторону церкви.
Храм, кажется, был довольно старым, возможно, еще с досоветских времен, но о нем, по всей видимости, заботились: чистые, без щербин стены были выкрашены в белый, а купол и крест на макушке выглядели совсем новыми. Небольшая такая, аккуратная башенка прямо таки парила над землей.
До ворот оставалось несколько шагов, когда Олег начал тяжело дышать. Я покосилась на него: весь напрягся, ссутулился больше обычного, руки сжались в кулаки. Он незаметно начал сбавлять шаг, пока вовсе не остановился в пяти метрах от входа в церковь. Я молча взяла его под локоть и почти подтащила ближе, он, спотыкаясь и путаясь в собственных ногах, подчинился.
Возле самого входа стояла лавка, я заботливо усадила скукожившегося Охотника и села рядом. Его ощутимо потряхивало. Прошло минут сорок, прежде чем он немного успокоился и пришел в себя.
— Хочешь, я заведу тебя внутрь? — спросила я тихо. Он покачал головой, затем, откинувшись спиной к теплой от солнца стене, закрыл глаза и замер. Я сидела рядом тихо, как мышка, боясь лишний раз пошевелиться, но не выпуская его локоть. Наверное, прошло часа полтора, прежде чем он открыл глаза и пошевелился.
— Ты как? — шепотом поинтересовалась я.
— Они… притихли, — слабо улыбнувшись, ответил Олег.
Мы посидели еще полчаса, а потом я поняла, что не выдержу больше ни минуты. Задница будто вросла в скамейку и стала такой же деревянной. Я встала, потянулась, размяла затекший позвоночник и потребовала:
— Давай руку. Пошли.
Мне пришлось его практически волоком тащить. Ноги совсем перестали слушаться, Олег едва переставлял их, навалившись всем весом на меня, вцепился в мое плечо и повторял:
— Я не могу. Я не могу.
Мы все-таки вошли внутрь. Там он рухнул на колени прямо на пороге и сжался в костлявый, жалко трясущийся комок, уткнувшись лбом в пол. Я с трудом смогла оттащить его с прохода в угол, села на пол рядом с ним, неловко обняла, не представляя, как еще помочь и успокоить. Под моей ладонью по спине Олега мышцы ходили буграми, словно неведомые гигантские паразиты под кожей; он хрипло дышал, как от сильной боли, то скребя пальцами пол, то хватаясь за всклокоченные виски. Было по-настоящему страшно, я уже пожалела, что втащила его сюда, но разогнуть и поставить на ноги, чтобы вывести обратно, не хватало сил.
Прибежал местный священник.
— Что с вами? Ему плохо? — испуганно пролепетал он, склонившись над нами. — Я позвоню в скорую!
— Нет, пожалуйста, не надо, — ухватилась я за его руку. — Это… другое.
Он понял и испугался еще больше. Вырвал руку, отступил на несколько шагов, крестясь.
— Ну что же вы?! — зарычала я. — Помогите же ему! Ведь вас этому учат!
И тут же вспомнила, что нет, не учат, что на обряд, изгоняющий бесов, нужно специальное разрешение, и специальный чин, и, наверное, специальные молитвы и, может, какой-то особенный крест… Но священник от моего окрика встрепенулся, кинулся прочь, тут же вернулся с какой-то чашкой и принялся поливать Олега водой, разбрызгивая ее огромной кистью и что-то тихо приговаривая.
Это помогло. Олег притих, спина его заметно расслабилась. Через несколько минут мне удалось приподнять его, и поспешивший на помощь священник помог мне вывести совсем обессилевшего Охотника на улицу и усадить на лавку.
— Зачем вы его сюда притащили? — накинулся на меня церковный служитель. При солнечном свете я разглядела, что он совсем еще молодой, с темной аккуратной бородкой и ярко-голубыми глазами. — Вы что, не понимаете, как это опасно?
— Опасно? — взвилась я. — Я думала, церковь страждущим не отказывает! Он на себя руки чуть не наложил! Куда еще мне было его тащить?!
— Опасно — для него! Для вас! Для прихожан! — не сдавался священник, надвигаясь на меня и искря своими голубыми глазами. — Я — отчитывать не умею, и чина соответствующего у меня нет. А если б он умер от приступа — было бы лучше?!
Я отступила под его грозным натиском, сдалась, замолчала. Перед глазами возник трясущийся на полу Олег, и я подумала, что он и правда был недалек от смерти. Зачем мне приспичило втаскивать его внутрь? Ведь все было отлично, пока мы сидели на лавке — он даже улыбался…
— Вам бы нужно в Воробьинский монастырь съездить, это Подмосковье, — немного смягчившись, предложил священник. — Там есть старец прозорливый, даст Бог, он вам поможет.
Я кивнула.
— А вы на службу приходите. Это ничего, что не он сам, а вы помолитесь за него, ему от этого тоже легче будет.
Мы постояли возле дверей, пока Олег приходил в себя, священник, стараясь не глядеть на яркий олегов фонарь, попытался расспросить меня, как давно это происходит и как еще пытались с этим бороться, я вкратце рассказала то немногое, что знала сама. В конце концов, он принес нам бутылку освященной воды и клочок бумаги с номером телефона.
— Позвоните мне в конце недели, — предложил он. — Я попробую разузнать, где и как можно пройти отчитку или еще как-то помочь.
Я поблагодарила его, и мы с Олегом отправились обратно в свою деревню.
Обратный путь оказался в разы тяжелее. Охотник еле тащился на заплетающихся ногах, и мы останавливались на отдых каждые двадцать минут, усаживаясь прямо в траву на обочине. Я предложила ему выпить освященной воды в одну из таких остановок, он нерешительно отпил пару глотков, и его тут же вывернуло.
С отчаянием я поняла, что, кажется, только причиняю вред Олегу. Насильно затащила его в церковь и спровоцировала припадок, теперь эта вода… и, по большому счету, ничего этого не произошло бы, если бы я не уговорила его ехать с нами. Он сидел бы возле свой церкви, грязный и вшивый, но умиротворенный, и никогда бы не встретился с Леркой, не решился бы на суицид.
