На что рассчитывала Белая Женщина? Может, он нужен был ей мертвый, а не живой? Может, он возродился бы с ней рядом силой Камня, и вся моя задача, вся моя помощь — поскорее свести несчастного в могилу?
Кашлявший спиной ко мне Олег вдруг встал и медленно повернулся. Я уж приготовилась к нападению, решив, что бесы окончательно взяли верх.
— Илу, я их, кажется, не слышу! — с удивлением, неуверенно сообщил он.
— Тебе лучше? — обрадовалась я.
— Сам не знаю.
Мы снова двинулись в путь, оставалось пройти не так много, и Олег заметно оживился, прибавил шаг.
— Затишье как перед бурей, — поделился Охотник своими мыслями. — Я боюсь, что они еще ударят. И я не выдержу.
— Ничего, я же здесь, — попыталась я поддержать его.
— Я хотел убить Леру. И тебя. Когда мы вернулись той ночью от Колодца, они наперебой твердили, что я должен это сделать.
— И ты взял кинжал?
— Кинжал я взял раньше… он почти с самого начала при мне. Потому что мне все мерещится, что ты охотишься за мной. То есть я знаю, что это мерещится…
Я не знала, что сказать. Все это время он казался вполне себе спокойным — до встречи с Колодцем. Или это Леркины атаки так на него повлияли? Несколько минут мы шагали молча, затем он продолжил:
— Я чуть Зинаиду Ивановну не зарезал… Едва сдержался. Решил, что надо уехать. Вернуться домой. Вчера, когда вечером мы разошлись, я чуть не набросился на спящего Павла. И я понял, что не смогу никуда уехать. Что должен попытаться вырезать бесов из себя. Этот кинжал мне дала Ульяна против Шамана, и только так можно было поразить его. Теперь этот кинжал должен был уничтожить моих бесов. Ничего, если вместе со мной. Верни его, прошу!
— Нет!
— По-другому мне не помочь. А это все равно не жизнь.
Он говорил тихо, спокойно, и так убежденно, что у меня мурашки побежали по спине.
— Хорошо, — согласилась я. — Но сначала я поговорю с Пашкой. Он из Круга Камня, как и Ульяна. И я попробую поговорить еще и с ней, когда мы вернемся. Она считает, что я могу тебе помочь — значит, есть на то причины. Я убью тебя сама, если не будет другого выхода. Я обещаю.
Это было тяжелое обещание. Я не представляла, как это — убить человека, когда он не сопротивляется, когда сам просит о смерти. И тем более не представляла, как это — убить того, кого уже считаешь другом. Я отвечала за Олега — уже не столько перед Ульяной, сколько перед самой собой. Почему, ну почему она не сказала мне прямо, что я должна сделать? Почему посчитала меня способной ему помочь? Я сказала Олегу, что должны быть причины, но сама очень сомневалась в их существовании. Точнее, я сомневалась, что у Белой женщины намерение именно избавить Охотника от бесов, а не что-то другое.
Домой мы вернулись совершенно разбитые. Время было уже к вечеру, но ни Пашка, ни Лерка еще так и не вернулись. Мы без аппетита съели какой-то суп, сваренный нашей радушной хозяйкой, молча, каждый думая собственную тяжкую думу, выпили по чашке холодного компота с утренними оладьями.
— Тебя тут Оля искала, — сообщила вдруг Зинаида Ивановна. — Морошникова внучка.
— Да? — без интереса откликнулась я. — Зачем?
— Не знаю. Вот, велела передать.
Она указала мне на огромную папку, стоящую у стены в комнате. Наверное, рисунки. Подарок очередной, что ли? Могла бы зайти попозже и лично вручить.
Я со вздохом взяла папку и вышла на крыльцо. Внутри действительно оказались рисунки: та самая старая яблоня возле колодца в Олином саду, портреты домашних и Ксюхи, зарисовки кошки, поросят, уток, лошадей…
Между кусками ватмана лежали несколько обычных тетрадных листочков, исписанных ровным аккуратным почерком и скрепленных скобкой. На первой странице, прямо поверх написанного, был приклеен розовый стикер со словами: «Оля, пожалуйста, прочти как можно скорее!» Кажется, это были листы из ее дневника. Наверное, о мальчиках, любви и прочих девчоночьих переживаниях.
До меня не сразу дошло, что эта записка для меня. Я ведь тоже для местных Оля.
Что ж там такого, что нельзя было сказать мне лично? Похоже на то, что девочка либо очень стеснялась, либо куда-то спешила и не нашла способа сообщить о чем-то лучше, чем через свой дневник. Наверное, она пыталась дозвониться мне, но мой телефон еще с утра остался в каморке, разряженный и мертвый. Вечно у меня с этим проблемы…
Я отложила писанину, на всякий случай пролистала рисунки еще раз, снова полюбовавшись на яркие цвета пейзажей, на верные линии кошачьих спинок и овалов человеческих лиц, сложила листы обратно в папку и отнесла на прежнее место. Если это подарок, то здесь он сохранится надежней всего. Заберу перед отъездом.
Пока Олег курил на крыльце, я дошла до каморки, нашла телефон и, поставив его на зарядку, несколько раз попыталась дозвониться до Оли. Никто не брал трубку. Олег, совершенно измученный и опустошенный событиями первой половины дня, покорно отправился спать на сеновал, я пообещала покараулить у входа, но сперва решила добежать до Олиного дома. В огороде, устремив широкий плотный зад в небо, копошилась в грядках ее бабушка. Она окинула меня быстрым взглядом, поправляя платок, и сообщила, что Оля у Ксюхи, или на речке, а может, гуляет с Алёшей. Что ж, искать ее по всей деревне не было смысла, тем более что Олег сейчас особенно нуждался в моем присутствии. И я вернулась к амбару, уселась на перекладину ведущей на чердак лестницы с Олиным дневником на коленях, приготовившись к каким-нибудь унылым девчоночьим страданиям.
Начиналось как раз со дня нашей первой встречи.
14. Олин дневник
Хочу извиниться за неровный почерк, пишу на ходу, на заднем сидении папиной машины. Трясет не только от неровностей дороги, но и после этой ужасной, отвратительной ночи. Зря съела тот пирожок, да и на счет всего остального тоже не уверена. Не понимаю, почему некоторые мои одноклассницы с легкостью и непринужденностью пьют паленый алкоголь, а меня всю ночь выворачивает от еды, съеденной в придорожном отеле. Папа ел то же самое, и чувствует себя отлично. Мама говорит, что у нее тоже всегда так было, поэтому она так хорошо готовит и ест всегда только дома. Ужасная наследственность!
Смотрю за окно и думаю, что нигде так, как в дороге, не чувствуется зыбкость, преходящая структура бытия. Нет иной реальности, кроме той, что мы способны познать пятью органами чувств, остальное существует лишь в нашем сознании. Сейчас, когда я гляжу на незнакомые, однообразные, хоть и не менее прекрасные в своей величественности и широте пейзажи, проплывающие за окном, оставленные где-то дом, мама, друзья кажутся нереальными, призрачными, фантомными. Словно они существуют только в моей памяти, а может, лишь в фантазиях, так, как если бы они умерли или их и вовсе никогда и не было. Это странное, чарующее, и вместе тем ужасно грустное явление. Сейчас у меня нет дома, родных, друзей, прошлого и будущего, есть только это подвешенное в пространстве и времени состояние. И папа, как тонкая, но уверенно-прочная ниточка, связующая меня со всей моей жизнью.
Уже к вечеру мы доберемся до бабушки. Вспоминаю нашу в деревню. В детстве я очень любила ее: за теплую, пахучую землю, за сладкие первые ягоды из сада, за веселые вечерние посиделки на веранде, за запах сена и бабушкиных пышек. Я помню, как в первый день приезда, едва успев поесть, выскакивала из-за стола и пускалась в обход наших деревенских владений, обнимала старые яблони и взбиралась на обжитые, до гладкости истертые еще с прошлого лета ветви, гуляла по дорожкам и проверяла всякие потайные, будто бы мне одной известные места. Я хранила их в памяти всю долгую зиму, и вот они передо мной, немного забытые, немного не такие, как год назад; они тоже вспоминают меня и держатся осторожно, будто немного чужие. Уже завтра и яблони, и дорожка, и даже поросята на скотном дворе становились совсем-совсем родными, узнавали меня, и приветствовали, и становились моей единственной реальной жизнью взамен той, брошенной в городе. Я даже позволяла себе думать, что поросенок в хлеву из года в год один и тот же, его и звали всегда одинаково — Васька. Хотя прекрасно знала, что каждую зиму Ваську закалывают под Рождество, засаливают сало и едят потом весь год. Что-то вроде Кенни, которого вроде бы убили, но вот он, жив и здоров, и рад тебя видеть.
В детстве все было по-другому и воспринималось острее, ярче. Нужно стараться сберечь это в себе… Сейчас меня уже, пожалуй, не обрадуешь встречей с поросенком, или возможностью снова взобраться на старую яблоню в саду. Честно говоря, я вообще не представляю, что буду делать целых полтора месяца у бабушки… Старый, допотопный клуб с дискотекой прошлых лет и речка — вот и все местные развлечения. Еду туда только ради пленера и Ксюхи.
Она то, наверное, уже там. Последний раз мы виделись зимой, на новогодних каникулах. «Мы такие разные — и, все-таки, мы вместе» — это про нас с Ксюхой. Я совершенно не разбираюсь в ее музыке, как и она в живописи. И все же она всегда первая поставит лайк к новой акварели, и так искренне восхищается моими работами, как может только человек, способный лишь на «палка-палка-огуречик» в рисовании. Пару раз я делала ей аватарки для Контакта по ее заказу, в готическо-мрачном антураже, она счастлива была до смерти. Говорит, что такие «трушные» авы привлекают еще больше людей на ее страничку, где она выкладывает свое творчество.
Ксюха — музыкальный гений. Может часами сидеть в обнимку со своей любимой гитарой, перебирать струны, мурлыкать что-то и не замечать ничего вокруг. Может сходу подобрать любую песню и за полчаса, вдруг, в творческом порыве, написать что-то свое, такое, что сразу же западает в душу, и мелодией, и текстом.
Я ее обожаю, хоть она и хмурая грубиянка. Это только маска, такой защитный механизм, позволяющий отгородиться от посторонних. Достаточно хоть раз послушать ее песни, ее цепляющий за самое сердце голос, чтобы понять, насколько она ранимая, чувствительная и романтическая натура. Главное — ей об этом не говорить, а то может стукнуть!
Я очень по ней соскучилась. Последний раз мы виделись зимой, на новогодних каникулах. Целыми днями бродили вместе по городу, она специально для меня достала билеты на выставку живописи местных художников, и, конечно, мы ходили к ней в клуб, где она занимается со своей группой. Спали мы в одной комнате и допоздна не могли уснуть, все болтали, рассказывали друг другу новости, делились тайнами, обсуждали проблемы, мальчиков. Я тогда как раз рассталась с Артёмом, и не знаю, как бы я пережила это, если б не Ксюшка. Интересно, как у нее с Владом? Полгода назад все только начиналось, он едва успел прийти в их группу вторым гитаристом, и это было полное сумасшествие. По-моему, они отличная пара, оба талантливые и задиристые, когда они рядом — только искры летят. Не представляю, как она переживет разлуку с ним даже на пару недель, не говоря уж о месяце в деревне. Что ж, расстояние только укрепляет настоящие отношения.
Глаза слипаются. Видимо, сказывается бессонная ночь, да еще и в машине укачивает. Было бы здорово заснуть и проснуться уже на месте, но ехать еще весь день…
Пока я спала, папа подобрал с обочины голосующую девушку. Ее зовут Оля, как и меня. Представьте мое удивление: я просыпаюсь, а в салоне посторонний человек! Села в машину к незнакомому мужчине! Потом уже папа объяснил, что незнакомый мужчина с дочкой на заднем сидении просто не может представлять опасности. С другой стороны, вдруг это не дочка, и вдруг она вовсе не спит, а, например, без сознания или просто мертва? Вот отчаянная дама!
Мы быстро разговорились, а когда поднялась тема искусства, я даже уговорила папу остановить машину, чтобы Оля могла пересесть ко мне. Показала ей рисунки, она была в восторге, впрочем, как и все остальные обычно бывают. Внимательно рассматривала каждый, чем сразу напомнила мне Ксюху: та тоже никогда не критикует, а просто про каждый говорит: «круто!», даже если там нет ничего особенного. Впрочем, я так же говорю про ее песни!
Чем больше мы общались, тем сильнее я видела в ней копию своей закадычной подружки: тот же грубоватый склад характера, простая, скупая на слова речь, прямой, честный взгляд. У нее интересная внешность, хоть красавицей и не назовешь: темные длинные волосы, зеленые глаза, широкие скулы и на шею так и просится ожерелье из волчьих зубов. Я бы хотела нарисовать ее в образе индейской девушки, в кожаном платье с характерным арнаментом, с пером в косах по обе стороны лица, и рядом какой-нибудь тотемный зверь. Напрашивается волк, но это слишком банально. Может, барс, или оцелот, или ягуар? Среди рисунков был портрет кошки маминой подруги, которую я нарисовала буквально на прошлой неделе, у них на даче. Оля так долго рассматривала его, что я только утвердилась в выборе: рядом с индейской девушкой должна быть изображена большая кошка. А рисунок я ей подарила, хоть она и отказывалась.
Папа высадил ее на повороте на какую-то деревню. Он бы довез ее и до деревни, но тогда мы не успели бы засветло добраться к бабушке. Впрочем, Оля, кажется, любит путешествовать пешком, и, похоже, совершенно ничего не боится. Мне бы ее храбрость и уверенность.
Жалко, что мы больше никогда не увидимся, и она не сможет попозировать мне.
Наконец-то добрались! Пишу из последних сил, буквально проваливаясь в сон.
Еще это бабушкино вино… Обычно родители против, чтобы я даже пробовала алкоголь, но сегодня же такая встреча, грандиозный праздник! Бабушка с дедом все искрутились, выудили самые вкусные компоты, самое удачное вино из своих тайников, даже утку зарубили, лишь бы попотчевать дорогих долгожданных гостей. Не помню, когда я в последний раз так много разговаривала, голос к ночи осип окончательно. Дедов интересовало все: и как в школе, и что с художкой, а как мама, а есть ли у меня мальчик? В конце концов папа пожалел меня и принял удар на себя, стал рассказывать про работу, домашние проблемы, про кредит, машину. В общем, отвлек их внимание на себя. Я воспользовалась удобным моментом и тихонечко выбралась из-за стола.
Конечно, обход тропинок, поросят и тайных мест я устраивать не стала, как и не полезла на любимое в детстве место на яблоне. Скорей побежала к Ксюхе.
Ксюха тискала меня так, что буквально косточки затрещали. И тоже закидала вопросами обо всем на свете. Голос начал пропадать окончательно, и я попросила ее пожалеть меня и отложить вопросы на потом, а лучше самой рассказать последние новости. Рассказчик из нее, прямо скажем, плохенький. Как я поняла, она всего на неделю раньше меня приехала в деревню, уже успела познакомиться с местными новенькими из большого дома. Про Владика отвечала уклончиво, наверное, опять поссорились — ну ничего, помирятся, у них такая страсть, что они просто не смогут отпустить друг друга. В ответ на вопрос про творчество указала мне на стопку толстых тетрадей со стихами и нотными закорючками, посмеялись, уж с этим у нее всегда все нормально!
Ближе к полуночи я стала так непреодолимо зевать, что Ксюха отправила меня домой баиньки. Пообещала завтра утром прийти.
Кстати, угадайте, кого я встретила еще при въезде, в самом начале улицы?! Олю! Ту самую, которую мы высадили еще днем посреди дороги. И как ей удалось добраться раньше нас?! Магия, не иначе! Папа говорит, что, наверное, она добиралась на вертолете.
Кашлявший спиной ко мне Олег вдруг встал и медленно повернулся. Я уж приготовилась к нападению, решив, что бесы окончательно взяли верх.
— Илу, я их, кажется, не слышу! — с удивлением, неуверенно сообщил он.
— Тебе лучше? — обрадовалась я.
— Сам не знаю.
Мы снова двинулись в путь, оставалось пройти не так много, и Олег заметно оживился, прибавил шаг.
— Затишье как перед бурей, — поделился Охотник своими мыслями. — Я боюсь, что они еще ударят. И я не выдержу.
— Ничего, я же здесь, — попыталась я поддержать его.
— Я хотел убить Леру. И тебя. Когда мы вернулись той ночью от Колодца, они наперебой твердили, что я должен это сделать.
— И ты взял кинжал?
— Кинжал я взял раньше… он почти с самого начала при мне. Потому что мне все мерещится, что ты охотишься за мной. То есть я знаю, что это мерещится…
Я не знала, что сказать. Все это время он казался вполне себе спокойным — до встречи с Колодцем. Или это Леркины атаки так на него повлияли? Несколько минут мы шагали молча, затем он продолжил:
— Я чуть Зинаиду Ивановну не зарезал… Едва сдержался. Решил, что надо уехать. Вернуться домой. Вчера, когда вечером мы разошлись, я чуть не набросился на спящего Павла. И я понял, что не смогу никуда уехать. Что должен попытаться вырезать бесов из себя. Этот кинжал мне дала Ульяна против Шамана, и только так можно было поразить его. Теперь этот кинжал должен был уничтожить моих бесов. Ничего, если вместе со мной. Верни его, прошу!
— Нет!
— По-другому мне не помочь. А это все равно не жизнь.
Он говорил тихо, спокойно, и так убежденно, что у меня мурашки побежали по спине.
— Хорошо, — согласилась я. — Но сначала я поговорю с Пашкой. Он из Круга Камня, как и Ульяна. И я попробую поговорить еще и с ней, когда мы вернемся. Она считает, что я могу тебе помочь — значит, есть на то причины. Я убью тебя сама, если не будет другого выхода. Я обещаю.
Это было тяжелое обещание. Я не представляла, как это — убить человека, когда он не сопротивляется, когда сам просит о смерти. И тем более не представляла, как это — убить того, кого уже считаешь другом. Я отвечала за Олега — уже не столько перед Ульяной, сколько перед самой собой. Почему, ну почему она не сказала мне прямо, что я должна сделать? Почему посчитала меня способной ему помочь? Я сказала Олегу, что должны быть причины, но сама очень сомневалась в их существовании. Точнее, я сомневалась, что у Белой женщины намерение именно избавить Охотника от бесов, а не что-то другое.
Домой мы вернулись совершенно разбитые. Время было уже к вечеру, но ни Пашка, ни Лерка еще так и не вернулись. Мы без аппетита съели какой-то суп, сваренный нашей радушной хозяйкой, молча, каждый думая собственную тяжкую думу, выпили по чашке холодного компота с утренними оладьями.
— Тебя тут Оля искала, — сообщила вдруг Зинаида Ивановна. — Морошникова внучка.
— Да? — без интереса откликнулась я. — Зачем?
— Не знаю. Вот, велела передать.
Она указала мне на огромную папку, стоящую у стены в комнате. Наверное, рисунки. Подарок очередной, что ли? Могла бы зайти попозже и лично вручить.
Я со вздохом взяла папку и вышла на крыльцо. Внутри действительно оказались рисунки: та самая старая яблоня возле колодца в Олином саду, портреты домашних и Ксюхи, зарисовки кошки, поросят, уток, лошадей…
Между кусками ватмана лежали несколько обычных тетрадных листочков, исписанных ровным аккуратным почерком и скрепленных скобкой. На первой странице, прямо поверх написанного, был приклеен розовый стикер со словами: «Оля, пожалуйста, прочти как можно скорее!» Кажется, это были листы из ее дневника. Наверное, о мальчиках, любви и прочих девчоночьих переживаниях.
До меня не сразу дошло, что эта записка для меня. Я ведь тоже для местных Оля.
Что ж там такого, что нельзя было сказать мне лично? Похоже на то, что девочка либо очень стеснялась, либо куда-то спешила и не нашла способа сообщить о чем-то лучше, чем через свой дневник. Наверное, она пыталась дозвониться мне, но мой телефон еще с утра остался в каморке, разряженный и мертвый. Вечно у меня с этим проблемы…
Я отложила писанину, на всякий случай пролистала рисунки еще раз, снова полюбовавшись на яркие цвета пейзажей, на верные линии кошачьих спинок и овалов человеческих лиц, сложила листы обратно в папку и отнесла на прежнее место. Если это подарок, то здесь он сохранится надежней всего. Заберу перед отъездом.
Пока Олег курил на крыльце, я дошла до каморки, нашла телефон и, поставив его на зарядку, несколько раз попыталась дозвониться до Оли. Никто не брал трубку. Олег, совершенно измученный и опустошенный событиями первой половины дня, покорно отправился спать на сеновал, я пообещала покараулить у входа, но сперва решила добежать до Олиного дома. В огороде, устремив широкий плотный зад в небо, копошилась в грядках ее бабушка. Она окинула меня быстрым взглядом, поправляя платок, и сообщила, что Оля у Ксюхи, или на речке, а может, гуляет с Алёшей. Что ж, искать ее по всей деревне не было смысла, тем более что Олег сейчас особенно нуждался в моем присутствии. И я вернулась к амбару, уселась на перекладину ведущей на чердак лестницы с Олиным дневником на коленях, приготовившись к каким-нибудь унылым девчоночьим страданиям.
Начиналось как раз со дня нашей первой встречи.
14. Олин дневник
Хочу извиниться за неровный почерк, пишу на ходу, на заднем сидении папиной машины. Трясет не только от неровностей дороги, но и после этой ужасной, отвратительной ночи. Зря съела тот пирожок, да и на счет всего остального тоже не уверена. Не понимаю, почему некоторые мои одноклассницы с легкостью и непринужденностью пьют паленый алкоголь, а меня всю ночь выворачивает от еды, съеденной в придорожном отеле. Папа ел то же самое, и чувствует себя отлично. Мама говорит, что у нее тоже всегда так было, поэтому она так хорошо готовит и ест всегда только дома. Ужасная наследственность!
Смотрю за окно и думаю, что нигде так, как в дороге, не чувствуется зыбкость, преходящая структура бытия. Нет иной реальности, кроме той, что мы способны познать пятью органами чувств, остальное существует лишь в нашем сознании. Сейчас, когда я гляжу на незнакомые, однообразные, хоть и не менее прекрасные в своей величественности и широте пейзажи, проплывающие за окном, оставленные где-то дом, мама, друзья кажутся нереальными, призрачными, фантомными. Словно они существуют только в моей памяти, а может, лишь в фантазиях, так, как если бы они умерли или их и вовсе никогда и не было. Это странное, чарующее, и вместе тем ужасно грустное явление. Сейчас у меня нет дома, родных, друзей, прошлого и будущего, есть только это подвешенное в пространстве и времени состояние. И папа, как тонкая, но уверенно-прочная ниточка, связующая меня со всей моей жизнью.
Уже к вечеру мы доберемся до бабушки. Вспоминаю нашу в деревню. В детстве я очень любила ее: за теплую, пахучую землю, за сладкие первые ягоды из сада, за веселые вечерние посиделки на веранде, за запах сена и бабушкиных пышек. Я помню, как в первый день приезда, едва успев поесть, выскакивала из-за стола и пускалась в обход наших деревенских владений, обнимала старые яблони и взбиралась на обжитые, до гладкости истертые еще с прошлого лета ветви, гуляла по дорожкам и проверяла всякие потайные, будто бы мне одной известные места. Я хранила их в памяти всю долгую зиму, и вот они передо мной, немного забытые, немного не такие, как год назад; они тоже вспоминают меня и держатся осторожно, будто немного чужие. Уже завтра и яблони, и дорожка, и даже поросята на скотном дворе становились совсем-совсем родными, узнавали меня, и приветствовали, и становились моей единственной реальной жизнью взамен той, брошенной в городе. Я даже позволяла себе думать, что поросенок в хлеву из года в год один и тот же, его и звали всегда одинаково — Васька. Хотя прекрасно знала, что каждую зиму Ваську закалывают под Рождество, засаливают сало и едят потом весь год. Что-то вроде Кенни, которого вроде бы убили, но вот он, жив и здоров, и рад тебя видеть.
В детстве все было по-другому и воспринималось острее, ярче. Нужно стараться сберечь это в себе… Сейчас меня уже, пожалуй, не обрадуешь встречей с поросенком, или возможностью снова взобраться на старую яблоню в саду. Честно говоря, я вообще не представляю, что буду делать целых полтора месяца у бабушки… Старый, допотопный клуб с дискотекой прошлых лет и речка — вот и все местные развлечения. Еду туда только ради пленера и Ксюхи.
Она то, наверное, уже там. Последний раз мы виделись зимой, на новогодних каникулах. «Мы такие разные — и, все-таки, мы вместе» — это про нас с Ксюхой. Я совершенно не разбираюсь в ее музыке, как и она в живописи. И все же она всегда первая поставит лайк к новой акварели, и так искренне восхищается моими работами, как может только человек, способный лишь на «палка-палка-огуречик» в рисовании. Пару раз я делала ей аватарки для Контакта по ее заказу, в готическо-мрачном антураже, она счастлива была до смерти. Говорит, что такие «трушные» авы привлекают еще больше людей на ее страничку, где она выкладывает свое творчество.
Ксюха — музыкальный гений. Может часами сидеть в обнимку со своей любимой гитарой, перебирать струны, мурлыкать что-то и не замечать ничего вокруг. Может сходу подобрать любую песню и за полчаса, вдруг, в творческом порыве, написать что-то свое, такое, что сразу же западает в душу, и мелодией, и текстом.
Я ее обожаю, хоть она и хмурая грубиянка. Это только маска, такой защитный механизм, позволяющий отгородиться от посторонних. Достаточно хоть раз послушать ее песни, ее цепляющий за самое сердце голос, чтобы понять, насколько она ранимая, чувствительная и романтическая натура. Главное — ей об этом не говорить, а то может стукнуть!
Я очень по ней соскучилась. Последний раз мы виделись зимой, на новогодних каникулах. Целыми днями бродили вместе по городу, она специально для меня достала билеты на выставку живописи местных художников, и, конечно, мы ходили к ней в клуб, где она занимается со своей группой. Спали мы в одной комнате и допоздна не могли уснуть, все болтали, рассказывали друг другу новости, делились тайнами, обсуждали проблемы, мальчиков. Я тогда как раз рассталась с Артёмом, и не знаю, как бы я пережила это, если б не Ксюшка. Интересно, как у нее с Владом? Полгода назад все только начиналось, он едва успел прийти в их группу вторым гитаристом, и это было полное сумасшествие. По-моему, они отличная пара, оба талантливые и задиристые, когда они рядом — только искры летят. Не представляю, как она переживет разлуку с ним даже на пару недель, не говоря уж о месяце в деревне. Что ж, расстояние только укрепляет настоящие отношения.
Глаза слипаются. Видимо, сказывается бессонная ночь, да еще и в машине укачивает. Было бы здорово заснуть и проснуться уже на месте, но ехать еще весь день…
Пока я спала, папа подобрал с обочины голосующую девушку. Ее зовут Оля, как и меня. Представьте мое удивление: я просыпаюсь, а в салоне посторонний человек! Села в машину к незнакомому мужчине! Потом уже папа объяснил, что незнакомый мужчина с дочкой на заднем сидении просто не может представлять опасности. С другой стороны, вдруг это не дочка, и вдруг она вовсе не спит, а, например, без сознания или просто мертва? Вот отчаянная дама!
Мы быстро разговорились, а когда поднялась тема искусства, я даже уговорила папу остановить машину, чтобы Оля могла пересесть ко мне. Показала ей рисунки, она была в восторге, впрочем, как и все остальные обычно бывают. Внимательно рассматривала каждый, чем сразу напомнила мне Ксюху: та тоже никогда не критикует, а просто про каждый говорит: «круто!», даже если там нет ничего особенного. Впрочем, я так же говорю про ее песни!
Чем больше мы общались, тем сильнее я видела в ней копию своей закадычной подружки: тот же грубоватый склад характера, простая, скупая на слова речь, прямой, честный взгляд. У нее интересная внешность, хоть красавицей и не назовешь: темные длинные волосы, зеленые глаза, широкие скулы и на шею так и просится ожерелье из волчьих зубов. Я бы хотела нарисовать ее в образе индейской девушки, в кожаном платье с характерным арнаментом, с пером в косах по обе стороны лица, и рядом какой-нибудь тотемный зверь. Напрашивается волк, но это слишком банально. Может, барс, или оцелот, или ягуар? Среди рисунков был портрет кошки маминой подруги, которую я нарисовала буквально на прошлой неделе, у них на даче. Оля так долго рассматривала его, что я только утвердилась в выборе: рядом с индейской девушкой должна быть изображена большая кошка. А рисунок я ей подарила, хоть она и отказывалась.
Папа высадил ее на повороте на какую-то деревню. Он бы довез ее и до деревни, но тогда мы не успели бы засветло добраться к бабушке. Впрочем, Оля, кажется, любит путешествовать пешком, и, похоже, совершенно ничего не боится. Мне бы ее храбрость и уверенность.
Жалко, что мы больше никогда не увидимся, и она не сможет попозировать мне.
Наконец-то добрались! Пишу из последних сил, буквально проваливаясь в сон.
Еще это бабушкино вино… Обычно родители против, чтобы я даже пробовала алкоголь, но сегодня же такая встреча, грандиозный праздник! Бабушка с дедом все искрутились, выудили самые вкусные компоты, самое удачное вино из своих тайников, даже утку зарубили, лишь бы попотчевать дорогих долгожданных гостей. Не помню, когда я в последний раз так много разговаривала, голос к ночи осип окончательно. Дедов интересовало все: и как в школе, и что с художкой, а как мама, а есть ли у меня мальчик? В конце концов папа пожалел меня и принял удар на себя, стал рассказывать про работу, домашние проблемы, про кредит, машину. В общем, отвлек их внимание на себя. Я воспользовалась удобным моментом и тихонечко выбралась из-за стола.
Конечно, обход тропинок, поросят и тайных мест я устраивать не стала, как и не полезла на любимое в детстве место на яблоне. Скорей побежала к Ксюхе.
Ксюха тискала меня так, что буквально косточки затрещали. И тоже закидала вопросами обо всем на свете. Голос начал пропадать окончательно, и я попросила ее пожалеть меня и отложить вопросы на потом, а лучше самой рассказать последние новости. Рассказчик из нее, прямо скажем, плохенький. Как я поняла, она всего на неделю раньше меня приехала в деревню, уже успела познакомиться с местными новенькими из большого дома. Про Владика отвечала уклончиво, наверное, опять поссорились — ну ничего, помирятся, у них такая страсть, что они просто не смогут отпустить друг друга. В ответ на вопрос про творчество указала мне на стопку толстых тетрадей со стихами и нотными закорючками, посмеялись, уж с этим у нее всегда все нормально!
Ближе к полуночи я стала так непреодолимо зевать, что Ксюха отправила меня домой баиньки. Пообещала завтра утром прийти.
Кстати, угадайте, кого я встретила еще при въезде, в самом начале улицы?! Олю! Ту самую, которую мы высадили еще днем посреди дороги. И как ей удалось добраться раньше нас?! Магия, не иначе! Папа говорит, что, наверное, она добиралась на вертолете.
