Глава 1. Пыль и Вечность
Вечер в хрущёвке на окраине города пах сухими травами, старой бумагой и одиночеством, которое за десять лет стало Ларисе Георгиевне привычным, как домашние тапочки. Окно на четвёртом этаже дребезжало от порывов весеннего ветра. Лариса, болезненно худая, в растянутой серой кофте, сидела у окна, обхватив тонкими пальцами чашку с остывшим липовым чаем.
— Ну что, Миша, — негромко произнесла она, глядя на пожелтевшую фотографию в рамке на пианино. С фото смотрел серьёзный мужчина с виолончелью. — Опять весна. А в школе снова отчётный концерт, и Матвеюшка Крутов опять путает диезы с бемолями…
Тишина была ей ответом. После смерти мужа в той нелепой аварии жизнь Ларисы превратилась в бесконечное повторение гамм. Она была высокой, сутулой от вечного сидения за инструментом, а её когда-то русые волосы теперь отливали пепельной сединой. Анемия, её вечная спутница, делала лицо бледным, почти прозрачным.
— Завтра уберусь, — вздохнула она. — Смою эту зимнюю хандру. Сразу жизнь заиграет новыми красками.
***
Утро встретило её слепящим, бесцеремонным солнцем. Голова слегка подташнивала — привычное чувство. Лариса Георгиевна завязала волосы ситцевой косынкой, надела старый фартук и принялась за работу. Это был её ритуал: вымести каждый уголок, словно вычищая память.
Она дошла до окна в гостиной. Старые рамы поддались с трудом, впустив в комнату шум города и запах талого снега. Лариса встала на табурет, чтобы дотянуться до верхней фрамуги. В руке — мокрая серая тряпка.
Вдруг мир качнулся.
Сначала это была просто лёгкая рябь, как в испорченном телевизоре. Потом в затылке резко, по-дирижерски, ударил молоточек.
— Ой… — выдохнула Лариса, чувствуя, как немеют кончики пальцев.
Перед глазами поплыли чёрные мушки. Она попыталась ухватиться за оконную ручку, но рука, тонкая и слабая, соскользнула. Центр тяжести сместился. Миг — и опоры под ногами не стало. Лариса не успела испугаться. Она лишь подумала: «Господи, а тряпку-то я так и не выполоскала…»
Свист ветра в ушах оборвался внезапным, оглушительным всплеском.
Она не ударилась об асфальт. Она ушла под воду.
Теплую, тяжелую, пахнущую не хлоркой из-под крана, а чем-то приторно-сладким, цветочными маслами и… лекарствами. Лариса судорожно дёрнулась, выныривая. Сердце колотилось в груди так мощно, словно в неё вставили новый, мощный мотор.
— Кха!.. Кха-кха! — она закашлялась, хватаясь руками за края… мрамора?
Она сидела в огромной, на тяжёлых бронзовых львиных лапах, ванне, которая занимала почти центр комнаты. Вода, пахнущая хвоей и дорогими солями, едва колыхалась, отражая блики от медного титана, гудящего в углу. В голове шумело, но это был не звон анемии, а гул от какого-то тяжёлого сна.
Лариса подняла руку, чтобы смахнуть с лица мокрую прядь, и замерла.
Рука была не её. Кожа — гладкая, атласная, без старческой синевы вен. Пальцы — длинные, но сильные, без привычных узлов на суставах.
— Что это?.. — прошептала она.
Голос. Грудной, богатый обертонами, молодой. Совсем не тот надтреснутый голос учительницы музыки, который она слышала последние пятнадцать лет.
Она с трудом выбралась из ванны, поскальзываясь на мокром полу. На мраморной подставке лежало зеркало в серебряной оправе. Лариса схватила его, едва не выронив от тяжести.
Из зеркала на неё смотрела женщина лет двадцати двух. Огненно-рыжие волосы мокрыми змеями рассыпались по плечам. Глаза — огромные, изумрудно-зелёные, с длинными темными ресницами. Лицо было бледным, но это была бледность аристократки, а не умирающей.
— Это… это не я, — Лариса коснулась своих губ. Девушка в зеркале повторила жест. — Я — Лариса Георгиевна… Мне сорок два… Я падала…
Она посмотрела на пол. Там валялся пустой аптечный флакон с надписью, которую она едва разобрала в тумане: «Tinctura Opii».
В дверь требовательно и сухо постучали. Раз-два-три. Словно метрономом отчеканили.
— Людмила Львовна! — раздался за дверью мужской голос, грубый и резкий, как лед на Неве. — Вы изволите проводить в воде уже второй час. Позвольте напомнить, что Генрих Данилович крайне не одобряет нарушения режима. Через пятнадцать минут подают ужин.
Лариса замерла, прижимая зеркало к груди. «Генрих Данилович… Людмила Львовна…» Мысли метались, как испуганные птицы. Она посмотрела на свои новые руки, на роскошную ванную комнату, на тяжелые бархатные шторы.
— Сейчас… — ответила она, боясь сорваться. — Я… я уже иду.
Ей нужно было выйти. Выйти к этому «Генриху Даниловичу», в этот незнакомый мир, где судя по всему, её звали Людмилой и где она только что, кажется, пыталась умереть.
Сделав несколько шагов, Лариса Георгиевна, привыкшая к своему зрелому, знакомому до каждой морщинки телу, замерла. Она посмотрела вниз. Чужая. Абсолютно чужая нагота. Она увидела тонкие, почти прозрачные запястья, маленький, плоский живот, кожа на котором была такой нежной и светлой, что казалась светящейся в полумраке ванной. Это было тело молодой нимфы, хрупкое, изящное, не тронутое временем и гравитацией. Но за этой красотой Лариса — опытный глаз женщины из будущего — мгновенно считала неестественность. Ребра были странно сжаты, формируя ту самую «рюмочку» талии, которую даёт только многолетнее ношение корсета с самого детства.
Дверь ванной комнаты скрипнула, и Лариса — теперь Людмила — шагнула в просторную комнату. Пар следовал за ней седым шлейфом. Она едва успела прикрыть наготу огромным махровым полотном, как к ней подлетела невысокая, круглая, словно сдобная булка, в идеально накрахмаленном чепце девушка.
— Ах, матушка, Людмила Львовна! Ну разве ж можно так пугать! — запричитала она, ловко подхватывая Ларису под локоть. — Генрих Данилович уж дважды справлялись. И Эрик Генрихович изволили шутить, дескать, не русалки ли вас утащили.
Служанка ловко набросила на плечи Ларисы тяжелый кашемировый халат. Она действовала уверенно, с той привычной почтительностью, за которой скрывалось острое любопытство.— Идёмте, матушка, идёмте в гардеробную. Уж всё приготовлено, — щебетала она, увлекая Ларису. Они прошли через небольшую диванную и оказались в святая святых — огромной спальне, которая плавно переходила в гардеробную залу. Лариса остановилась, и у неё перехватило дыхание. Это точно не был XXI век. Никакого минимализма, никакого Икеа-функционала.
Вокруг царил тяжёлый, душный люкс рубежа веков. Лариса Георгиевна узнала этот стиль — это был поздний классицизм с элементами модерна. Невероятно высокий потолок, украшенный сложной лепниной с позолотой, изображающей гирлянды из роз и пухлых амуров. В центре — огромная хрустальная люстра, которая сейчас едва мерцала, ожидая, когда лакеи зажгут в ней десятки свечей. Стены обтянуты плотным шёлковым штофом цвета «пепел розы». На них в тяжёлых резных рамах висели картины — мрачные пейзажи и портреты каких-то суровых мужчин в мундирах. Массивный платяной шкаф из берёзы занимал целую стену. Рядом — туалетный столик на тонких гнутых ножках, заставленный сотнями флаконов, баночек и серебряных щёток. Лариса отметила, что всё это выглядит безумно дорого, но... неуютно. Как в музее, где нельзя ничего трогать.
Лариса Георгиевна плотно сжала губы. Страх выдать себя чужим говором или современным словечком сковал горло. Она лишь коротко кивнула смотрящей на неё служанке, позволяя увлечь себя к туалетному столику.
«Молчи, Лариса. Просто молчи», — приказала она себе, глядя, как девушка (Маня? Дуня?) извлекает из шкафа нечто, напоминающее орудие пыток из музея инквизиции.
Это был корсет. Китовый ус, шнуровка, жёсткое полотно.
Когда горничная прижала его к её спине, Лариса невольно охнула. Холодные ловкие пальцы заплясали на шнурах.
— Потерпите, голубушка, — шептала горничная. — Под это зелёное сукно талию надобно как струночку…
Рывок. Еще один. Лариса почувствовала, как внутренние органы вежливо, но настойчиво потеснились вверх. Дыхание стало коротким, поверхностным — «дамским». После свободной домашней кофты этот панцирь казался клеткой, но странное дело: тело Людмилы принимало его как нечто привычное. Спина сама выпрямилась, плечи развернулись.
Затем пришла очередь платья. Тяжёлое, цвета глубокого изумруда, с высоким воротником-стойкой и крошечными пуговицами на запястьях. Лариса стояла неподвижно, пока горничная колдовала над её волосами. Сначала обхватила волосы двумя полотнами, потом в дело пошли щётки, шпильки, горячие щипцы… Через пятнадцать минут на голове возвышалась сложная корона из рыжих локонов. Ни одной седой пряди. Ни одного лишнего волоска.
— Извольте взглянуть, — девушка подала ручное зеркальце.
Лариса посмотрела и похолодела. На неё глядела чужая женщина. Молодая, красивая, надменная, закованная в шелк и кость. Профессиональный взгляд учительницы музыки отметил: «Руки. Главное — не прячь руки, они выдадут дрожь».
— Идите же, Людмила Львовна. Уж лакей у дверей столовой заждался.
Лариса кивнула, всё так же не разжимая губ. Она толкнула тяжёлую дубовую дверь и вышла в коридор.
Дом был огромен и погружен в полумрак. Стены, обитые штофом, картины в массивных рамах, гулкая тишина, которую нарушал только далекий звон посуды. Она пошла на этот звук, ориентируясь по запаху жареного мяса и розмарина.
Коридор казался бесконечным. Лариса шла, придерживая юбки, стараясь не споткнуться. На повороте она едва не врезалась в высокого человека во фраке, который застыл у двустворчатых дверей. Лакей. Он молча, с каменным лицом, распахнул перед ней створки.
Свет множества свечей в хрустальной люстре на мгновение ослепил её. Огромный стол, покрытый белоснежной крахмальной скатертью, сиял серебром. В конце стола, прямо напротив входа, сидел он.
Генрих Данилович.
Даже сидя, он казался огромным. Атлетические плечи туго обтягивал тёмно-зелёный ведомственный мундир с высоким жёстким воротником, который заставлял его держать голову неестественно прямо. Его лицо было высечено из камня: впалые щёки, острые скулы и безупречно закрученные вверх кончики густых каштановых усов. Он не поднял головы, продолжая изучать какие-то бумаги, но Лариса кожей чувствовала исходящую от него тяжёлую, ледяную мощь. Рядом с ним, небрежно развалившись на стуле, сидел молодой человек.
«Сын», — мелькнуло в голове Ларисы.
Эрик был тонкой, почти карикатурной копией отца, но без его гранитной уверенности и густых усов. В его облике читалась изнеженность и опасная скука. Тонкие пальцы вертели десертную ложечку, а на губах играла едва заметная, дерзкая ухмылка. Он медленно поднял взгляд на мачеху. В его светлых глазах мелькнуло что-то острое, как бритва. Лариса замерла на пороге, чувствуя, как корсет сдавливает рёбра, не давая сделать полноценный вдох перед самым сложным концертом в её жизни.
Лариса Георгиевна сделала шаг в столовую, и массивные двери за её спиной сомкнулись с приглушённым стуком, словно крышка гроба. В нос ударил густой аромат бульона, воска и дорогого табака. Пространство давило: высокие потолки, лепнина, золочёное серебро на столе — всё это казалось декорациями в театре, где она забыла свою роль.
Генрих Данилович не поднял головы. Он методично отложил бумаги в сторону, расправил салфетку и только тогда взглянул на часы, лежавшие на скатерти.
— Восемь минут, Людмила Львовна, — голос прокурора прозвучал сухо, как щелчок хлыста. — Восемь минут сверх положенного. Я неоднократно подчёркивал, что порядок в этом доме не является предметом для обсуждений. Ваше небрежение к расписанию ужина — это небрежение к моим принципам.
Лариса замерла. После мягкого, вечно извиняющегося Миши Бортинского этот тон бил по нервам. Она молча опустилась на стул, который лакей услужливо пододвинул сзади. Корсет сдавил рёбра, не давая вздохнуть. «Молчи, Лариса, только молчи», — билось в висках.
— Простите, Генрих Данилович, — едва слышно выговорила она. Голос был чужим, бархатным, но надтреснутым от волнения.
Эрик, сидевший напротив, едва заметно усмехнулся. В его взгляде не было сочувствия, лишь холодное любопытство исследователя, препарирующего насекомое. Перед Ларисой поставили тарелку с прозрачным консоме.
Её рука потянулась к приборам. В современной жизни выбор был прост: вилка слева, нож справа. Здесь же перед ней лежал целый арсенал. Растерявшись, она взяла десертную ложку, лежавшую чуть в стороне.
— Людмила Львовна, — голос Эрика разрезал тишину, в нём слышалась ядовитая вежливость. — Неужели в нынешнем сезоне в Париже суп принято есть ложкой для сорбета? Или это новый способ выразить протест против семейных устоев?
Лариса замерла. Ложка в её руке показалась пудовым слитком свинца. Она видела, как Генрих Данилович медленно поднял глаза, и в них застыло холодное разочарование.
— Эрик, оставь сарказм, — бросил отец, но взгляд его остался прикован к руке жены. — Людмила Львовна сегодня... рассеянна.
«Рассеянна...» — эхом отозвалось в голове Ларисы. Она почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Этот пронзительный свет хрусталя, тиканье часов, холодный блеск глаз пасынка и давящий авторитет мужа — всё это стало невыносимым. Соната её новой жизни начиналась с фальшивой ноты.
— Прошу меня простить, — Лариса отодвинула тарелку, так и не притронувшись к еде. В голове действительно запульсировало. «Мигрень, — подумала она, — классическое прикрытие всех несчастных женщин этого века. Благородная болезнь для тех, кто хочет сбежать в темноту спальни».
— У меня внезапно начался сильнейший приступ мигрени. Вероятно, последствия вчерашней сырости... Я не смогу продолжить ужин.
Она поднялась, стараясь сохранить остатки достоинства. Генрих не пошевелился.
— Вы изволите уходить, даже не попробовав консоме? — в его голосе не было заботы, только раздражение нарушенным ритуалом. — Идите. Я пришлю врача, если к утру вам не станет лучше.
Лариса поклонилась — скованно, как учили на старых курсах этикета в музыкальном училище — и почти выбежала из комнаты. У самых дверей она кожей почувствовала тяжёлый, свинцовый взгляд Генриха Даниловича, сверлящий её спину. Он не смотрел на неё как на любимую жену. Он смотрел на сломавшуюся деталь в своем безупречном механизме.
Оказавшись в тёмном коридоре, она прислонилась к холодной стене. «Что я наделала? — думала она, пытаясь расслабить сведенные судорогой пальцы. — Как мне выжить здесь, Миша?»
Но Миши не было. Был только запах остывающего супа и ледяной прокурор за дверью.
