Пролог
В моих глазах живёт то, что не уходит.
Тоска осела в них, как пыль, и сколько ни моргай — она остаётся. Я думаю о прошлом не потому, что хочу, а потому что оно не спрашивает разрешения. Оно возвращается само. С тем, что было. С тем, чего не случилось. С тем, что могло бы стать нами.
Моё сердце не разбилось — оно рассыпалось. Не громко, без трагического звука. Просто в какой-то момент я поняла, что держу внутри себя осколки и не знаю, куда их положить, чтобы не пораниться снова.
Я закрываю глаза и вижу лето. То самое — тёплое, медленное, живое. Тогда я была любимой. Тогда я была чьей-то. Смех был настоящим, прикосновения — простыми, а будущее не пугало. Мой сон стал моей реальностью.
А потом всё перевернулось: явь стала кошмаром, и теперь каждый раз, просыпаясь, я возвращаюсь не в утро — я просыпаюсь в кошмар.
Теперь вокруг дождь. Ливень, зонты, мокрые рукава, чужие спины. Я стою среди этого движения и чувствую себя неподвижной, словно время обходит меня стороной. Все куда-то идут. Я — остаюсь.
Я вдыхаю воздух глубже, чем нужно. Он холодный, резкий, почти болезненный. Но он наполняет лёгкие — и это, кажется, единственное, что у меня ещё получается автоматически. Дышать. Заменять воздух. Делать вид, что этого достаточно, чтобы жить дальше.
Я знаю, будет трудно. Не сразу, не резко — трудно каждый день. В мелочах. В утрах. В случайных словах. Я не верю в «всё будет хорошо». Я верю только в шаги. В то, что когда дождь закончится, я всё-таки выйду. Не потому, что стала сильнее, а потому что больше некуда возвращаться.
И если я продолжу путь — это будет не победа.
Это будет просто движение вперёд.
Глава 1
Лондон встречает меня дождём — так, словно он никогда и не прекращался. Ливень здесь не начинается и не заканчивается, он просто существует, как фон. Как дыхание города. Как моё собственное состояние. Вода падает с неба ровно и настойчиво, заполняя улицы отражениями, в которых всё кажется расплывчатым и нереальным.
С высоты моего окна город выглядит отстранённым. Чёрные зонты движутся внизу, будто тени без лиц. Люди под ними спешат, сталкиваются плечами, исчезают за углами зданий. Я не вижу их глаз, не знаю их имён, и мне это подходит. Иногда между потоками воды проезжают машины — в основном такси. Они скользят по мокрому асфальту, оставляя за собой короткие вспышки света. Их шум доносится глухо, словно сквозь толщу воды, даже здесь, на высоте.
Я сижу на подоконнике в одной из многоэтажек, поджав под себя ноги. Окно холодное, и этот холод медленно просачивается сквозь одежду, напоминая, что я всё ещё здесь, в этом теле, в этом времени. В руках у меня чашка с кофе. Он давно остыл, но я всё равно держу её, будто это что-то важное. Иногда я подношу чашку к губам, делаю маленький глоток и тут же забываю о вкусе. Кофе — просто повод занять руки.
Мои мысли редко бывают рядом со мной. Они уходят далеко, туда, где больше не больно. Или, наоборот, туда, где боль имеет форму и имя. Сегодня они где-то между.
Каштановые волосы, заплетённые в косичку, спадают мне на лицо. Я не поправляю их. Пусть. В отражении стекла я вижу себя смутно — будто это не я, а чья-то версия, оставшаяся после. Небрежные пряди, усталый взгляд, неподвижность. Раньше он говорил, что мне идёт эта небрежность. Что в ней есть что-то настоящее. Теперь некому это говорить.
Я смотрю на дождь и думаю о том, как странно устроено время. Оно продолжает идти, даже когда внутри всё остановилось. В мире всё происходит по расписанию: светофоры меняют цвет, такси принимают новых пассажиров, люди идут на работу, возвращаются домой, смеются, злятся, живут. А во мне всё застряло в одной точке — там, где он ещё был.
Иногда мне кажется, что если я буду сидеть достаточно тихо, достаточно неподвижно, то услышу его шаги. Что он войдёт в комнату, поставит зонт у двери, встряхнёт волосы и скажет что-нибудь простое, повседневное. Что-нибудь такое, что раньше я даже не запоминала. Но дверь остаётся закрытой. Комната — пустой. А тишина — слишком громкой.
Я пытаюсь вспомнить, когда именно всё стало таким. Не в день, когда он умер — нет. Это произошло позже. Когда мир уже успел выразить свои соболезнования и вернуться к нормальной жизни. Когда люди перестали осторожно смотреть на меня и говорить шёпотом. Именно тогда пустота стала особенно заметной. Как пятно, которое нельзя отмыть, потому что оно не на поверхности, а внутри.
Дождь усиливается. Капли бьют по стеклу чаще, резче. Я провожу пальцами по холодной поверхности окна, оставляя короткий след, который тут же исчезает. Всё исчезает. Даже следы. Особенно следы.
Я думаю о его руках. О том, какими тёплыми они были всегда, даже зимой. О том, как он обхватывал мою чашку с кофе, когда я жаловалась, что замёрзла. Тогда тепло казалось чем-то само собой разумеющимся. Сейчас я понимаю, как много в нём было жизни.
Мой сон стал явью — тогда, когда мы были вместе. Я просыпалась и знала, что меня ждёт день, в котором есть смысл. А потом явь стала кошмаром. И теперь каждый раз, открывая глаза, я возвращаюсь не в утро, а в это ощущение потери, которое не проходит. Я просыпаюсь в кошмар — тихо, без крика, без резких движений. Просто открываю глаза и понимаю: он не вернётся.
Иногда мне снится, что всё это ошибка. Что мне просто сообщили не о том человеке. Что я сейчас встану, сделаю ещё один глоток кофе — и телефон зазвонит. Его имя появится на экране. Я даже знаю, что он скажет. Эти сны самые жестокие. Потому что в них он живой, настоящий, и я снова учусь дышать рядом с ним. А потом просыпаюсь — и снова учусь дышать одна.
Я не плачу. Слёзы закончились где-то между первыми неделями и первым равнодушным «как ты?» от человека, которому действительно всё равно. Теперь боль другая. Она тянется внутри, как холодный туман, и не даёт сосредоточиться ни на чём конкретном. Она просто есть.
За окном кто-то смеётся, пробегая под дождём без зонта. На секунду мне становится странно — как будто этот смех из другого мира. Я не злюсь. Я не завидую. Я просто не понимаю, как это — так легко смеяться, когда всё вокруг мокрое и серое.
Я допиваю кофе, хотя он давно потерял вкус. Ставлю чашку рядом и снова смотрю вниз, на улицу. Лондон живёт. Лондон не знает моего имени. И, наверное, это к лучшему. Здесь можно быть незаметной. Здесь можно раствориться среди дождя и чёрных зонтов.
Я делаю глубокий вдох. Воздух холодный, влажный, тяжёлый. Он наполняет лёгкие — и этого, как ни странно, достаточно, чтобы продолжать. Не жить. Не радоваться. Просто продолжать.
Я всё ещё здесь.
И, значит, история только начинается.
Глава 2: Сон 1
Я всегда просыпалась здесь раньше, чем того требовало тело. Даже в отпуске, когда время должно течь вязко, как мед, мой внутренний будильник срабатывал ровно в пять утра. Привычка быть собранной, привычка контролировать реальность не отпускала даже за три тысячи километров от Лондона.
В номере стоит плотная, ватная тишина. Тяжелые льняные шторы скрывают панорамные окна, но я знаю: за ними уже просыпается Бодрум. Не тот шумный, туристический, а скрытый за высокими заборами частных вилл — Бодрум лазурный, пахнущий хвоей и раскаленным камнем. Я лежу неподвижно, разглядывая потолок. Это мое время. Единственный час в сутках, когда мне не нужно держать спину прямой, а лицо — непроницаемым.
Я встаю, ступая босыми ногами по прохладному тиковому полу. В ванной, умываясь ледяной водой, я мельком ловлю свое отражение в темном стекле душевой. Мои густые, темные брови сейчас расслаблены, но взгляд по привычке ищет недостатки. Волосы, тяжелые и непослушные, рассыпались по плечам темной волной. Я привычным движением собираю их в тугой пучок — ни одной лишней пряди. Мне нравится строгость. Она работает как броня. Надеваю легкое белое платье, которое на контрасте с моей смуглой кожей кажется почти светящимся, беру книгу — толстый роман, служащий скорее щитом от людей, чем чтивом, — и выхожу.
Воздух снаружи густой и влажный. Территория отеля спит. Это место для тех, кто платит за невидимость. Здесь нет анимации и громкой музыки. Только кипарисы, стрекот цикад и море, которое здесь кажется нарисованным — слишком синее, слишком спокойное.
Я иду к дальнему пляжу. Песок под ногами прохладный, плотный. Я выбираю самый уединенный шезлонг, скрытый в тени скалы. Сажусь, раскрываю книгу, но не читаю. Мне нравится быть одной. Люди утомляют. Они требуют эмоций, реакций, улыбок. А здесь, наедине с морем, я могу просто быть.
Идиллию разрушает звук. По кромке воды бежит парень. Он высокий, и его движения кажутся расхлябанными, но при этом странно гармоничными. На нем шорты цвета вырвиглаз-лайма, которые на ком угодно другом смотрелись бы нелепо, но на нем выглядят как вызов скуке.
Он бежит, пиная воду, и что-то бормочет себе под нос. В какой-то момент он спотыкается о невидимый камень. Я напрягаюсь, ожидая падения, ругани, неловкости. Но он падает на колени, смеется — громко, раскатисто, на весь пляж — и театрально кланяется морю, словно извиняясь перед стихией. Затем он поднимается, отряхивает песок и ныряет в воду с разбегу, поднимая фонтан брызг.
Я наблюдаю за ним поверх книги. Он выныривает, фыркая и отбрасывая со лба мокрые волосы. Они светлые, почти белые от солнца, и вьются крупными кольцами. — Если не зайти сейчас, то день прожит зря! — кричит он в пустоту. Я опускаю взгляд в текст. Игнорирование — моя лучшая тактика.
Но через минуту тень падает на мои ноги.
— Доброе утро, — голос у него низкий, с легкой хрипотцой.
Я медленно поднимаю голову. Он стоит надо мной, мокрый, сияющий, с каплями воды на ресницах. Он улыбается так открыто, что мне становится не по себе. У людей моего круга так не улыбаются. — Доброе, — отвечаю я сухо.
— Ты слишком серьезно смотришь на море, — заявляет он, щурясь от солнца. Его глаза невероятно голубые, с золотыми искорками. — Море обидится.
— Я не знала, что у моря есть чувства.
— У всего есть чувства. Даже у этой книги, которой ты от меня закрываешься. Я Люк.
— Тейлор.
— Тейлор... — он пробует имя на вкус. — Звучит твердо. Мне нравится.
— Ты всегда такой навязчивый или мне повезло?
— О, тебе повезло, — он подмигивает. — Обычно я сплю до обеда. Но сегодня солнце решило меня разбудить.
Он сидит рядом еще пять минут. Молчит. Просто смотрит на воду, подставляя лицо лучам. От него не исходит напряжения. Рядом с ним воздух не становится тяжелым, как это обычно бывает с незнакомцами. От него пахнет солью и дорогим, но едва уловимым парфюмом. Потом он встает, легко, пружинисто. — Не скучай, Тейлор-камень.
На следующее утро я уверена, что он не придет. Такие парни быстро теряют интерес, если не получают мгновенного внимания.Но когда я прихожу на пляж, он уже там.Он лежит на соседнем шезлонге, закинув руки за голову. Рядом, на столике, стоят два стакана.
Я останавливаюсь.
— Твое место было занято тенью, поэтому я его оккупировал, — лениво говорит он, не открывая глаз.
— Я вижу.
— Расслабься. Я принес дары.
Он садится и указывает на стаканы. В одном — что-то ядовито-розовое, с зонтиком, долькой ананаса и вишней. В другом — черный, густой кофе, от которого поднимается пар.
— Я провел наблюдение, — говорит Люк, беря свой розовый коктейль. — Ты выглядишь как человек, который презирает сахар и веселье в стакане. Поэтому тебе — двойной американо. Самый крепкий и горький, какой нашли на кухне. А мне — «Секс на пляже» или что-то вроде того. Я попросил бармена смешать всё самое сладкое.
Я смотрю на черный кофе. Идеальный. Именно такой, какой мне нужен, чтобы проснуться.— Ты пугающе проницателен для человека, который пьет розовую жижу в семь утра.
— Это не жижа, это жидкий эндорфин, — он делает глоток через трубочку и морщится от притворной сладости, но тут же смеется.
Я сажусь. Беру кофе. Делаю глоток. Горячая горечь обжигает горло, и это приятно.— Спасибо, — говорю я. Впервые без сарказма.
— Всегда пожалуйста.
Мы сидим молча. Час. Два. Удивительно, но он не пытается меня развлекать. Он не спрашивает, кем я работаю, кто мои родители или почему я одна. Он просто существует рядом. Иногда он достает телефон и что-то печатает, улыбаясь экрану. Иногда уходит плавать, возвращаясь мокрым и счастливым щенком. Его присутствие странным образом заполняет пустоту, которую я даже не замечала.
В один из дней он приносит шахматы. Без слов расставляет фигуры.
— Я не умею играть, — вру я.
— Врешь, — спокойно отвечает он, двигая пешку. — У тебя взгляд стратега. Ты просчитываешь всё на пять ходов вперед. Даже то, как отшить меня, если я начну говорить глупости. Твой ход.
Мы играем. Я выигрываю. Он не злится. Он восхищенно присвистывает.
— Опасная женщина. Мне нравится.
Дни начинают плавиться, сливаясь в одну солнечную полосу. Моя броня, которую я полировала годами, дает трещину. Не потому, что он бьет по ней молотом. А потому, что он греет её, и она плавится.
Однажды вечером мы остаемся на пляже до закатa. Небо становится фиолетово-оранжевым. Жара спадает, сменяясь теплым ветром. Люк лежит на песке, глядя на первые звезды.
— Знаешь, почему я здесь? — вдруг спрашивает он. Голос серьезный, без привычной насмешки.
— Прожигаешь отцовские деньги? — предполагаю я, поворачиваясь к нему. В полумраке его профиль кажется более резким, взрослым.
— Почти. Пытаюсь понять, чего я хочу. Отец хочет, чтобы я занимался финансами. Мать хочет, чтобы я женился на дочери их партнеров. А я хочу... — он замолкает, поднимает руку и ловит невидимую песню в воздухе. — Я хочу чувствовать. Всё и сразу. Вкус еды, холод воды, радость, боль. Люди разучились чувствовать, Тейлор. Они все планируют.
Я смотрю на него. В этом беззаботном парне с дурацкими коктейлями вдруг открывается бездна.
— И что ты чувствуешь сейчас? — спрашиваю я тихо.
Он поворачивает голову. Наши лица оказываются близко. Я вижу, как расширяются его зрачки, поглощая голубизну радужки.
— Тепло, — говорит он. — Я чувствую тепло. От песка. От ветра. И от тебя.
Я должна отстраниться. Должна сказать что-то язвительное. Но вместо этого я замираю. Он протягивает руку и осторожно, кончиками пальцев, касается моей скулы. Жест невесомый, вопросительный. Если я дернусь — он уберет руку. Я не двигаюсь. Его пальцы скользят ниже, заправляя прядь моих волос за ухо. Его ладонь горячая, сухая. Контраст с моей прохладной кожей ошеломляет.
— Ты красивая, когда не воюешь с миром, — шепчет он.
В этот момент, под шум прибоя эгейского моря, я понимаю, что проиграла. Мой лед не выдержал.Я закрываю глаза и впервые за много лет позволяю себе не думать. Позволяю себе просто чувствовать.
Спустя пару дней он решает закрепить успех и вытаскивает меня из отеля.
— Ты не можешь провести весь отпуск в золотой клетке, Тейлор. Я хочу чувствовать жизнь, помнишь? Пошли. Я покажу тебе её вкус.
Мы идем на местный рынок.Жара, шум, запахи специй, пыли и жареного мяса. Обычно я бы возненавидела это место через пять минут. Толпа давит, голоса оглушают. Но с Люком это превращается в приключение. Он движется сквозь хаос, как рыба в воде.Он останавливается у лавки с коврами и начинает торговаться с продавцом, не зная ни слова по-турецки.
