Расскажу вам истории про мою семью, предков, про наш род. Время от времени мне кажется, что кто-то из потусторонних нас невзлюбил. А может, в каждой семье такое есть, просто не все рассказывают.
Мой отец рос в большой семье с четырьмя братьями, где он был младшим. Небольшая деревня давала свободу и «счастливое» детство. Трое друзей, столько неизученного, неопознанного было в этом мире — хватай, бери, изучай. Позиция младшего давала преимущество: опыт старших через подслушивание и наблюдение, плюс полную защиту.
Благодаря старшим братьям вера в неприкосновенность передалась и его двум друзьям — соседям по дому.
Чудить, тащить всё, что плохо лежит, было в порядке вещей в их компании. Безнаказанности способствовала присущая в те времена человеческая доброта и понимание: «Это же мальчишки». И всем всё сходило с рук.
Один случай — большого любопытства и легкой наживы — чуть не стоил им жизни. Теперь — со слов моего отца. --Лето было жарким, очень жарким. Местность у нас торфяная — вечный лёгкий смог и запах. Жизни не мешал, но придавал ощущение опасности. Колорита добавляли порушенные дома и семьдесят процентов населения — пожилые люди. Этакий фильм ужасов.
Радик был всегда с какой-то придурью. В то время он казался нам неуязвимым. Самые безумные и, как сейчас понимаю, тупые мысли приходили ему в голову, а мы вприпрыжку их поддерживали. Опять-таки безнаказанность давала почти полную свободу действий. Взрывать шифер, бить кинескопы на свалке, ловить рыбу — любимое занятие. Но было у нас ещё одно занятие в приоритетных — заброшки и поиск ценностей. Поверьте, разваленных пустых домов хватало, много часов было убито на их изучение.
Искали мы то, что тогда было модно — «доски», то есть старые иконы. При СССР развал церквей и упразднение веры заставляли людей прятать в стенах и закапывать в погребах свои святыни. Боясь гнева Божьего, сжигать в печи иконы, чем раньше славились партийцы, пожилые люди не могли. Это и толкало нас на мысль: в заброшках надо рыть.Ой, сколько было потрачено времени и сил, сколько кровавых мозолей мы заработали
— но энтузиазм Радика было не унять.
Под конец лета у Славика, нашего тихони, родилась — как я сейчас понимаю — самая
тупая мысль.
— Есть у меня соседка, Марго. У неё дом дореволюционной постройки, она туда лет
пятнадцать назад въехала. Внуки, что ли, перевезли. Избавились, короче. По любому в
подвале что-то есть, а она и не чует. На дойку она в обед ездит. Давайте её подвал
проверим.
Я как-то струхнул. В жилой дом, к старой бабке… не, не моё. Но Радик воодушевился.
— А давайте. Если даже ничего нет — хавчика там точно найдём.
Не скажу, что мы голодали, но найти коробочку шоколадных конфет было ничуть не
хуже, чем иконы. Да старая она, что она сделает? Внуки почти не ездят. Короче, главное
— не попасться.
Так и порешили.
Насмотревшись военных фильмов про разведчиков, мы поняли: «Ну всё, профи!»
Следили за ней два дня, нам казалось, собрали достаточно информации, чтобы не
попасться. Обеденная дойка начиналась обычно в два часа, пока она доберётся до
выгула… у нас было часа три. Ещё один погреб можно вырыть за это время. Ну, как нам
казалось.
Заняв выжидательную позицию за развалившимся дровяником в пяти метрах от
крыльца Маргариты Петровны, мы растирали руки в предвкушении лёгкой наживы.
Марго на вид было лет сто. Ценное там точно есть — за такой возраст скопила.
— Куплю магнитофон, — сказал Радик.
Я мечтал о настоящей гитаре. Моей была доска, похожая на неё, где старая леска
служила струнами. Как же я хотел гитару! Мечтал быть тем уважаемым, вокруг которого
собирается полдвора, заглядывая в рот, просят, уговаривают. О чём мечтал Славик, мы
так и не узнали. Да нам и не надо было. Жил он с бабушкой очень бедно. Его мечта —
просто еда да не рваные кроссовки.
Скрип гнилой двери оторвал нас от дележки той самой «шкуры».
Марго была очень медлительной и очень старой. Синий халат, местами выцветший,
длинная вязаная кофта и железный трёхлитровый бидон — только такой я пытался её
запомнить. Пучок холодных седых волос и доброе лицо. Какое же оно было доброе…
Повозившись минут пять возле двери, Марго развернулась и стала медленно удаляться
от дома. Мы же не совсем идиоты — минут десять ждали, пока её силуэт совсем не
растворится. Благо дорога была прямая, из поля зрения потерять было невозможно.
— Можно начинать, — скомандовал Радик.Мы двинулись на дело. На двери красовался добротный навесной замок, но мы знали:
всё было рассчитано. Ведь она никогда не закрывала форточку на кухне. Преградой
была только старая жёлтая марля от комаров.
Первым полез Радик. Два пенька из дровяника служили нам лестницей. Трухлявая
марля затрещала — и он был в доме. Я и Славик через пару минут, после сигнала, уже
разглядывали чужую кухню.
Запахов в доме было множество: кислое молоко, квашеная капуста, сырость и ванилин.
Слева от нас над тазом был подвешен мешочек с откинутым кефиром, облепленный
мошками. Обшарпанная горка красовалась у той же стены, забитая посудой и какими-то
коробками. Справа стоял стол с парой табуретов, в углу аккуратно сложенные вёдра. На
столе — стеклянная миска с вареньем и стопка газет.
После беглого осмотра кухни Радик упал на колени, быстро ощупывая пол в поисках
погреба. Отодвигая вязаные цветные дорожки, мы осматривали и простукивали каждую
половицу.
— Нет, ничего. Идём дальше.
Он подпрыгнул и на полусогнутых рванул в дверной проём. Мы вышли в маленький
узкий коридор. Справа — входная дверь, слева виднелась комната. Тут же была печка,
что означало центр дома. Боясь что-то упустить, мы пятками простукивали доски,
двигаясь в комнату. Не поднимая глаз, не обращая внимания на собственный топот.
Вконец обнаглев, мы решили: если ничего не найдём — обшарим все карманы курток.
Гостиная была большая и очень тёмная. Шторы задёрнуты, стёкла заклеены газетами.
На мгновение мы остановились на пороге, пытаясь привыкнуть к темноте, чтобы мозг
нарисовал расположение мебели. Две кровати по противоположным стенам, стол,
заваленный книгами, между ними у окна, какая-то одежда, сваленная в угол. На полу не
было ни сантиметра голого пола — цветные дорожки покрывали всю комнату.
— Пошли, пошли, — прошипел Радик, падая на колени и стаскивая дорожки с половиц.
Мы, последовав примеру, ощупывая пол, ползли за ним.
Мы знали, что ищем. Только крышка погреба могла отозваться отличимым звуком и
целостным движением. Запыхавшиеся, вспотевшие и в пыли, мы на минуту потеряли
надежду, когда Славик крикнул:
— Гляньте!
Под его коленями, рассекая ноги, пробивался жёлтый свет.
— Да ну нах… — Радик схватил Славика за грудки, поднимая с колен, оттаскивая с
крышки. — Нашли!
В нашей голове ни на секунду не зародилась мысль: откуда в погребе свет? Сделав
глубокий вдох, мы уселись вдоль полоски света.— Давайте уже, — сказал наш «вожак».
С трудом мы подцепили крышку и уложили её на груду половиков. Разом, повинуясь
примитивному любопытству, мы опустили головы в светящуюся дырку в полу.
Пространство было заполнено жёлтым светом, исходившим от сотни свечей разных
размеров. Подпол был метра два с половиной в глубину, заставленный ящиками,
вёдрами, банками с чем-то чёрным внутри. И на каждом предмете стояли зажжённые
свечи. Лестницы не было — странно. Как старуха сюда спускается?
Осмотрев пространство под нами, мы просунули головы ещё ниже и в неестественной
позе — задами кверху — замерли.
В центре подвала, раскачиваясь взад-вперёд, держа огромную икону в руках, стояла
старуха. Напевая полушепотом какую-то погребальную молитву, каждую высокую ноту
она билась головой о доску. Неестественно длинные пальцы с коричневыми когтями
скребли икону в такт ударам. Её голова была практически без волос, несколько седых
прядей свисали почти до колен. Нос представлял собой одно вырезанное наспех
отверстие — будто его проделали тупым ножом.
Этот рот… я его не забуду никогда. Ширина рта была от уха до уха, но из-за дряблости
кожи и слабости мышц он не держался — уголки губ свисали ниже подбородка, оголяя
местами пеньки сгнивших зубов и голые дёсны. Слюни стекали на руки от быстроты
пения. Глаз из-за свечного освещения и массивных бровей было не рассмотреть — да и
не хотелось.
Отойдя от увиденного, я хотел дёрнуться вверх — но не смог. Тело не принадлежало
мне, я не мог пошевелить даже пальцем. Повернув глаза на парней, я увидел панику и
испуг на их лицах. Они тоже не могли ни двинуться, ни говорить. Мы застыли.
Что делать? Что делать?
За жаром в голове и паникой я услышал тишину.
Она замолчала. Она больше не молится.
Я зажмурился что было сил. Перед этим я увидел округлившиеся, заполненные слезами
глаза Славика. В голове крутилось одно: «Господи, спаси, помоги. Бог, не бросай нас».
— Сынки, что вам надо-то? — прошипела старуха. — Смотрите на меня-я-я…
Шипяще-хриплый голос раздался из глубины погреба. Я даже не думал открывать глаза.
Думаю, как и парни.
Пронизывающий рык с леденящим холодом ударил мне в лицо.
— В чужой дом? — она стояла возле моего лица, обнюхивала и дышала на нас смрадом.
Я не слышал, как она подошла. Она не могла так быстро оказаться возле нас.
— Открыли глаза! Как в чужой дом лезть — такие смелые? Открывайте, хуже будет.Хрипатый голос раздался уже издалека. Я понял: она отошла. Надо делать, что говорит.
Картинка была расплывчатой — от того, с какой силой я сжимал глаза, и от скопившихся слёз. Сопли капали на пол и затекали в рот. Я глянул на парней — бледные испуганные лица, в таких же соплях. Их страх напугал меня ещё больше.
— А-а-а-а-а-а! — раздался крик.
Я посмотрел в сторону звука. Все стены по кругу были завешаны иконами — большими, маленькими, цветными, чёрными… всё не рассмотреть. Но иконы были какими-то странными. Не те, что мы раньше видели. Что с ними было не так? Лица. Их лица были перевёрнуты. Мы не сразу это заметили из-за освещения и обстановки. Не церковными они были.
— Вошли через форточку — уходите через дверь, как положено!
После этих слов я с силой упал назад, отбив спину. Парни валялись рядом со мной. Быстро соскочив на ноги, не оглядываясь, мы рванули по узкому коридору, сбивая друг друга. Выбежав в сени, мы втроём прыгнули на входную дверь, распахивая её.
Яркое солнце ударило в глаза, ослепив на доли секунды. Мы бежали, пока не выбились из сил. Оставив за спиной родное село, почувствовав безопасность, мы упали на траву. Пытаясь отдышаться, жадно хватая воздух, мы думали об одном: вода — и забыть всё, что видели.
— Пацаны, — выдохнул кто-то. — Замка не было. — Чего? — прохрипел Славик. — Она дверь запирала. Замка не было.
— Да похер. Типа только это было странным? Ничего больше не заметил? — саркастично прошипел Радик.
Там, в траве, далеко за пределами нашей деревни, мы решили, что никому ничего не расскажем. Всё равно никто не поверит. Но в чужие дома с тех пор — ни ногой. Марго всё так же жила до смерти в этом доме. Говорят, умирала она очень тяжело. Как-нибудь расскажу и эту историю.
Мой отец рос в большой семье с четырьмя братьями, где он был младшим. Небольшая деревня давала свободу и «счастливое» детство. Трое друзей, столько неизученного, неопознанного было в этом мире — хватай, бери, изучай. Позиция младшего давала преимущество: опыт старших через подслушивание и наблюдение, плюс полную защиту.
Благодаря старшим братьям вера в неприкосновенность передалась и его двум друзьям — соседям по дому.
Чудить, тащить всё, что плохо лежит, было в порядке вещей в их компании. Безнаказанности способствовала присущая в те времена человеческая доброта и понимание: «Это же мальчишки». И всем всё сходило с рук.
Один случай — большого любопытства и легкой наживы — чуть не стоил им жизни. Теперь — со слов моего отца. --Лето было жарким, очень жарким. Местность у нас торфяная — вечный лёгкий смог и запах. Жизни не мешал, но придавал ощущение опасности. Колорита добавляли порушенные дома и семьдесят процентов населения — пожилые люди. Этакий фильм ужасов.
Радик был всегда с какой-то придурью. В то время он казался нам неуязвимым. Самые безумные и, как сейчас понимаю, тупые мысли приходили ему в голову, а мы вприпрыжку их поддерживали. Опять-таки безнаказанность давала почти полную свободу действий. Взрывать шифер, бить кинескопы на свалке, ловить рыбу — любимое занятие. Но было у нас ещё одно занятие в приоритетных — заброшки и поиск ценностей. Поверьте, разваленных пустых домов хватало, много часов было убито на их изучение.
Искали мы то, что тогда было модно — «доски», то есть старые иконы. При СССР развал церквей и упразднение веры заставляли людей прятать в стенах и закапывать в погребах свои святыни. Боясь гнева Божьего, сжигать в печи иконы, чем раньше славились партийцы, пожилые люди не могли. Это и толкало нас на мысль: в заброшках надо рыть.Ой, сколько было потрачено времени и сил, сколько кровавых мозолей мы заработали
— но энтузиазм Радика было не унять.
Под конец лета у Славика, нашего тихони, родилась — как я сейчас понимаю — самая
тупая мысль.
— Есть у меня соседка, Марго. У неё дом дореволюционной постройки, она туда лет
пятнадцать назад въехала. Внуки, что ли, перевезли. Избавились, короче. По любому в
подвале что-то есть, а она и не чует. На дойку она в обед ездит. Давайте её подвал
проверим.
Я как-то струхнул. В жилой дом, к старой бабке… не, не моё. Но Радик воодушевился.
— А давайте. Если даже ничего нет — хавчика там точно найдём.
Не скажу, что мы голодали, но найти коробочку шоколадных конфет было ничуть не
хуже, чем иконы. Да старая она, что она сделает? Внуки почти не ездят. Короче, главное
— не попасться.
Так и порешили.
Насмотревшись военных фильмов про разведчиков, мы поняли: «Ну всё, профи!»
Следили за ней два дня, нам казалось, собрали достаточно информации, чтобы не
попасться. Обеденная дойка начиналась обычно в два часа, пока она доберётся до
выгула… у нас было часа три. Ещё один погреб можно вырыть за это время. Ну, как нам
казалось.
Заняв выжидательную позицию за развалившимся дровяником в пяти метрах от
крыльца Маргариты Петровны, мы растирали руки в предвкушении лёгкой наживы.
Марго на вид было лет сто. Ценное там точно есть — за такой возраст скопила.
— Куплю магнитофон, — сказал Радик.
Я мечтал о настоящей гитаре. Моей была доска, похожая на неё, где старая леска
служила струнами. Как же я хотел гитару! Мечтал быть тем уважаемым, вокруг которого
собирается полдвора, заглядывая в рот, просят, уговаривают. О чём мечтал Славик, мы
так и не узнали. Да нам и не надо было. Жил он с бабушкой очень бедно. Его мечта —
просто еда да не рваные кроссовки.
Скрип гнилой двери оторвал нас от дележки той самой «шкуры».
Марго была очень медлительной и очень старой. Синий халат, местами выцветший,
длинная вязаная кофта и железный трёхлитровый бидон — только такой я пытался её
запомнить. Пучок холодных седых волос и доброе лицо. Какое же оно было доброе…
Повозившись минут пять возле двери, Марго развернулась и стала медленно удаляться
от дома. Мы же не совсем идиоты — минут десять ждали, пока её силуэт совсем не
растворится. Благо дорога была прямая, из поля зрения потерять было невозможно.
— Можно начинать, — скомандовал Радик.Мы двинулись на дело. На двери красовался добротный навесной замок, но мы знали:
всё было рассчитано. Ведь она никогда не закрывала форточку на кухне. Преградой
была только старая жёлтая марля от комаров.
Первым полез Радик. Два пенька из дровяника служили нам лестницей. Трухлявая
марля затрещала — и он был в доме. Я и Славик через пару минут, после сигнала, уже
разглядывали чужую кухню.
Запахов в доме было множество: кислое молоко, квашеная капуста, сырость и ванилин.
Слева от нас над тазом был подвешен мешочек с откинутым кефиром, облепленный
мошками. Обшарпанная горка красовалась у той же стены, забитая посудой и какими-то
коробками. Справа стоял стол с парой табуретов, в углу аккуратно сложенные вёдра. На
столе — стеклянная миска с вареньем и стопка газет.
После беглого осмотра кухни Радик упал на колени, быстро ощупывая пол в поисках
погреба. Отодвигая вязаные цветные дорожки, мы осматривали и простукивали каждую
половицу.
— Нет, ничего. Идём дальше.
Он подпрыгнул и на полусогнутых рванул в дверной проём. Мы вышли в маленький
узкий коридор. Справа — входная дверь, слева виднелась комната. Тут же была печка,
что означало центр дома. Боясь что-то упустить, мы пятками простукивали доски,
двигаясь в комнату. Не поднимая глаз, не обращая внимания на собственный топот.
Вконец обнаглев, мы решили: если ничего не найдём — обшарим все карманы курток.
Гостиная была большая и очень тёмная. Шторы задёрнуты, стёкла заклеены газетами.
На мгновение мы остановились на пороге, пытаясь привыкнуть к темноте, чтобы мозг
нарисовал расположение мебели. Две кровати по противоположным стенам, стол,
заваленный книгами, между ними у окна, какая-то одежда, сваленная в угол. На полу не
было ни сантиметра голого пола — цветные дорожки покрывали всю комнату.
— Пошли, пошли, — прошипел Радик, падая на колени и стаскивая дорожки с половиц.
Мы, последовав примеру, ощупывая пол, ползли за ним.
Мы знали, что ищем. Только крышка погреба могла отозваться отличимым звуком и
целостным движением. Запыхавшиеся, вспотевшие и в пыли, мы на минуту потеряли
надежду, когда Славик крикнул:
— Гляньте!
Под его коленями, рассекая ноги, пробивался жёлтый свет.
— Да ну нах… — Радик схватил Славика за грудки, поднимая с колен, оттаскивая с
крышки. — Нашли!
В нашей голове ни на секунду не зародилась мысль: откуда в погребе свет? Сделав
глубокий вдох, мы уселись вдоль полоски света.— Давайте уже, — сказал наш «вожак».
С трудом мы подцепили крышку и уложили её на груду половиков. Разом, повинуясь
примитивному любопытству, мы опустили головы в светящуюся дырку в полу.
Пространство было заполнено жёлтым светом, исходившим от сотни свечей разных
размеров. Подпол был метра два с половиной в глубину, заставленный ящиками,
вёдрами, банками с чем-то чёрным внутри. И на каждом предмете стояли зажжённые
свечи. Лестницы не было — странно. Как старуха сюда спускается?
Осмотрев пространство под нами, мы просунули головы ещё ниже и в неестественной
позе — задами кверху — замерли.
В центре подвала, раскачиваясь взад-вперёд, держа огромную икону в руках, стояла
старуха. Напевая полушепотом какую-то погребальную молитву, каждую высокую ноту
она билась головой о доску. Неестественно длинные пальцы с коричневыми когтями
скребли икону в такт ударам. Её голова была практически без волос, несколько седых
прядей свисали почти до колен. Нос представлял собой одно вырезанное наспех
отверстие — будто его проделали тупым ножом.
Этот рот… я его не забуду никогда. Ширина рта была от уха до уха, но из-за дряблости
кожи и слабости мышц он не держался — уголки губ свисали ниже подбородка, оголяя
местами пеньки сгнивших зубов и голые дёсны. Слюни стекали на руки от быстроты
пения. Глаз из-за свечного освещения и массивных бровей было не рассмотреть — да и
не хотелось.
Отойдя от увиденного, я хотел дёрнуться вверх — но не смог. Тело не принадлежало
мне, я не мог пошевелить даже пальцем. Повернув глаза на парней, я увидел панику и
испуг на их лицах. Они тоже не могли ни двинуться, ни говорить. Мы застыли.
Что делать? Что делать?
За жаром в голове и паникой я услышал тишину.
Она замолчала. Она больше не молится.
Я зажмурился что было сил. Перед этим я увидел округлившиеся, заполненные слезами
глаза Славика. В голове крутилось одно: «Господи, спаси, помоги. Бог, не бросай нас».
— Сынки, что вам надо-то? — прошипела старуха. — Смотрите на меня-я-я…
Шипяще-хриплый голос раздался из глубины погреба. Я даже не думал открывать глаза.
Думаю, как и парни.
Пронизывающий рык с леденящим холодом ударил мне в лицо.
— В чужой дом? — она стояла возле моего лица, обнюхивала и дышала на нас смрадом.
Я не слышал, как она подошла. Она не могла так быстро оказаться возле нас.
— Открыли глаза! Как в чужой дом лезть — такие смелые? Открывайте, хуже будет.Хрипатый голос раздался уже издалека. Я понял: она отошла. Надо делать, что говорит.
Картинка была расплывчатой — от того, с какой силой я сжимал глаза, и от скопившихся слёз. Сопли капали на пол и затекали в рот. Я глянул на парней — бледные испуганные лица, в таких же соплях. Их страх напугал меня ещё больше.
— А-а-а-а-а-а! — раздался крик.
Я посмотрел в сторону звука. Все стены по кругу были завешаны иконами — большими, маленькими, цветными, чёрными… всё не рассмотреть. Но иконы были какими-то странными. Не те, что мы раньше видели. Что с ними было не так? Лица. Их лица были перевёрнуты. Мы не сразу это заметили из-за освещения и обстановки. Не церковными они были.
— Вошли через форточку — уходите через дверь, как положено!
После этих слов я с силой упал назад, отбив спину. Парни валялись рядом со мной. Быстро соскочив на ноги, не оглядываясь, мы рванули по узкому коридору, сбивая друг друга. Выбежав в сени, мы втроём прыгнули на входную дверь, распахивая её.
Яркое солнце ударило в глаза, ослепив на доли секунды. Мы бежали, пока не выбились из сил. Оставив за спиной родное село, почувствовав безопасность, мы упали на траву. Пытаясь отдышаться, жадно хватая воздух, мы думали об одном: вода — и забыть всё, что видели.
— Пацаны, — выдохнул кто-то. — Замка не было. — Чего? — прохрипел Славик. — Она дверь запирала. Замка не было.
— Да похер. Типа только это было странным? Ничего больше не заметил? — саркастично прошипел Радик.
Там, в траве, далеко за пределами нашей деревни, мы решили, что никому ничего не расскажем. Всё равно никто не поверит. Но в чужие дома с тех пор — ни ногой. Марго всё так же жила до смерти в этом доме. Говорят, умирала она очень тяжело. Как-нибудь расскажу и эту историю.
