Но Гошку она любила.
И Надежда внука любила. Родной же!?
А что мать его великая княжна… это и вовсе хорошо! Творец видит, Творец дарит…
Постепенно, кто знает, и деньги появятся, и дочку могут фрейлиной взять… мало ли что в жизни бывает? Вот, Илюшке уже с карьерой помогли, правильно поохотился! И дочку, бог даст, пристроим!
Ирина рассказывала.
Надежда слушала.
А когда обед закончился, и дамы перебрались в дамскую гостиную, а зевающий Гошка ушел спать, подвела итог.
- Плохо все, Иришка. Надо брать добро, и да и уезжать, пока есть возможность. Не нам, так хоть вам.
- Мама!?
Такого Ирина Ивановна не ожидала. И рот открыла.
- Ежели эти освобожденцы императора приговорить не задумались… от всех остальных и подавно головы полетят. Вот что, дочка, собирайся-ка ты на воды!
- На воды?
- Да. В те же Герцогства.
- Не хочу я никуда ехать! В зиму-то! Мам, ты что!?
Надежда покачала головой.
- Какая зима? Осень только началась!
- Октябрь уж на дворе! – уперлась Ирина Ивановна.
- И что с того? Все одно ехать надо!
- Весной и поедем, - топнула ножкой дочь.
Надежда поглядела на детище.
Вот ведь… и если упрутся что муж, что дочь – так и не сдвинешь… Илюшке, что ли, написать? Да найдет ли его письмо?
Сложно это…
Надежда махнула рукой и вышла из гостиной.
Дурой она не была. Да, были у нее свои недостатки, но глупости среди них не числилось. А еще – чутье. Этим качеством обладали и Наденька, и ее сын…
Сыну оно помогло повести себя правильно. А Наденьке…
Нехорошее что-то надвигалось. Ой, нехорошее.
Надо бы приготовиться. Хоть какую денежку припрятать, хоть какую потаенку устроить, домик, опять же, снять в ближайшем городе, втайне от всех…
Вот, кстати!
С лесником поговорить. Савватей – мужик справный, не откажет старой знакомой в ма-аленькой просьбе.
Женщина кивнула своим мыслям – и направилась в кабинет мужа. Там она недрогнувшей рукой открыла сейф, вытащила оттуда пачку купюр, и снова закрыла железный ящик. Скажет мужу, что потерял по пьяни. Или потратил куда, он и не вспомнит.
А потом накинула плащ, надела капор – и, не привлекая к себе внимания, выскользнула из дома через заднюю дверь, которой обычно пользовались слуги. Ее путь лежал аж за десять с лишним километров…
Лошадь?
Верхом Наденька ездить не любила, а с тех пор, как вес ее перевалил за девяносто килограммов, так и не хотела. Поди, взгромоздись! И то сказать – животное!
Чего ему там в голову стрельнет! Понесет еще, в канаву свалит…
Нет, лошадей Наденька не любила.
Заложить коляску?
Тоже не стоит. Не то место, куда можно открыто съездить, ой, не то…
Вот и пришлось женщине топать по дороге, пыхтеть, хорошо хоть дорога через перелесок шла, деревья тень давали, да и народу – никого. И то дело…
И все же к деревне она вышла изрядно запыхавшись.
Торы не потеют?
С нее попросту лило, платье было, хоть выжимай… ничего, переможется. Лишь бы человек, который ей надобен, дома оказался. Лишь бы повезло…
Вот и дом на отшибе. Крепкий, надежный, не соломой крытый – железом. Дорого, да деньги у хозяина есть. Надежда толкнула калитку, вошла во двор и махнула рукой дернувшемуся к ней мальчишке.
- Отец дома?
- Дома, тора Надежда…
Женщина почувствовала, как ослабели колени, как закружилась напеченная солнцем голова…
Дома!
Дошла!!!
Она справилась с собой – и шагнула к крыльцу.
- Тора? – на пороге стоял Савватей. Один из самых крепких хозяев в деревне. А еще – лесовик. И, хоть о том никто и не знал, отец Ильи.
Давно уж было это, уж и забылось почти, а стоит глаза в глаза друг другу поглядеть – и все опять вспыхивает.
И ночи помнятся, жаркие, сладкие, и шепот огненный, и объятия… ежели б не Саввушка, так бы и померла, не зная, что за счастье познать можно. Так было…
Красавицей Наденька никогда не была. А как сговорили ее за Ивана, вообще затосковала. Не то беда, что муж неказист, с лица воду не пить. А вот что дурак дураком….
Ох, как же ей тогда плохо было! Как тошно, как грустно! Хоть ты стой и волком вой… да кто ж услышит?
Мать клевала – и так, мол, не красавица, помрешь в девках, радуйся, дура!
Отец пилил – Иван-то дурак, да родня у него дельная, пропасть не даст. Проживете всю жизнь, как за каменной стеной.
А Наденьке так и слышалось – в тюрьме.
На каторге, с кандалами и ядром.
Но в свой срок состоялась и свадьба. Иван на свадьбу напился так, что супружеский долг невесте только через два дня отдал. А в ту ночь заблевал всю спальню, словно у него поршень внутри работал… с-скотина!
Любовь?
И любви там не было, и уважения не осталось. И махнула Наденька рукой.
Стала жить, как с чужим человеком. А что его? Было б свое, родное, можно было б и пожалеть, и поддержать, и помочь. А это – чужой. Слова мы все произнесем, которые надо, а делать…
Перебьется!
Иришка родилась через год после свадьбы.
Ванька орал, что ему девки не нужны, сыновей подавай! Но к жене раньше времени не лез – расползлась она после родов, раскислась. Да и плохо было… горячка, лихорадка… чего с ней только не было. Молока – и того не было.
Пришлось кормилицу из деревни брать, а ей как раз и оказалась сестрица Саввы. У нее тогда свой сынок родился, ну и барскую дочь ей на руки отдали. Та двоих и выкармливала.
Брат к сестре забегал, Надюшка – к дочери… слово за слово, взглядом по человеку…
Так оно и срослось.
Уж сколько там было от любви, а сколько от выгоды, Наденька и по сей день не знала. Но отблагодарила.
Денег дала, хозяйство завести помогла, еще Саввушкин отец крепко на ноги встал, а уж сам Саввушка…
И брата его в лесничие пристроила, и сам Саввушка не бедствовал… конечно, женился он потом. Ну так то – потом! А тогда ее времечко было!
Завертело-закрутило, запуржило-завьюжило… Вот от той страсти и понесла Надюшка – Илюшку. Сын был – копия отца! Настоящего!
Года три у них крутилось, потом уж на нет сошло, Саввушка женился, Наденька помогала ему по старой памяти, сына растила, дочь… сын в отца и удался. Что внешностью, что крестьянской сметкой, что удалью молодецкой!
А муж?
Муж так ничего за эти годы и не понял. И смотрелся рядом с Илюшкой, что такса рядом с аргамаком, но доволен был по уши. Молодца родила! Красавца!
Годы шли, дети росли, уж и любовь забылась, как и не было, а вот пришел край – и не к кому было кинуться, кроме Саввушки.
- Гроза идет, Савва. Страшная гроза, темная…
Савватей внимательно слушал любовницу.
Да, любви с его стороны не было. Никогда. А вот сострадание…
Ваньку Алексеева, иначе как обмылком сопливым по округе никто не называл. Крестьяне – и те… Пори, не пори, ори, не ори… а только все одно – обмылок! И жене его Савва сочувствовал искренне. Особенно когда обмылок принимался по пьяни орать, что сама дура бесполезная, и девку-дуру родила…
Вот и поспособствовал маленько…
А пока близок с торой был, понял, что женщина она неглупая, серьезная, по пустякам к панике не склонная, а придурь… так с придурком жить – и не так одуреешь! Всякое бывает, а только с кем поведешься, от того и наберешься!
Жена Савватея – та догадывалась. Но поскольку баба умная (по себе брал) то и не лезла она. Ни в дом, ни в разговор, ни в мужнины тайны. Оно иногда полезнее будет.
Савва слушал.
А потом кивнул, соглашаясь.
- Сделаю, тора.
- Сделай, Саввушка. Сделай… Илюшкин то сынок. Кровь родная…
Савва кивнул.
Илью он любил, хоть и был с ним нечасто. Но научить барчука ловить рыбу, показать ему лес, посадить на коня…
Уж как Наденьке пришлось расстараться, чтобы отец и сын хоть немного вместе побыли, про то только она и знала. А чтобы никто не заподозрил?
Шепотков – и тех не было! Каково с этим в деревне справиться, в глуши… кому сказать – не поверите! А она, вот, превозмогла. Никто и не догадался…
Сейчас же…
Мало ли что?
Надя вручала любовнику судьбу своего – и его! – внука. И просила купить продуктов, да и схоронить их в лесу, на заимке. В надежном месте.
Купить в городе паспорта на троих. Двоих женщин, да и мальчика. Чтобы они по паспортам – жомы.
Мужа она в расчет и не принимала. А чего его?
Чужой человек. Ненужный…
Дурной он был, да такой и остался. И сам пропадет, и их подведет… нет, мужа Наденька с собой брать не собиралась. Никуда и никогда.
А еще – прикупить домик в ближайшем городе. На свою семью, да поселить там кого из родных.
Если обойдется, так домик Саввушке и будет.
Не обойдется? Всем равно пригодится, хоть ты тор, хоть ты жом.
Савватей слушал и соглашался. Все он сделает. Все, как надо… а мальчишка-то от кого?
Надя даже не колебалась.
- Саввушка, и тут Илюша в тебя пошел. Только его любовница сынка признать не смогла. Вот, как отец ее помрет, так там уж можно будет, а пока попросила Иришку за сыном приглядеть. Высоко там тора стоит, очень высоко…
- Не расшибется, сейчас-то?
Надя только плечами пожала.
Вот не волновала ее великая княжна сейчас.
Утрясется все? Успокоится? Тогда и будем решать, кому и что сказать. Нет?
Ей внука спасать надо! Какая бы мать не была, отец – все одно Илюшка. Своя это кровь, родная…
- Не знаю, Саввушка. Ты сделай, как я прошу. А я еще приду.
Савватей взял ее руку в свои ладони. Здоровущие, натруженные… как и тогда, тридцать уж с лишним лет назад. И так же пошло теплой волной к сердцу.
- Приходи, Наденька. А то, может, вспомним молодость?
- Ох, кобель!
Но хоть и ругалась тора, а из дома выходила спокойная и довольная. Со счастливой улыбкой. И от провожатого не отказалась – Савватей лично пошел. По лесу пройтись, о старых временах поговорить… жена хоть и поругается, а только – поймет. Не дура потому как.
Лесная тропинка, узенькая, тесная. По ней двоим идти сложно, разве что тесно-тесно обнявшись. Да вот беда – сейчас Наденьку Алексееву можно было обнять только втроем.
Савву это, впрочем, не останавливало.
Что его вело в свое время? Что?!
Не любовь, нет. Не было той любви.
А вот когда он к сестре пришел, да и увидел там барыню… усталую, измученную, серую всю от тоски – и пожалел.
И понял.
Пьяница, да дурак, он что в деревне, что в хоромах – дурак и пьяница. И иначе тут не скажешь. Девки маются – бабы каются…
Вот и каялась девчонка, даром, что барыня, и маялась, и тосковала… и жалко ее было.
Понимаете, вот кто-то – замужем.
А ей выпало всю жизнь женатой быть. Просто потому, как доверь дураку имущество, да себя, да детей… и жалеть будет и некого, и нечего – все разнесет. Все пылью и прахом станет, сколько б поколений не наживало. Все дурак по ветру пустит.
Надя понимала, что никогда рядом с ней крепкого мужского плеча не будет – и плакала. Оплакивала свою жизнь, в которой никогда… вот никогда ее никто не заслонит. Не справится с ее бедами, не вытянет из пропасти, не поможет, не спасет.
Савва и сам не пытался.
Но ведь когда человеку сложно и трудно идти, ему нужен костыль. Хотя бы ненадолго, пока болит нога, пока тяжко, а потом он и сам выправится, и костыль бережно у дороги положит – авось и другому путнику пригодится.
А пока нет сил, и перебита нога, а ползти все равно надо…
Вот Савва и стал таким костылем для торы Надежды.
Поддержал, подтолкнул, и она справилась.
Смирилась с мужем, расправила плечи, приняла всю тяжесть жизни на себя – и встала стеной. Стала и заслоном, и опорой, сама осознала силу…
Не сразу, нет.
Пару лет они с Саввой были вместе.
Пару лет она слышала, что красива, что умна, что нужна… и постепенно, словно деревце, надломленное злой рукой, выправлялась. Становилась сильнее, крепче, цеплялась корнями, расправляла ветви.
Она стала сильной.
А сильный человек умеет быть благодарным. Умеет воздавать должное тем, кто ему помог. Это слабые люди обычно злы и жестоки, сложно быть добрым, если ежечасно ждешь удара. Сложно быть благородным, если об тебя вытирают ноги.
Надя стала сильной. И отблагодарила Савву, хоть и на свой лад.
Деньги – это много или мало?
Как сказать. В каких-то координатах это пустяк. Но – попробуйте жить без денег?
Прокормить детей? Найти еду, жилье…. Нищим выбирать не приходится, не так ли? Надя даже не деньгами откупалась – спокойной и уютной жизнью. Савва ей подарил уверенность в себе, она ему – уверенность в завтрашнем дне.
Много это – или мало? Кто ж теперь скажет?
А в те времена они так и ходили. Юный тогда Саввушка, пухленькая и обаятельная Наденька… сейчас так не получится.
А потому Надя и не стала уходить далеко. Дошла до одной из памятных полянок… вот и дерево на ней, усесться можно.
- Саввушка, это я и стенам не могу доверить.
- Наденька?
- Знаешь, от кого сын у Илюшки?
- Тора… ты ж не назвала имени.
- Великая княжна Анна.
Слово, которое сорвалось с губ Саввы, вообще-то в присутствии тор… да и вообще, женщин и детей, произносить не стоило бы.
Надя сидела молча. Ждала осознания. Наступило оно быстро.
- Это ж как же?! Это ж… Это че ж…
Да, сложно осознать, что с одной стороны у мальчика дед – крестьянин Савватей, а с другой – император всея Русины, Петер Воронов.
В один шаг такое и на голову не натянешь…
Но наконец Савва осознал, смирился, и посмотрел на тору с куда большим интересом.
- И че ж теперь?
- Ничего, Саввушка. Просто – сбереги внучка, если что. Сбереги.
- Наденька, слово даю. Все сделаю.
- Сделай, Саввушка. Может и такое быть, что больше делать будет некому.
Савва покачал головой.
- Все что смогу, Наденька. Защищу, уберегу…
- Побереги внука, Саввушка. Если так случится – Творцом тебя заклинаю. Не меня пытайся спасти, не сына – не разменивайся ни на что. Хватай внука – и уезжай!
- Обещаю, Наденька…
Не так уж и много сказано было на той поляне. Но главное прозвучало.
А что Савва ухмылялся в бороду, когда обратно шел…
А что!
Вот какой у него сын!
Не хухры-мухры, сама великая княжна снизошла! Оценила…
Какого он мужика спроворил! Уметь надо! Ух!
Нищенствуют и княжат —
Каторжные княгини,
Каторжные князья.
Русина, Ирольск.
Яна сидела в небольшой квартирке рядом с вокзалом и смотрела из окна на паровоз. Специально сюда перебралась, после отъезда Нини. Здесь, конечно, опаснее, ну так и она не маргаритка беспомощная, она за себя постоять может. А к поездам ей надо было быть поближе.
Ей предстоял небольшой вояж по Русине.
Да, ехать – или не ехать, вот в чем вопрос!
Ехать, понятное дело! Если на хорошем, скоростном поезде, то до Звенигорода она доберется за две недели. Ну, там может чуть больше будет, мало ли что. Но – две недели.
А если ножками?
Во времена оны каторжники по два года до Сибири топали. Здесь, конечно, расстояние поменьше, но…
Полторы тысячи километров. Даже тысячу семьсот, почти… Полторы тысячи было от Зараево, а сюда она добралась – еще плюс двести километров к счету.
Машины у нее теперь нет. Да и не потянет она такой автопробег. Не с нынешним уровнем техники. И ладно б еще на дорогах спокойно было!
И ладно б еще дороги были!
И керосин.
И запчасти.
И продукты…
Короче – абзац.
Те, кто живут в двадцать первом веке, и не представляют, какая филейная часть улыбалась путешественнику всего веком раньше. Даже отдаленно не представляют.
Тот же Чехов ехал до Сахалина – около девяти тысяч километров – четыре месяца. Ехал на поезде, пароходе, паромах, лошадях…
Яне надо было только на поезд. Но…
В стране – бардак. Она уже поговорила с путевыми рабочими, и те сказали свой вердикт: если повезет – две недели. Пассажирские поезда?
И Надежда внука любила. Родной же!?
А что мать его великая княжна… это и вовсе хорошо! Творец видит, Творец дарит…
Постепенно, кто знает, и деньги появятся, и дочку могут фрейлиной взять… мало ли что в жизни бывает? Вот, Илюшке уже с карьерой помогли, правильно поохотился! И дочку, бог даст, пристроим!
Ирина рассказывала.
Надежда слушала.
А когда обед закончился, и дамы перебрались в дамскую гостиную, а зевающий Гошка ушел спать, подвела итог.
- Плохо все, Иришка. Надо брать добро, и да и уезжать, пока есть возможность. Не нам, так хоть вам.
- Мама!?
Такого Ирина Ивановна не ожидала. И рот открыла.
- Ежели эти освобожденцы императора приговорить не задумались… от всех остальных и подавно головы полетят. Вот что, дочка, собирайся-ка ты на воды!
- На воды?
- Да. В те же Герцогства.
- Не хочу я никуда ехать! В зиму-то! Мам, ты что!?
Надежда покачала головой.
- Какая зима? Осень только началась!
- Октябрь уж на дворе! – уперлась Ирина Ивановна.
- И что с того? Все одно ехать надо!
- Весной и поедем, - топнула ножкой дочь.
Надежда поглядела на детище.
Вот ведь… и если упрутся что муж, что дочь – так и не сдвинешь… Илюшке, что ли, написать? Да найдет ли его письмо?
Сложно это…
Надежда махнула рукой и вышла из гостиной.
Дурой она не была. Да, были у нее свои недостатки, но глупости среди них не числилось. А еще – чутье. Этим качеством обладали и Наденька, и ее сын…
Сыну оно помогло повести себя правильно. А Наденьке…
Нехорошее что-то надвигалось. Ой, нехорошее.
Надо бы приготовиться. Хоть какую денежку припрятать, хоть какую потаенку устроить, домик, опять же, снять в ближайшем городе, втайне от всех…
Вот, кстати!
С лесником поговорить. Савватей – мужик справный, не откажет старой знакомой в ма-аленькой просьбе.
Женщина кивнула своим мыслям – и направилась в кабинет мужа. Там она недрогнувшей рукой открыла сейф, вытащила оттуда пачку купюр, и снова закрыла железный ящик. Скажет мужу, что потерял по пьяни. Или потратил куда, он и не вспомнит.
А потом накинула плащ, надела капор – и, не привлекая к себе внимания, выскользнула из дома через заднюю дверь, которой обычно пользовались слуги. Ее путь лежал аж за десять с лишним километров…
Лошадь?
Верхом Наденька ездить не любила, а с тех пор, как вес ее перевалил за девяносто килограммов, так и не хотела. Поди, взгромоздись! И то сказать – животное!
Чего ему там в голову стрельнет! Понесет еще, в канаву свалит…
Нет, лошадей Наденька не любила.
Заложить коляску?
Тоже не стоит. Не то место, куда можно открыто съездить, ой, не то…
Вот и пришлось женщине топать по дороге, пыхтеть, хорошо хоть дорога через перелесок шла, деревья тень давали, да и народу – никого. И то дело…
И все же к деревне она вышла изрядно запыхавшись.
Торы не потеют?
С нее попросту лило, платье было, хоть выжимай… ничего, переможется. Лишь бы человек, который ей надобен, дома оказался. Лишь бы повезло…
Вот и дом на отшибе. Крепкий, надежный, не соломой крытый – железом. Дорого, да деньги у хозяина есть. Надежда толкнула калитку, вошла во двор и махнула рукой дернувшемуся к ней мальчишке.
- Отец дома?
- Дома, тора Надежда…
Женщина почувствовала, как ослабели колени, как закружилась напеченная солнцем голова…
Дома!
Дошла!!!
Она справилась с собой – и шагнула к крыльцу.
- Тора? – на пороге стоял Савватей. Один из самых крепких хозяев в деревне. А еще – лесовик. И, хоть о том никто и не знал, отец Ильи.
***
Давно уж было это, уж и забылось почти, а стоит глаза в глаза друг другу поглядеть – и все опять вспыхивает.
И ночи помнятся, жаркие, сладкие, и шепот огненный, и объятия… ежели б не Саввушка, так бы и померла, не зная, что за счастье познать можно. Так было…
Красавицей Наденька никогда не была. А как сговорили ее за Ивана, вообще затосковала. Не то беда, что муж неказист, с лица воду не пить. А вот что дурак дураком….
Ох, как же ей тогда плохо было! Как тошно, как грустно! Хоть ты стой и волком вой… да кто ж услышит?
Мать клевала – и так, мол, не красавица, помрешь в девках, радуйся, дура!
Отец пилил – Иван-то дурак, да родня у него дельная, пропасть не даст. Проживете всю жизнь, как за каменной стеной.
А Наденьке так и слышалось – в тюрьме.
На каторге, с кандалами и ядром.
Но в свой срок состоялась и свадьба. Иван на свадьбу напился так, что супружеский долг невесте только через два дня отдал. А в ту ночь заблевал всю спальню, словно у него поршень внутри работал… с-скотина!
Любовь?
И любви там не было, и уважения не осталось. И махнула Наденька рукой.
Стала жить, как с чужим человеком. А что его? Было б свое, родное, можно было б и пожалеть, и поддержать, и помочь. А это – чужой. Слова мы все произнесем, которые надо, а делать…
Перебьется!
Иришка родилась через год после свадьбы.
Ванька орал, что ему девки не нужны, сыновей подавай! Но к жене раньше времени не лез – расползлась она после родов, раскислась. Да и плохо было… горячка, лихорадка… чего с ней только не было. Молока – и того не было.
Пришлось кормилицу из деревни брать, а ей как раз и оказалась сестрица Саввы. У нее тогда свой сынок родился, ну и барскую дочь ей на руки отдали. Та двоих и выкармливала.
Брат к сестре забегал, Надюшка – к дочери… слово за слово, взглядом по человеку…
Так оно и срослось.
Уж сколько там было от любви, а сколько от выгоды, Наденька и по сей день не знала. Но отблагодарила.
Денег дала, хозяйство завести помогла, еще Саввушкин отец крепко на ноги встал, а уж сам Саввушка…
И брата его в лесничие пристроила, и сам Саввушка не бедствовал… конечно, женился он потом. Ну так то – потом! А тогда ее времечко было!
Завертело-закрутило, запуржило-завьюжило… Вот от той страсти и понесла Надюшка – Илюшку. Сын был – копия отца! Настоящего!
Года три у них крутилось, потом уж на нет сошло, Саввушка женился, Наденька помогала ему по старой памяти, сына растила, дочь… сын в отца и удался. Что внешностью, что крестьянской сметкой, что удалью молодецкой!
А муж?
Муж так ничего за эти годы и не понял. И смотрелся рядом с Илюшкой, что такса рядом с аргамаком, но доволен был по уши. Молодца родила! Красавца!
Годы шли, дети росли, уж и любовь забылась, как и не было, а вот пришел край – и не к кому было кинуться, кроме Саввушки.
- Гроза идет, Савва. Страшная гроза, темная…
Савватей внимательно слушал любовницу.
Да, любви с его стороны не было. Никогда. А вот сострадание…
Ваньку Алексеева, иначе как обмылком сопливым по округе никто не называл. Крестьяне – и те… Пори, не пори, ори, не ори… а только все одно – обмылок! И жене его Савва сочувствовал искренне. Особенно когда обмылок принимался по пьяни орать, что сама дура бесполезная, и девку-дуру родила…
Вот и поспособствовал маленько…
А пока близок с торой был, понял, что женщина она неглупая, серьезная, по пустякам к панике не склонная, а придурь… так с придурком жить – и не так одуреешь! Всякое бывает, а только с кем поведешься, от того и наберешься!
Жена Савватея – та догадывалась. Но поскольку баба умная (по себе брал) то и не лезла она. Ни в дом, ни в разговор, ни в мужнины тайны. Оно иногда полезнее будет.
Савва слушал.
А потом кивнул, соглашаясь.
- Сделаю, тора.
- Сделай, Саввушка. Сделай… Илюшкин то сынок. Кровь родная…
Савва кивнул.
Илью он любил, хоть и был с ним нечасто. Но научить барчука ловить рыбу, показать ему лес, посадить на коня…
Уж как Наденьке пришлось расстараться, чтобы отец и сын хоть немного вместе побыли, про то только она и знала. А чтобы никто не заподозрил?
Шепотков – и тех не было! Каково с этим в деревне справиться, в глуши… кому сказать – не поверите! А она, вот, превозмогла. Никто и не догадался…
Сейчас же…
Мало ли что?
Надя вручала любовнику судьбу своего – и его! – внука. И просила купить продуктов, да и схоронить их в лесу, на заимке. В надежном месте.
Купить в городе паспорта на троих. Двоих женщин, да и мальчика. Чтобы они по паспортам – жомы.
Мужа она в расчет и не принимала. А чего его?
Чужой человек. Ненужный…
Дурной он был, да такой и остался. И сам пропадет, и их подведет… нет, мужа Наденька с собой брать не собиралась. Никуда и никогда.
А еще – прикупить домик в ближайшем городе. На свою семью, да поселить там кого из родных.
Если обойдется, так домик Саввушке и будет.
Не обойдется? Всем равно пригодится, хоть ты тор, хоть ты жом.
Савватей слушал и соглашался. Все он сделает. Все, как надо… а мальчишка-то от кого?
Надя даже не колебалась.
- Саввушка, и тут Илюша в тебя пошел. Только его любовница сынка признать не смогла. Вот, как отец ее помрет, так там уж можно будет, а пока попросила Иришку за сыном приглядеть. Высоко там тора стоит, очень высоко…
- Не расшибется, сейчас-то?
Надя только плечами пожала.
Вот не волновала ее великая княжна сейчас.
Утрясется все? Успокоится? Тогда и будем решать, кому и что сказать. Нет?
Ей внука спасать надо! Какая бы мать не была, отец – все одно Илюшка. Своя это кровь, родная…
- Не знаю, Саввушка. Ты сделай, как я прошу. А я еще приду.
Савватей взял ее руку в свои ладони. Здоровущие, натруженные… как и тогда, тридцать уж с лишним лет назад. И так же пошло теплой волной к сердцу.
- Приходи, Наденька. А то, может, вспомним молодость?
- Ох, кобель!
Но хоть и ругалась тора, а из дома выходила спокойная и довольная. Со счастливой улыбкой. И от провожатого не отказалась – Савватей лично пошел. По лесу пройтись, о старых временах поговорить… жена хоть и поругается, а только – поймет. Не дура потому как.
***
Лесная тропинка, узенькая, тесная. По ней двоим идти сложно, разве что тесно-тесно обнявшись. Да вот беда – сейчас Наденьку Алексееву можно было обнять только втроем.
Савву это, впрочем, не останавливало.
Что его вело в свое время? Что?!
Не любовь, нет. Не было той любви.
А вот когда он к сестре пришел, да и увидел там барыню… усталую, измученную, серую всю от тоски – и пожалел.
И понял.
Пьяница, да дурак, он что в деревне, что в хоромах – дурак и пьяница. И иначе тут не скажешь. Девки маются – бабы каются…
Вот и каялась девчонка, даром, что барыня, и маялась, и тосковала… и жалко ее было.
Понимаете, вот кто-то – замужем.
А ей выпало всю жизнь женатой быть. Просто потому, как доверь дураку имущество, да себя, да детей… и жалеть будет и некого, и нечего – все разнесет. Все пылью и прахом станет, сколько б поколений не наживало. Все дурак по ветру пустит.
Надя понимала, что никогда рядом с ней крепкого мужского плеча не будет – и плакала. Оплакивала свою жизнь, в которой никогда… вот никогда ее никто не заслонит. Не справится с ее бедами, не вытянет из пропасти, не поможет, не спасет.
Савва и сам не пытался.
Но ведь когда человеку сложно и трудно идти, ему нужен костыль. Хотя бы ненадолго, пока болит нога, пока тяжко, а потом он и сам выправится, и костыль бережно у дороги положит – авось и другому путнику пригодится.
А пока нет сил, и перебита нога, а ползти все равно надо…
Вот Савва и стал таким костылем для торы Надежды.
Поддержал, подтолкнул, и она справилась.
Смирилась с мужем, расправила плечи, приняла всю тяжесть жизни на себя – и встала стеной. Стала и заслоном, и опорой, сама осознала силу…
Не сразу, нет.
Пару лет они с Саввой были вместе.
Пару лет она слышала, что красива, что умна, что нужна… и постепенно, словно деревце, надломленное злой рукой, выправлялась. Становилась сильнее, крепче, цеплялась корнями, расправляла ветви.
Она стала сильной.
А сильный человек умеет быть благодарным. Умеет воздавать должное тем, кто ему помог. Это слабые люди обычно злы и жестоки, сложно быть добрым, если ежечасно ждешь удара. Сложно быть благородным, если об тебя вытирают ноги.
Надя стала сильной. И отблагодарила Савву, хоть и на свой лад.
Деньги – это много или мало?
Как сказать. В каких-то координатах это пустяк. Но – попробуйте жить без денег?
Прокормить детей? Найти еду, жилье…. Нищим выбирать не приходится, не так ли? Надя даже не деньгами откупалась – спокойной и уютной жизнью. Савва ей подарил уверенность в себе, она ему – уверенность в завтрашнем дне.
Много это – или мало? Кто ж теперь скажет?
А в те времена они так и ходили. Юный тогда Саввушка, пухленькая и обаятельная Наденька… сейчас так не получится.
А потому Надя и не стала уходить далеко. Дошла до одной из памятных полянок… вот и дерево на ней, усесться можно.
- Саввушка, это я и стенам не могу доверить.
- Наденька?
- Знаешь, от кого сын у Илюшки?
- Тора… ты ж не назвала имени.
- Великая княжна Анна.
Слово, которое сорвалось с губ Саввы, вообще-то в присутствии тор… да и вообще, женщин и детей, произносить не стоило бы.
Надя сидела молча. Ждала осознания. Наступило оно быстро.
- Это ж как же?! Это ж… Это че ж…
Да, сложно осознать, что с одной стороны у мальчика дед – крестьянин Савватей, а с другой – император всея Русины, Петер Воронов.
В один шаг такое и на голову не натянешь…
Но наконец Савва осознал, смирился, и посмотрел на тору с куда большим интересом.
- И че ж теперь?
- Ничего, Саввушка. Просто – сбереги внучка, если что. Сбереги.
- Наденька, слово даю. Все сделаю.
- Сделай, Саввушка. Может и такое быть, что больше делать будет некому.
Савва покачал головой.
- Все что смогу, Наденька. Защищу, уберегу…
- Побереги внука, Саввушка. Если так случится – Творцом тебя заклинаю. Не меня пытайся спасти, не сына – не разменивайся ни на что. Хватай внука – и уезжай!
- Обещаю, Наденька…
Не так уж и много сказано было на той поляне. Но главное прозвучало.
А что Савва ухмылялся в бороду, когда обратно шел…
А что!
Вот какой у него сын!
Не хухры-мухры, сама великая княжна снизошла! Оценила…
Какого он мужика спроворил! Уметь надо! Ух!
Глава 9
Нищенствуют и княжат —
Каторжные княгини,
Каторжные князья.
Русина, Ирольск.
Яна сидела в небольшой квартирке рядом с вокзалом и смотрела из окна на паровоз. Специально сюда перебралась, после отъезда Нини. Здесь, конечно, опаснее, ну так и она не маргаритка беспомощная, она за себя постоять может. А к поездам ей надо было быть поближе.
Ей предстоял небольшой вояж по Русине.
Да, ехать – или не ехать, вот в чем вопрос!
Ехать, понятное дело! Если на хорошем, скоростном поезде, то до Звенигорода она доберется за две недели. Ну, там может чуть больше будет, мало ли что. Но – две недели.
А если ножками?
Во времена оны каторжники по два года до Сибири топали. Здесь, конечно, расстояние поменьше, но…
Полторы тысячи километров. Даже тысячу семьсот, почти… Полторы тысячи было от Зараево, а сюда она добралась – еще плюс двести километров к счету.
Машины у нее теперь нет. Да и не потянет она такой автопробег. Не с нынешним уровнем техники. И ладно б еще на дорогах спокойно было!
И ладно б еще дороги были!
И керосин.
И запчасти.
И продукты…
Короче – абзац.
Те, кто живут в двадцать первом веке, и не представляют, какая филейная часть улыбалась путешественнику всего веком раньше. Даже отдаленно не представляют.
Тот же Чехов ехал до Сахалина – около девяти тысяч километров – четыре месяца. Ехал на поезде, пароходе, паромах, лошадях…
Яне надо было только на поезд. Но…
В стране – бардак. Она уже поговорила с путевыми рабочими, и те сказали свой вердикт: если повезет – две недели. Пассажирские поезда?
