Я почувствовала, как множество рук вцепились в меня, уронили, прижали к полу. Я извивалась всем телом, вырывалась, но меня держали все сильнее. Я видела вокруг множество лиц, шепчущие молитвы губы. Этот шепот сливался в один неистовый гул. Я кричала, чтобы заглушить его. Одна женщина склонилась надо мной и, глядя мне в глаза, твердила:
– Изыди, Сатана! Оставь ее тело! Убирайся обратно в ад!..
Наконец я обессилела и сдалась, лишившись чувств.
Очнулась я в небольшой увешанной иконами комнатке подвала.
– Успокоилась?
Я оглянулась. В кресле сидел отец Пейн. Рядом стоял брат Ордена отец Годфри.
– Значит, наш план сработал?! – улыбнулся магистр.
– Вы не должны… – сипло произнесла я, чувствуя, что сорвала голос. – Они ни в чем… не виноваты…
– Ты все еще бредишь, дитя мое, – ласково перебил меня отец Пейн. – Но это скоро пройдет. Помни только, что они – монстры, и дорога им одна – в ад!
Я взглянула в его глаза и вдруг все поняла. Я нашла ответ, который мучил меня прошлой ночью. Вот какой нам резон преследовать их!
– Вы – маньяки! Вам просто нравится их убивать! Это не они монстры! Это вы! – Я захлебнулась в волне собственного негодования.
– Может, она уже одна из них? – насторожился отец Годфри, схватившись за рукоять болтающегося на поясе серебряного стилета.
– Нет, – мотнул головой отец Пейн. – Иначе не пришла бы сюда.
Он взглянул на часы и встал.
– Почти полночь! Ну что, поехали, поможем этим тварям прикончить друг друга!
Когда они вышли из комнаты, я поспешно подползла к двери. Однако та оказалась запертой.
Отец Пейн вернулся только в середине следующего дня. Он устало опустился в кресло, но на лице его сияло торжество. Он заглянул в мое заплаканное лицо и ласково спросил:
– Как ты себя чувствуешь, дочь моя?
Такая манера разговора теперь меня просто бесила. Что за человек может так говорить после того, как только что беспощадно убивал?
– Я домой пойду, – наконец вымолвила я.
– Ступай, ступай, – сказал отец Пейн. – Ждем тебя на следующей службе.
Я ничего не ответила, просто молча ушла из храма ордена Братство Света. Навсегда.
Мир тускнел во власти ночи. Вместе с ним во тьму погружалась и я, стоя посреди огромной чаши карьера. Справа от меня небо полыхало кроваво-красным – отблески еще не погасшего заката, слева – сине-желтым заревом мерцал засыпающий город. Я стояла между этих двух огней, а у ног моих ветер разносил пепел. Горы пепла! Только пепел да разбросанные повсюду припорошенные прахом куски арматуры, кастеты, ножи свидетельствовали о той кровавой бойне, что произошла тут прошлой ночью. Виднелись также торчащие из глины осиновые колья, которые достались тем, кто в этой битве победил.
– Ты зачем сюда пришла?
Я не сразу поняла, что это Шут. У него сильно изменился голос. Стал взрослее, что ли…
– Это все из-за меня, – глотая слезы, сказала я.
– Знаю, – ответил он.
– Откуда? – Я повернулась, но в темноте не могла разглядеть его лица. Видела лишь темный сгорбленный силуэт.
– Зевс догадался. Перед смертью…
– Раз так, почему же не остановил их? – Мои слова утопили слезы.
– Было поздно. Да и можно ли остановить лавину, когда она уже хлынула и набирает скорость? Дело ведь было не только в Салюте и Ночке. Это стало лишь поводом. Рано или поздно они все равно сцепились бы. У каждого нашлось множество причин проломить другому голову. Перед самой битвой Зевс сказал: «Мы настолько погрязли в войне друг с другом, что такой исход просто неизбежен. Не сейчас, так потом. Так давайте же решим все раз и навсегда!» Правда, он не думал, что кто-то придет нас добивать…
Я вздрогнула и опустила голову.
– Я же к его словам могу добавить то, – продолжал Шут, – что за века такие, как мы, научились выживать среди человеческого общества, но разучились самому главному – жить в согласии друг с другом. Хочешь узнать, как они все умерли?
Я покачала головой. Опустившись на колени, набрала в ладони холодный пепел. Он высыпался сквозь пальцы.
– Ну что, побывала в логове маньяков и убийц?
– Побывала. – Я сорвала с шеи крестик. – Вопрос лишь в том, кто на самом деле оказался убийцами…
И я бросила его в прах.
– Вот только не надо так категорично! Мы тоже не ангелы. Знаешь, сколько было убито прошлой ночью вот этими руками? – Шут поднял ладонь, растопырив пальцы.
– Еще кто-то выжил? – спросила я, заметив во мраке другой темный силуэт.
– Это Мун, приятель Рутры. Насчет остальных не уверен, – ответил Шут. – И, кстати, какое точное определение – «выжил»! Вот в этом-то между нами и разница. В том, что вы – живете, а мы – выживаем. Да только выживать мы вынуждены из-за таких, как… как ты!
Последнюю фразу Шут произнес, практически скрывшись во тьме. А через мгновение я поняла, что осталась одна.
Я выбралась из карьера, взглянула на город. Тот полыхал холодным электрическим светом. Потом я аккуратно повесила на плечо рюкзачок. В нем раздался всплеск.
– Все хорошо, Волос. Все будет хорошо, – пообещала я и пошла туда, где в заревах заката кровавыми отблесками змеилась река.
Все мы грешные!
Эту фразу часто повторял мой дед, пока не умер от цирроза печени. «Я так лечусь. Без этого давно бы сдох», – утверждал он, опрокидывая очередной стакан. Мне было семь, когда, вернувшись из школы, я обнаружил деда на полу посреди кухни, стонущего, но продолжавшего вливать в себя самогон. Одной рукой он прижимал к груди икону, а другой сжимал горлышко порожней бутылки. «Прости меня, Господи! Грешен я! Прости меня…» – повторял он, пока не испустил дух.
Все мы грешные!
Эти слова не сходят с потрескавшихся губ моей бабки. Этими же губами она каждый день прикладывается к бутылке, словно стараясь наверстать то, что не успел ее спившийся муж. Она часами, пьяная, может просиживать в «святом углу», вслух разговаривая с иконами. Говорят, они старинные. Они нам достались вместе с домом. Я неоднократно слышал от бабки историю о том, как мой прадед выбился в люди. Он был простым батраком до того, как над страной взвилось алое знамя революции. Прадед принял правильную сторону – подался в Красную армию. Результатом такого выбора и стал наш дом, отобранный у какого-то раскулаченного зажиточного крестьянина. Что стало с прежним владельцем, никто уж и не помнит. Или не хотят вспоминать?.. Прадед был идейным коммунистом, но, как утверждает бабушка, втайне все равно верил в Бога. Иначе зачем же он тогда закопал в огороде все найденные в доме иконы? Хотя, я думаю, на самом деле мой предок просто-напросто смекнул, сколько в будущем можно будет выручить за этот «опиум народа». Политика ведь меняется, ценности остаются. Достать прадедовский клад решились только после его смерти, когда одряхлевшее советское государство, как и большинство стариков перед смертью, вспомнило вдруг о духовности и ударилось в религию, постаравшись забыть, как рушило церкви в годы своего зарождения. Часть икон бабка оставила дома, часть отнесла в заново отстроенную местную церковь, где отец Алексий до сих пор молится о бессмертии прадедовой души.
Все мы грешные!
Эта фраза досталась в наследство моему отцу вместе с алкогольной зависимостью и полуразрушенным домом. Он искренне считает нашу семью несправедливо обделенной и за это ненавидит весь мир. Уверен, случись в стране еще одна революция, он, как и прадед, непременно стал бы на баррикады в надежде получить новый дом взамен того, что развалился (не без его участия, между прочим). «Почему одним все, а нам ничего? – любит под рюмочку заявить отец. – Мы грешим не больше других!» В итоге причину своих бед он нашел в «загубившей ему жизнь» моей маме, которая каждый день расплачивается за это синяками и ссадинами.
Все мы грешные!
Мне стало противно, когда эту фразу произнес мой старший брат на скамье подсудимых, прежде чем его закрыли на семь лет за убийство – пырнул ножом своего приятеля в пьяной кухонной ссоре. Через два года он вернулся по амнистии, но тут же отправился дальше по этапу, прервав еще одну человеческую жизнь. Я до сих пор не могу смотреть в глаза одинокой женщине, у которой он отобрал единственного сына.
Все мы грешные!
Выходит, мой обреченный младший брат тоже грешник? Он родился с врожденной астмой и с букетом других заболеваний. Траурным букетом. Неясно лишь, когда он успел согрешить…
Все мы грешные!
Так говорит моя мать, стирая белье в Страстную пятницу, потому что не успевает следить за хозяйством, вкалывая поваром по две смены. Она говорит так, когда ворует продукты в своей столовой, потому что тех грошей, что ей платят, не хватает на прокорм шести человек. Она сказала эту фразу после того, как заявила, что сможет даже убить, если кому-то из ее детей будет грозить смертельная опасность. Бабушка считает, что все это – смертные грехи, что на моей маме креста нет! Но, пожалуй, мама единственная святая в нашей семье.
Все мы грешные!
С этой фразой нам легче жить. Впитав с малолетства основы философии любви и сострадания, мы каждый день в пьяном угаре нарушаем все ее постулаты. А потом, глядя в печальные глаза взирающих с икон святых, просим у них прощения, стремясь хотя бы немного приобщиться к их святости. Да только с одной оговоркой: «Все мы грешные!» И убедив себя в том, что прощены, возвращаемся в привычный мир счастливыми праведниками: очищенными, как граненый стакан, готовый снова наполниться любыми грехами.
Все мы грешные?
Я никогда не назову себя грешником!
Если хотите узнать человека, взгляните, как он живет. Дом вам расскажет обо всем: о культуре, духовности, заботах, стремлении и мечтах своего владельца. Точно так же по внешнему виду населенного пункта можно судить о его жителях.
Наш поселок зовут Красновкой. Имя это произошло от фамилии какого-то неизвестного революционера, когда-то махавшего шашкой в этих местах. До его прихода поселок звали Александровкой, в честь одного из царей. А еще раньше – Тулукдыш: так эту местность именовали аборигены – питхи, жившие тут, пока их не прогнали казаки-первопроходцы.
Культура нашего поселка выражается в клубе. Он так и называется – Дом культуры. Днем там проводят собрания политически активные старожилы, а вечером политически пассивная молодежь отрывается по полной на дискотеках, потребляя все, что горит и пахнет. Вокруг клуба – деревья и кусты свободного роста в окружении загаженных домашней и уличной живностью газонов. Конечно же, газоны эти не знают, что такое коса и стрижка, и их разнотравье достигает окон первых этажей. Вечно царящее вокруг Дома культуры зловоние мочи и перегара не под силу устранить дождям, которые устраивают поселку редкие помывки.
Духовный мир поселка символизирует почерневший остов старой церкви, на которую в начале двадцатого столетия у прежней власти не хватило динамита. Церковь эта семьдесят лет мрачным изваянием нависала над поселком, пугая детишек выбитыми окнами. Теперь же к церкви приставили священника, внутри сделали легкий ремонт и воздвигли какой-никакой иконостас. На внешнюю отделку средств, конечно же, не хватило, а потому снаружи церковь все равно осталась чудовищным мрачным исполином, в который далеко не каждый рискнет заглянуть, чтобы увидеть скромную внутреннюю красоту.
Заботы поселка бесконечным людским роем ежедневно вьются около единственного завода и единственной воинской части. Даже тот, кто не является рабочим или военным, непременно участвует в прокорме, одевании или обворовывании этих двух объектов. К ним же сводятся и жизненные стремления жителей поселка: у молодых – рано или поздно примерить робу или форму, у взрослых – как можно дольше удержаться в цеху или в казарме, пока не выпроводят на пенсию.
Мечты в нашем поселке ни в чем не выражаются. Их попросту нет.
Днями поселок работает, костеря задержки зарплаты. Зато, когда получает деньги, на радостях пропивает все подчистую, порой уходя в недельные запои. Благо самогон он гонит практически в каждой квартире и хатке. Питается поселок в основном с огородов, которые укутывают его подобно старому сшитому из коричнево-зеленых лоскутков одеялу, раскинувшемуся вокруг от горизонта до горизонта. Близость китайской границы снабжает поселок необходимым минимумом одежды, за которую тот вывернул все свои чахлые недра, сдав на металлолом все, что мог достать: от медной проволоки до ржавых остовов экскаваторов, разбросанных по заброшенным карьерам. А вообще, поселок в меру примерный гражданин и жителей своих убивает исключительно по пьяни, считая это вполне смягчающим вину обстоятельством. И, конечно же, он не заметил, как однажды ночью на его темных улицах появились два чужака, и как одно живое существо пыталось убить другое.
Я не видел, как именно это происходило, мне об этом рассказали позже. Однако мое склонное к фантазиям воображение не раз рисовало мне такую картину:
Дорога. Гаражи сплетаются в темный лабиринт. В мечущемся свете фонаря поблескивают застилающие дорогу гладкие камни и десятки мокрых металлических ворот. По железным крышам тарабанит дождь, отчего в округе стоит равномерный гул. Нарушает его лишь шорох быстрых шагов по гравийке.
Под фонарем возникает человек. Полумрак почти скрывает его, лишь ярким пятном сияет белая куртка.
Раздается хлопок тетивы. Рассекая капли, к человеку мчится короткая стрела. Но в этот момент ее цель поскальзывается – и к обитой жестью стене гаража пригвождаются лишь несколько мокрых темных волос. Пустынная улица отзывается железным гулом. Человек вскакивает, испуганно озирается. Убегающие вдаль тоннели гаражей кажутся ему безлюдными. Единственное движение: в шипящих лужах пляшут черные тени на фоне затянутого тучами неба.
В арбалет ложится вторая стрела.
Человек бежит, скользя по грязи разбитой дороге, стараясь поскорее выбраться из предательски яркого фонарного света. Да только мелькающая во мраке светлая куртка все равно делает его отличной мишенью.
Хлопок. Человек, держась за бок, со стоном падает на колени. По светлой ткани расползается темное пятно.
– Пожалуйста… – стонет он.
– Умри, тварь! – отвечает холодный мужской голос.
Из мрака выступает другой человек. Черные шляпа и плащ сливаются с тьмой, делая его похожим на призрака. Небольшой арбалет кажется продолжением руки. Разряд молнии на мгновение освещает направленный на жертву блестящий наконечник стрелы.
– Ты?! – поражен белый человек. – И ты убьешь меня? Ты!.. Убьешь меня?!..
Черный человек медлит. И все же его палец ложится на спусковой механизм.
Внезапно вспыхивает яркий свет. Черный человек жмурится, поднеся руку к глазам. В конце гаражного тоннеля ослепительно сияют два желтых глаза автомобильных фар. Арбалет мгновенно исчезает под полой плаща. Мимо, ныряя колесами в лужи и ворча старым двигателем, мчится белый автомобиль. Когда его красные огни скрываются за поворотом, арбалет снова оказывается в руке черного человека, но жертвы перед ним уже нет.
– Тварь! – раздается слово, хлесткое, словно щелчок тетивы.
Черный человек смотрит по сторонам и замечает мелькающее вдали белое пятно. Куртка! Он бежит туда, но, преодолев несколько метров, замирает. Его взгляд озадаченно мечется по сторонам. Перед ним дороги сплетаются в перекресток, вдаль разбегаются абсолютно одинаковые темные коридоры гаражей. В конце каждого – мрак.
– Изыди, Сатана! Оставь ее тело! Убирайся обратно в ад!..
Наконец я обессилела и сдалась, лишившись чувств.
Очнулась я в небольшой увешанной иконами комнатке подвала.
– Успокоилась?
Я оглянулась. В кресле сидел отец Пейн. Рядом стоял брат Ордена отец Годфри.
– Значит, наш план сработал?! – улыбнулся магистр.
– Вы не должны… – сипло произнесла я, чувствуя, что сорвала голос. – Они ни в чем… не виноваты…
– Ты все еще бредишь, дитя мое, – ласково перебил меня отец Пейн. – Но это скоро пройдет. Помни только, что они – монстры, и дорога им одна – в ад!
Я взглянула в его глаза и вдруг все поняла. Я нашла ответ, который мучил меня прошлой ночью. Вот какой нам резон преследовать их!
– Вы – маньяки! Вам просто нравится их убивать! Это не они монстры! Это вы! – Я захлебнулась в волне собственного негодования.
– Может, она уже одна из них? – насторожился отец Годфри, схватившись за рукоять болтающегося на поясе серебряного стилета.
– Нет, – мотнул головой отец Пейн. – Иначе не пришла бы сюда.
Он взглянул на часы и встал.
– Почти полночь! Ну что, поехали, поможем этим тварям прикончить друг друга!
Когда они вышли из комнаты, я поспешно подползла к двери. Однако та оказалась запертой.
Отец Пейн вернулся только в середине следующего дня. Он устало опустился в кресло, но на лице его сияло торжество. Он заглянул в мое заплаканное лицо и ласково спросил:
– Как ты себя чувствуешь, дочь моя?
Такая манера разговора теперь меня просто бесила. Что за человек может так говорить после того, как только что беспощадно убивал?
– Я домой пойду, – наконец вымолвила я.
– Ступай, ступай, – сказал отец Пейн. – Ждем тебя на следующей службе.
Я ничего не ответила, просто молча ушла из храма ордена Братство Света. Навсегда.
Мир тускнел во власти ночи. Вместе с ним во тьму погружалась и я, стоя посреди огромной чаши карьера. Справа от меня небо полыхало кроваво-красным – отблески еще не погасшего заката, слева – сине-желтым заревом мерцал засыпающий город. Я стояла между этих двух огней, а у ног моих ветер разносил пепел. Горы пепла! Только пепел да разбросанные повсюду припорошенные прахом куски арматуры, кастеты, ножи свидетельствовали о той кровавой бойне, что произошла тут прошлой ночью. Виднелись также торчащие из глины осиновые колья, которые достались тем, кто в этой битве победил.
– Ты зачем сюда пришла?
Я не сразу поняла, что это Шут. У него сильно изменился голос. Стал взрослее, что ли…
– Это все из-за меня, – глотая слезы, сказала я.
– Знаю, – ответил он.
– Откуда? – Я повернулась, но в темноте не могла разглядеть его лица. Видела лишь темный сгорбленный силуэт.
– Зевс догадался. Перед смертью…
– Раз так, почему же не остановил их? – Мои слова утопили слезы.
– Было поздно. Да и можно ли остановить лавину, когда она уже хлынула и набирает скорость? Дело ведь было не только в Салюте и Ночке. Это стало лишь поводом. Рано или поздно они все равно сцепились бы. У каждого нашлось множество причин проломить другому голову. Перед самой битвой Зевс сказал: «Мы настолько погрязли в войне друг с другом, что такой исход просто неизбежен. Не сейчас, так потом. Так давайте же решим все раз и навсегда!» Правда, он не думал, что кто-то придет нас добивать…
Я вздрогнула и опустила голову.
– Я же к его словам могу добавить то, – продолжал Шут, – что за века такие, как мы, научились выживать среди человеческого общества, но разучились самому главному – жить в согласии друг с другом. Хочешь узнать, как они все умерли?
Я покачала головой. Опустившись на колени, набрала в ладони холодный пепел. Он высыпался сквозь пальцы.
– Ну что, побывала в логове маньяков и убийц?
– Побывала. – Я сорвала с шеи крестик. – Вопрос лишь в том, кто на самом деле оказался убийцами…
И я бросила его в прах.
– Вот только не надо так категорично! Мы тоже не ангелы. Знаешь, сколько было убито прошлой ночью вот этими руками? – Шут поднял ладонь, растопырив пальцы.
– Еще кто-то выжил? – спросила я, заметив во мраке другой темный силуэт.
– Это Мун, приятель Рутры. Насчет остальных не уверен, – ответил Шут. – И, кстати, какое точное определение – «выжил»! Вот в этом-то между нами и разница. В том, что вы – живете, а мы – выживаем. Да только выживать мы вынуждены из-за таких, как… как ты!
Последнюю фразу Шут произнес, практически скрывшись во тьме. А через мгновение я поняла, что осталась одна.
Я выбралась из карьера, взглянула на город. Тот полыхал холодным электрическим светом. Потом я аккуратно повесила на плечо рюкзачок. В нем раздался всплеск.
– Все хорошо, Волос. Все будет хорошо, – пообещала я и пошла туда, где в заревах заката кровавыми отблесками змеилась река.
Часть 7: ИСТОРИЯ ДЕНИСА
Все мы грешные!
Эту фразу часто повторял мой дед, пока не умер от цирроза печени. «Я так лечусь. Без этого давно бы сдох», – утверждал он, опрокидывая очередной стакан. Мне было семь, когда, вернувшись из школы, я обнаружил деда на полу посреди кухни, стонущего, но продолжавшего вливать в себя самогон. Одной рукой он прижимал к груди икону, а другой сжимал горлышко порожней бутылки. «Прости меня, Господи! Грешен я! Прости меня…» – повторял он, пока не испустил дух.
Все мы грешные!
Эти слова не сходят с потрескавшихся губ моей бабки. Этими же губами она каждый день прикладывается к бутылке, словно стараясь наверстать то, что не успел ее спившийся муж. Она часами, пьяная, может просиживать в «святом углу», вслух разговаривая с иконами. Говорят, они старинные. Они нам достались вместе с домом. Я неоднократно слышал от бабки историю о том, как мой прадед выбился в люди. Он был простым батраком до того, как над страной взвилось алое знамя революции. Прадед принял правильную сторону – подался в Красную армию. Результатом такого выбора и стал наш дом, отобранный у какого-то раскулаченного зажиточного крестьянина. Что стало с прежним владельцем, никто уж и не помнит. Или не хотят вспоминать?.. Прадед был идейным коммунистом, но, как утверждает бабушка, втайне все равно верил в Бога. Иначе зачем же он тогда закопал в огороде все найденные в доме иконы? Хотя, я думаю, на самом деле мой предок просто-напросто смекнул, сколько в будущем можно будет выручить за этот «опиум народа». Политика ведь меняется, ценности остаются. Достать прадедовский клад решились только после его смерти, когда одряхлевшее советское государство, как и большинство стариков перед смертью, вспомнило вдруг о духовности и ударилось в религию, постаравшись забыть, как рушило церкви в годы своего зарождения. Часть икон бабка оставила дома, часть отнесла в заново отстроенную местную церковь, где отец Алексий до сих пор молится о бессмертии прадедовой души.
Все мы грешные!
Эта фраза досталась в наследство моему отцу вместе с алкогольной зависимостью и полуразрушенным домом. Он искренне считает нашу семью несправедливо обделенной и за это ненавидит весь мир. Уверен, случись в стране еще одна революция, он, как и прадед, непременно стал бы на баррикады в надежде получить новый дом взамен того, что развалился (не без его участия, между прочим). «Почему одним все, а нам ничего? – любит под рюмочку заявить отец. – Мы грешим не больше других!» В итоге причину своих бед он нашел в «загубившей ему жизнь» моей маме, которая каждый день расплачивается за это синяками и ссадинами.
Все мы грешные!
Мне стало противно, когда эту фразу произнес мой старший брат на скамье подсудимых, прежде чем его закрыли на семь лет за убийство – пырнул ножом своего приятеля в пьяной кухонной ссоре. Через два года он вернулся по амнистии, но тут же отправился дальше по этапу, прервав еще одну человеческую жизнь. Я до сих пор не могу смотреть в глаза одинокой женщине, у которой он отобрал единственного сына.
Все мы грешные!
Выходит, мой обреченный младший брат тоже грешник? Он родился с врожденной астмой и с букетом других заболеваний. Траурным букетом. Неясно лишь, когда он успел согрешить…
Все мы грешные!
Так говорит моя мать, стирая белье в Страстную пятницу, потому что не успевает следить за хозяйством, вкалывая поваром по две смены. Она говорит так, когда ворует продукты в своей столовой, потому что тех грошей, что ей платят, не хватает на прокорм шести человек. Она сказала эту фразу после того, как заявила, что сможет даже убить, если кому-то из ее детей будет грозить смертельная опасность. Бабушка считает, что все это – смертные грехи, что на моей маме креста нет! Но, пожалуй, мама единственная святая в нашей семье.
Все мы грешные!
С этой фразой нам легче жить. Впитав с малолетства основы философии любви и сострадания, мы каждый день в пьяном угаре нарушаем все ее постулаты. А потом, глядя в печальные глаза взирающих с икон святых, просим у них прощения, стремясь хотя бы немного приобщиться к их святости. Да только с одной оговоркой: «Все мы грешные!» И убедив себя в том, что прощены, возвращаемся в привычный мир счастливыми праведниками: очищенными, как граненый стакан, готовый снова наполниться любыми грехами.
Все мы грешные?
Я никогда не назову себя грешником!
Если хотите узнать человека, взгляните, как он живет. Дом вам расскажет обо всем: о культуре, духовности, заботах, стремлении и мечтах своего владельца. Точно так же по внешнему виду населенного пункта можно судить о его жителях.
Наш поселок зовут Красновкой. Имя это произошло от фамилии какого-то неизвестного революционера, когда-то махавшего шашкой в этих местах. До его прихода поселок звали Александровкой, в честь одного из царей. А еще раньше – Тулукдыш: так эту местность именовали аборигены – питхи, жившие тут, пока их не прогнали казаки-первопроходцы.
Культура нашего поселка выражается в клубе. Он так и называется – Дом культуры. Днем там проводят собрания политически активные старожилы, а вечером политически пассивная молодежь отрывается по полной на дискотеках, потребляя все, что горит и пахнет. Вокруг клуба – деревья и кусты свободного роста в окружении загаженных домашней и уличной живностью газонов. Конечно же, газоны эти не знают, что такое коса и стрижка, и их разнотравье достигает окон первых этажей. Вечно царящее вокруг Дома культуры зловоние мочи и перегара не под силу устранить дождям, которые устраивают поселку редкие помывки.
Духовный мир поселка символизирует почерневший остов старой церкви, на которую в начале двадцатого столетия у прежней власти не хватило динамита. Церковь эта семьдесят лет мрачным изваянием нависала над поселком, пугая детишек выбитыми окнами. Теперь же к церкви приставили священника, внутри сделали легкий ремонт и воздвигли какой-никакой иконостас. На внешнюю отделку средств, конечно же, не хватило, а потому снаружи церковь все равно осталась чудовищным мрачным исполином, в который далеко не каждый рискнет заглянуть, чтобы увидеть скромную внутреннюю красоту.
Заботы поселка бесконечным людским роем ежедневно вьются около единственного завода и единственной воинской части. Даже тот, кто не является рабочим или военным, непременно участвует в прокорме, одевании или обворовывании этих двух объектов. К ним же сводятся и жизненные стремления жителей поселка: у молодых – рано или поздно примерить робу или форму, у взрослых – как можно дольше удержаться в цеху или в казарме, пока не выпроводят на пенсию.
Мечты в нашем поселке ни в чем не выражаются. Их попросту нет.
Днями поселок работает, костеря задержки зарплаты. Зато, когда получает деньги, на радостях пропивает все подчистую, порой уходя в недельные запои. Благо самогон он гонит практически в каждой квартире и хатке. Питается поселок в основном с огородов, которые укутывают его подобно старому сшитому из коричнево-зеленых лоскутков одеялу, раскинувшемуся вокруг от горизонта до горизонта. Близость китайской границы снабжает поселок необходимым минимумом одежды, за которую тот вывернул все свои чахлые недра, сдав на металлолом все, что мог достать: от медной проволоки до ржавых остовов экскаваторов, разбросанных по заброшенным карьерам. А вообще, поселок в меру примерный гражданин и жителей своих убивает исключительно по пьяни, считая это вполне смягчающим вину обстоятельством. И, конечно же, он не заметил, как однажды ночью на его темных улицах появились два чужака, и как одно живое существо пыталось убить другое.
Я не видел, как именно это происходило, мне об этом рассказали позже. Однако мое склонное к фантазиям воображение не раз рисовало мне такую картину:
Дорога. Гаражи сплетаются в темный лабиринт. В мечущемся свете фонаря поблескивают застилающие дорогу гладкие камни и десятки мокрых металлических ворот. По железным крышам тарабанит дождь, отчего в округе стоит равномерный гул. Нарушает его лишь шорох быстрых шагов по гравийке.
Под фонарем возникает человек. Полумрак почти скрывает его, лишь ярким пятном сияет белая куртка.
Раздается хлопок тетивы. Рассекая капли, к человеку мчится короткая стрела. Но в этот момент ее цель поскальзывается – и к обитой жестью стене гаража пригвождаются лишь несколько мокрых темных волос. Пустынная улица отзывается железным гулом. Человек вскакивает, испуганно озирается. Убегающие вдаль тоннели гаражей кажутся ему безлюдными. Единственное движение: в шипящих лужах пляшут черные тени на фоне затянутого тучами неба.
В арбалет ложится вторая стрела.
Человек бежит, скользя по грязи разбитой дороге, стараясь поскорее выбраться из предательски яркого фонарного света. Да только мелькающая во мраке светлая куртка все равно делает его отличной мишенью.
Хлопок. Человек, держась за бок, со стоном падает на колени. По светлой ткани расползается темное пятно.
– Пожалуйста… – стонет он.
– Умри, тварь! – отвечает холодный мужской голос.
Из мрака выступает другой человек. Черные шляпа и плащ сливаются с тьмой, делая его похожим на призрака. Небольшой арбалет кажется продолжением руки. Разряд молнии на мгновение освещает направленный на жертву блестящий наконечник стрелы.
– Ты?! – поражен белый человек. – И ты убьешь меня? Ты!.. Убьешь меня?!..
Черный человек медлит. И все же его палец ложится на спусковой механизм.
Внезапно вспыхивает яркий свет. Черный человек жмурится, поднеся руку к глазам. В конце гаражного тоннеля ослепительно сияют два желтых глаза автомобильных фар. Арбалет мгновенно исчезает под полой плаща. Мимо, ныряя колесами в лужи и ворча старым двигателем, мчится белый автомобиль. Когда его красные огни скрываются за поворотом, арбалет снова оказывается в руке черного человека, но жертвы перед ним уже нет.
– Тварь! – раздается слово, хлесткое, словно щелчок тетивы.
Черный человек смотрит по сторонам и замечает мелькающее вдали белое пятно. Куртка! Он бежит туда, но, преодолев несколько метров, замирает. Его взгляд озадаченно мечется по сторонам. Перед ним дороги сплетаются в перекресток, вдаль разбегаются абсолютно одинаковые темные коридоры гаражей. В конце каждого – мрак.
