– Твой Бог создал людям ноги, но это не помешало им изобрести ботинки, чтоб стало удобнее ходить, – напомнил я наш недавний разговор в автобусе. – Если люди придумают способ победить смерть, это станет таким же прогрессом, как и изобретение колеса, автомобиля и космического аппарата.
– Люди – смертны. Это закон природы! И мы не вправе вмешиваться в законы бытия.
– Болезнь тоже закон природы. Но мы же ищем лекарства, чтобы не болеть. По сути, смерть от старости – та же болезнь. Так почему бы не научиться ее лечить?
– Все живые существа на Земле смертны! – упрямо отрезал Саша.
– Вот и не все, – возразил я. – Я как-то читал о некой разновидности медуз, обитающих… не помню где… Так вот, эти существа, когда достигают старости, начинают снова молодеть, причем молодеют до тех пор, пока не возвратятся в стадию зародыша. А потом снова принимаются расти и взрослеть. Выходит, эти существа никогда не умирают от старости, а значит, фактически бессмертны! Так почему бы человечеству не научиться делать нечто подобное?
– Тех медуз такими создал Бог!
– Или эволюция?
– Я не верю во всю эту дарвинскую чушь.
– Веришь или нет, неважно. Зато важно то, что живые существа эволюционируют, причем постоянно. И люди это также делают, прямо сейчас. Ведь что такое эволюция? Если взять теорию Дарвина, существа постепенно изменялись, приспосабливаясь к окружающему миру, то есть стремились сделать свою жизнь комфортнее: отращивали плавники и конечности, зубы и бивни, хвосты и крылья. Современные люди, по сути, делают то же самое, только вместо совершенствования частей тела мы строим машины и кухонные комбайны. Наука – вот эволюция человечества!
– Да, но только животные не додумались отрастить бивни массового уничтожения себе подобных, чтобы стереть с лица земли какой-нибудь соседний лес! – прорычал Саша. – На мой взгляд, то, что делают люди науки, не эволюция, а деградация!
– И все же ты ездишь на этой деградации, одеваешься в эту деградацию, ешь эту деградацию, живешь в этой деградации. Все, что ты имеешь, создано благодаря этой, как ты ее называешь, деградации. И даже твои гигантские храмы и рясы на попах!
Саша вскочил, сжав кулаки.
Я вскочил тоже.
– Ладно, ребята, не ссорьтесь, – примирительно воскликнула Рита, встав между нами, и, заговорщически улыбнувшись, спросила: – Ну а если бы кто-то из вас открыл секрет бессмертия, вы бы подарили его мне?
– Даже не сомневайся, – с улыбкой ответил я, садясь на место.
– Тебе не нужно дарить этот секрет. Потому что он у тебя уже есть, – заявил Саша. – Это – бессмертие души! И главное – не потерять это бессмертие, совершив в жизни какую-нибудь глупость.
Сказав это, он быстрым шагом направился к своей палатке.
Какое-то время мы с Ритой сидели молча. Я прикидывал в уме, насколько современная наука продвинулась в области обретении бессмертия, и в голове у меня крутились всевозможные теории и прогнозы на этот счет. О чем думала Рита, несложно догадаться.
– Да, имя человека, который первым изобретет бессмертие, наверняка навечно останется в истории, – нарушил тишину ее мечтательный голос. – Вот же повезет кому-то... А представь, если б мне! Проходит сотня лет, и какой-нибудь школьник отвечает на уроке: «Это случилось в эпоху, когда жила Маргарита Щербак!» Разве это не круто? А то так и проживешь никому не известной посредственностью.
– Ну, может, не все так грустно, – попытался подбодрить я. – Мы же не знаем, какие результаты принесет нам эта экспедиция. Вдруг прямо сейчас ты на пороге великого открытия? И через сотни лет школьник все-таки скажет: «В этом была заслуга Маргариты Щербак!»
– Эх, Артурчик, твои слова, да Сашкиному Богу ушки...
В общем, с Риткой было все предельно ясно. Думаю, именно поэтому она очутилась на наших раскопках: в воздухе запахло сенсацией – и она тут как тут. Когда мы со студентами только собирались выезжать из города, Рита случайно увидела нас с рюкзаками возле автобуса.
– Куда это вы собрались? – спросила она.
Я ей абсолютно честно рассказал, что, мол, есть возможность раскопать доселе неизвестное древнее поселение, результаты поездки могут произвести настоящий фурор в истории краеведения (а, возможно, и мира!) и перевернуть наши представления о древности, и что я даже представить не могу, какие замечательные находки нас ожидают.
– В газетах об этом напишут? – поинтересовалась Рита.
– Конечно! – ответил я. – Если находки будут того стоить, журналисты обязательно обратят на это внимание.
Нужно было видеть, как разгорелись Ритины глаза. Она тут же оживилась:
– Можно мне с вами?
– Почему бы и нет, – ответил я. – Правда, мы уже через пять минут выезжаем. Ждать никого не будем.
– И не надо, – говорит. – Только координаты дай, куда направляетесь.
Я чиркнул Рите на листке название поселка, и она побежала седлать своего железного коня. Еще бы, как же она могла пропустить возможность поучаствовать в научном открытии? Небось сразу же представила свою фамилию в каком-нибудь справочнике по истории. Вот такая она, наша Ритка. И, честно сказать, именно за эту безбашенность она мне всегда и нравилась…
Каждый день нашей экспедиции непременно заканчивался спором между мной, Ритой и Сашей, причем последний к концу разговора багровел от бессильной ярости. Думаю, Рита нарочно выводила любой разговор в такое направление, чтобы он шел наперекор Сашиным религиозным воззрениям. Когда же тот наконец взрывался и исчезал в своей палатке, она громко продолжала свои богохульные речи, зная, что он не спит и все прекрасно слышит. Если же Саша находил в себе силы не реагировать на подобные провокации, Рита меняла тактику: либо начинала нагло заигрывать с Сашей, подмигивая: «Ты же не давал обет безбрачия? Может, тряхнем стариной, а?..» – либо внезапно переключалась на меня или студентов, вызывая у бывшего бойфренда приступы бессильной ревности. И, глядя на это, я прекрасно понимал, что Саша все еще неравнодушен к Рите, а все эти его религиозные речи – лишь попытка заглушить свои истинные чувства и смириться с ее уходом.
Вообще, глядя на эту парочку, я поражался, как они вообще умудрялись жить вместе. Союз воды и огня не выглядел бы столь абсурдно. Хотя, скорее всего, Саша стал всего лишь очередной Ритиной победой. На момент их знакомства он был весьма известным в городе человеком – лидером радикальной религиозной организации, смелым речам которого внимали сотни фанатов. Рита же не только сама любила быть первой, но также считала, что обладать ею достойны лишь победители. В своей области Саша вполне годился на роль чемпиона. Когда же он клюнул на нее (а ведь на такую красотку практически невозможно не клюнуть!), она его бросила, как бросала любое дело, в котором достигала успеха. Так что Рита лукавила, говоря, что рассталась с Сашей из-за его убеждений. Поначалу ведь ее это не смущало! Саша стал для нее очередным трофеем, а вокруг оставалось еще так много непокоренных вершин…
Слушая споры у вечерних костров, я все размышлял: чего Рита добивается, дразня Сашу? Сначала я решил, что она попросту выживает его из нашей экспедиции. Но потом все-таки понял: ей просто доставляло удовольствие его мучить! Покинь нас Саша, Рита, скорее всего, расстроилась бы. Точно так же, бывает, огорчается кошка, потерявшая любимую игрушку. Рите вообще нравилось дразнить людей. Сколько я ее знал, она всегда играла на чужих чувствах (быть может, повышая собственную самооценку, подчеркивая свою независимость и значимость). Она играла не только Сашей, но даже мной и моими студентами, вызывая ревность у девчонок и восхищение у парней, которые не сводили с нее глаз, обманываясь ее мнимой доступностью. Да только в душе каждый понимал, что Рита ему не по зубам, что достанется она лишь тому, кто способен на то же, что и она: быть первым.
Кстати, я бы тоже расстроился, если б Саша покинул наш лагерь. Но у меня на то были совершенно иные причины. Ведь именно благодаря этому святоше в лагере продолжала сохраняться какая-то полуармейская дисциплина. Взять, например, сложившуюся у нас с первых дней раскопок традицию засиживаться у костров до глубокой ночи. Студенты в это время не только пели песни под гитару, но и пили невесть откуда бравшийся самогон (позже выяснилось, что они выменивали его у местных жителей на часть улова). Я попытался ввести сухой закон – студенты стали пить литрами чай, при этом к полуночи половина из прикладывающихся к чайнику еле держались на ногах. Я два дня смотрел на наглые ухмылки парней, держащих увесистые кружки с «чайком», которые они время от времени опустошали залпом. Когда я стал обнюхивать кружки и выливать подозрительное пойло, студенты стали надолго отлучаться за палатки, вроде как по нужде, и возвращались оттуда повеселевшими. Моя борьба за трезвость лишь вызывала улыбки, а мое бессилие в этом вопросе только еще больше подрывало мой и без того шаткий авторитет. В итоге я махнул рукой и разрешил выпивать, но в меру. А «мера» по-студенчески значит примерно то же, что и «немерено».
Саша алкоголь не запрещал. Он взирал на выпивох со снисходительным неудовольствием, словно на детей неразумных, которые не ведают, что творят. Но с каждым новым днем эти взгляды все больше достигали цели. Постепенно дошло до того, что студенты стали как бы в шутку интересоваться у Саши:
– Вы не против, что мы выпьем, святой отец?
Тот им отвечал:
– Пейте. Я же вам не воспитатель.
И те пили, но теперь уже как-то скромно, едва ли не извиняясь.
Как ему это удавалось? Думаю, все дело в Сашиной какой-то просто мистической харизме. Он мог ничего не говорить, ничего не делать, лишь смотреть, и люди невольно тянулись к этому взгляду, словно косяк рыб к прикормке. А стоило ему заговорить – все, улов его, он мог руками доставать рыбешку, она находилась полностью в его власти. Именно благодаря этому Сашины проповеди имели такой успех. Меня всегда поражал его талант буквально за пару минут разговора полностью располагать к себе собеседника. Человек мгновенно проникался Сашиными идеями, даже если их взгляды на какой-то вопрос в корне расходились: собеседник скорее отыскивал множество аргументов своей собственной неправоты, нежели решался перечить Саше. Я, конечно, не в счет. Наши с ним споры стары как мир. Зато мои студенты оказались очарованы им наповал. Спустя несколько дней нашего пребывания на раскопках они едва ли не заглядывали ему в рот, несмотря на то, что Саша всем своим видом показывал, что вовсе не претендует на лидерство, а лишь достоин уважения. Зато, когда он отдавал какие-либо распоряжения, они исполнялись беспрекословно: рубить дрова, готовить, идти за водой… Единственное, что меня обижало, так это то, что, исполняя Сашину волю, студенты запросто могли бросить порученную мной работу. Признаться, я даже начал ревновать к этому святоше своих подопечных. И все же порядок в лагере для меня был куда важнее.
В общем, если не считать мини-войны на Саша-Ритином фронте, следующие за нашим приездом полторы недели прошли относительно спокойно. Вечерами мы устраивали веселые посиделки, днями работали: проводили разведку местности, кое-где начали копать. Саша в это время шарахался без дела по лагерю. Презрительно относящийся к любого рода научным изысканиям и ничего не смыслящий в археологии, похоже, он просто ожидал, что мы вот-вот вынем из земли золоченый саркофаг с останками какого-нибудь Его Преподобия, ради которого он приехал, и тем самым еще больше укрепим Сашину веру. Но так как никаких саркофагов мы не извлекали, да и вообще едва ли углубились на полштыка лопаты, Саша с каждым днем все больше терял терпение.
Однажды он не выдержал, решительно подошел ко мне и, с трудом скрывая раздражение, спросил:
– Мы сюда для чего приехали?
– Мы – на раскопки, – бросил я через плечо, не отрываясь от дела. Я нарочно сделал ударение на слове «мы». Я хотел еще прибавить: «А вот ты зачем ехал, не знаю» – но не стал.
– Если на раскопки, так почему не копаем?
– Послушай, Саша… – Я все-таки бросил лопатку и прямо взглянул на него. – Если ты думал, что, приехав сюда, мы возьмем лопаты и примемся выворачивать тут весь грунт, ты попал не по адресу. Мы не черные копатели! Прежде чем начать раскопки, нужно провести необходимые анализы, определить вероятные места древних поселений и захоронений, свериться со сказаниями и легендами, пообщаться с местными жителями, наконец… Если мы и начинаем копать, то делаем это аккуратно – слой за слоем, и затянуться это может на месяцы. А если такие, как ты, будут отвлекать от работы, так и вовсе на годы!
Я выпалил все это на одном дыхании, и все это время Саша смотрел на меня с молчаливой ненавистью. Я отвернулся и снова принялся за работу.
– Ладно… – сказал Саша и пошел прочь.
Честно сказать, меня очень насторожило его «ладно». И, как оказалось, не зря.
Три следующих дня Саша куда-то уходил на рассвете и возвращался поздно вечером. Где он пропадал, я не знал, хотя и подозревал, что кое-кто из моих подопечных в курсе: время от времени студенты о чем-то перешептывались, заговорщически поглядывая в мою сторону. Причины Сашиных отлучек стали ясны на четвертый день после его «ладно».
Мы обедали в лагере, когда вдруг появился Саша и с горящими глазами сообщил:
– Нашел!
– Что ты нашел? – напрягся я, с подозрением оглядывая его перепачканные землей и глиной руки и одежду.
– Пока ты тут фигней занимался, я обнаружил то, что искал! Он там!
Все мигом позабыли про обед и любопытной толпой устремились за восторженным Сашей. Идти оказалось около полукилометра. Наконец мы вышли к небольшому холму, посреди которого зияло множество свежевырытых ям. Саша направился к одной из них. Я, заглянув туда, остолбенел: на дне виднелась каменная плита на которой сквозь грязь проступали какие-то надписи. Рядом валялась перепачканная глиной лопата.
– Вот это да! – присвистнули с любопытством заглядывающие через мое плечо студенты. – Вот так удача!
– Я знала!.. – подпрыгнув, словно школьница, воскликнула Рита. – Знала, что мне повезет! Когда я ехала сюда, чувствовала, что произойдет что-нибудь грандиозное! Как думаете, эта могила очень древняя? За такое Нобелевскую премию дают?.. Сашка, ты умница!..
Саша выпрямился, преисполненный гордости. А в следующий миг я залепил ему такой подзатыльник, что тот кубарем покатился с холма. Саша тут же вскочил на ноги и, сжав кулаки, свирепо уставился на меня. Тщеславная улыбка исчезла с его лица.
– Ты охренел совсем! – вне себя от злости заорал я, наступая.
Саша попятился, уворачиваясь от моих готовых вцепиться в его горло рук.
– Ты что наделал, придурок? Ты же разворотил тут все! Это раскопки, а не прокладка теплотрассы!
– Тебе просто завидно, что я сделал то, чего вам не удавалось две недели! – попытался огрызнуться Саша.
– Я тебе ща покажу «завидно»! – завопил я, вцепившись в его черный балахон и занося руку для удара.
Уж не знаю, что бы я с ним сделал, если бы не студенты.
– Вон отсюда! – ревел я, оттаскиваемый от Саши. – Собирай манатки и прочь с раскопок! Завтра же я вызову из города автобус!..
Я несколько часов сам не свой бродил по лагерю, размышляя, как же мне все-таки отнестись к выходке этого дилетанта. С одной стороны, я укорял себя за то, что взял его
– Люди – смертны. Это закон природы! И мы не вправе вмешиваться в законы бытия.
– Болезнь тоже закон природы. Но мы же ищем лекарства, чтобы не болеть. По сути, смерть от старости – та же болезнь. Так почему бы не научиться ее лечить?
– Все живые существа на Земле смертны! – упрямо отрезал Саша.
– Вот и не все, – возразил я. – Я как-то читал о некой разновидности медуз, обитающих… не помню где… Так вот, эти существа, когда достигают старости, начинают снова молодеть, причем молодеют до тех пор, пока не возвратятся в стадию зародыша. А потом снова принимаются расти и взрослеть. Выходит, эти существа никогда не умирают от старости, а значит, фактически бессмертны! Так почему бы человечеству не научиться делать нечто подобное?
– Тех медуз такими создал Бог!
– Или эволюция?
– Я не верю во всю эту дарвинскую чушь.
– Веришь или нет, неважно. Зато важно то, что живые существа эволюционируют, причем постоянно. И люди это также делают, прямо сейчас. Ведь что такое эволюция? Если взять теорию Дарвина, существа постепенно изменялись, приспосабливаясь к окружающему миру, то есть стремились сделать свою жизнь комфортнее: отращивали плавники и конечности, зубы и бивни, хвосты и крылья. Современные люди, по сути, делают то же самое, только вместо совершенствования частей тела мы строим машины и кухонные комбайны. Наука – вот эволюция человечества!
– Да, но только животные не додумались отрастить бивни массового уничтожения себе подобных, чтобы стереть с лица земли какой-нибудь соседний лес! – прорычал Саша. – На мой взгляд, то, что делают люди науки, не эволюция, а деградация!
– И все же ты ездишь на этой деградации, одеваешься в эту деградацию, ешь эту деградацию, живешь в этой деградации. Все, что ты имеешь, создано благодаря этой, как ты ее называешь, деградации. И даже твои гигантские храмы и рясы на попах!
Саша вскочил, сжав кулаки.
Я вскочил тоже.
– Ладно, ребята, не ссорьтесь, – примирительно воскликнула Рита, встав между нами, и, заговорщически улыбнувшись, спросила: – Ну а если бы кто-то из вас открыл секрет бессмертия, вы бы подарили его мне?
– Даже не сомневайся, – с улыбкой ответил я, садясь на место.
– Тебе не нужно дарить этот секрет. Потому что он у тебя уже есть, – заявил Саша. – Это – бессмертие души! И главное – не потерять это бессмертие, совершив в жизни какую-нибудь глупость.
Сказав это, он быстрым шагом направился к своей палатке.
Какое-то время мы с Ритой сидели молча. Я прикидывал в уме, насколько современная наука продвинулась в области обретении бессмертия, и в голове у меня крутились всевозможные теории и прогнозы на этот счет. О чем думала Рита, несложно догадаться.
– Да, имя человека, который первым изобретет бессмертие, наверняка навечно останется в истории, – нарушил тишину ее мечтательный голос. – Вот же повезет кому-то... А представь, если б мне! Проходит сотня лет, и какой-нибудь школьник отвечает на уроке: «Это случилось в эпоху, когда жила Маргарита Щербак!» Разве это не круто? А то так и проживешь никому не известной посредственностью.
– Ну, может, не все так грустно, – попытался подбодрить я. – Мы же не знаем, какие результаты принесет нам эта экспедиция. Вдруг прямо сейчас ты на пороге великого открытия? И через сотни лет школьник все-таки скажет: «В этом была заслуга Маргариты Щербак!»
– Эх, Артурчик, твои слова, да Сашкиному Богу ушки...
В общем, с Риткой было все предельно ясно. Думаю, именно поэтому она очутилась на наших раскопках: в воздухе запахло сенсацией – и она тут как тут. Когда мы со студентами только собирались выезжать из города, Рита случайно увидела нас с рюкзаками возле автобуса.
– Куда это вы собрались? – спросила она.
Я ей абсолютно честно рассказал, что, мол, есть возможность раскопать доселе неизвестное древнее поселение, результаты поездки могут произвести настоящий фурор в истории краеведения (а, возможно, и мира!) и перевернуть наши представления о древности, и что я даже представить не могу, какие замечательные находки нас ожидают.
– В газетах об этом напишут? – поинтересовалась Рита.
– Конечно! – ответил я. – Если находки будут того стоить, журналисты обязательно обратят на это внимание.
Нужно было видеть, как разгорелись Ритины глаза. Она тут же оживилась:
– Можно мне с вами?
– Почему бы и нет, – ответил я. – Правда, мы уже через пять минут выезжаем. Ждать никого не будем.
– И не надо, – говорит. – Только координаты дай, куда направляетесь.
Я чиркнул Рите на листке название поселка, и она побежала седлать своего железного коня. Еще бы, как же она могла пропустить возможность поучаствовать в научном открытии? Небось сразу же представила свою фамилию в каком-нибудь справочнике по истории. Вот такая она, наша Ритка. И, честно сказать, именно за эту безбашенность она мне всегда и нравилась…
Каждый день нашей экспедиции непременно заканчивался спором между мной, Ритой и Сашей, причем последний к концу разговора багровел от бессильной ярости. Думаю, Рита нарочно выводила любой разговор в такое направление, чтобы он шел наперекор Сашиным религиозным воззрениям. Когда же тот наконец взрывался и исчезал в своей палатке, она громко продолжала свои богохульные речи, зная, что он не спит и все прекрасно слышит. Если же Саша находил в себе силы не реагировать на подобные провокации, Рита меняла тактику: либо начинала нагло заигрывать с Сашей, подмигивая: «Ты же не давал обет безбрачия? Может, тряхнем стариной, а?..» – либо внезапно переключалась на меня или студентов, вызывая у бывшего бойфренда приступы бессильной ревности. И, глядя на это, я прекрасно понимал, что Саша все еще неравнодушен к Рите, а все эти его религиозные речи – лишь попытка заглушить свои истинные чувства и смириться с ее уходом.
Вообще, глядя на эту парочку, я поражался, как они вообще умудрялись жить вместе. Союз воды и огня не выглядел бы столь абсурдно. Хотя, скорее всего, Саша стал всего лишь очередной Ритиной победой. На момент их знакомства он был весьма известным в городе человеком – лидером радикальной религиозной организации, смелым речам которого внимали сотни фанатов. Рита же не только сама любила быть первой, но также считала, что обладать ею достойны лишь победители. В своей области Саша вполне годился на роль чемпиона. Когда же он клюнул на нее (а ведь на такую красотку практически невозможно не клюнуть!), она его бросила, как бросала любое дело, в котором достигала успеха. Так что Рита лукавила, говоря, что рассталась с Сашей из-за его убеждений. Поначалу ведь ее это не смущало! Саша стал для нее очередным трофеем, а вокруг оставалось еще так много непокоренных вершин…
Слушая споры у вечерних костров, я все размышлял: чего Рита добивается, дразня Сашу? Сначала я решил, что она попросту выживает его из нашей экспедиции. Но потом все-таки понял: ей просто доставляло удовольствие его мучить! Покинь нас Саша, Рита, скорее всего, расстроилась бы. Точно так же, бывает, огорчается кошка, потерявшая любимую игрушку. Рите вообще нравилось дразнить людей. Сколько я ее знал, она всегда играла на чужих чувствах (быть может, повышая собственную самооценку, подчеркивая свою независимость и значимость). Она играла не только Сашей, но даже мной и моими студентами, вызывая ревность у девчонок и восхищение у парней, которые не сводили с нее глаз, обманываясь ее мнимой доступностью. Да только в душе каждый понимал, что Рита ему не по зубам, что достанется она лишь тому, кто способен на то же, что и она: быть первым.
Кстати, я бы тоже расстроился, если б Саша покинул наш лагерь. Но у меня на то были совершенно иные причины. Ведь именно благодаря этому святоше в лагере продолжала сохраняться какая-то полуармейская дисциплина. Взять, например, сложившуюся у нас с первых дней раскопок традицию засиживаться у костров до глубокой ночи. Студенты в это время не только пели песни под гитару, но и пили невесть откуда бравшийся самогон (позже выяснилось, что они выменивали его у местных жителей на часть улова). Я попытался ввести сухой закон – студенты стали пить литрами чай, при этом к полуночи половина из прикладывающихся к чайнику еле держались на ногах. Я два дня смотрел на наглые ухмылки парней, держащих увесистые кружки с «чайком», которые они время от времени опустошали залпом. Когда я стал обнюхивать кружки и выливать подозрительное пойло, студенты стали надолго отлучаться за палатки, вроде как по нужде, и возвращались оттуда повеселевшими. Моя борьба за трезвость лишь вызывала улыбки, а мое бессилие в этом вопросе только еще больше подрывало мой и без того шаткий авторитет. В итоге я махнул рукой и разрешил выпивать, но в меру. А «мера» по-студенчески значит примерно то же, что и «немерено».
Саша алкоголь не запрещал. Он взирал на выпивох со снисходительным неудовольствием, словно на детей неразумных, которые не ведают, что творят. Но с каждым новым днем эти взгляды все больше достигали цели. Постепенно дошло до того, что студенты стали как бы в шутку интересоваться у Саши:
– Вы не против, что мы выпьем, святой отец?
Тот им отвечал:
– Пейте. Я же вам не воспитатель.
И те пили, но теперь уже как-то скромно, едва ли не извиняясь.
Как ему это удавалось? Думаю, все дело в Сашиной какой-то просто мистической харизме. Он мог ничего не говорить, ничего не делать, лишь смотреть, и люди невольно тянулись к этому взгляду, словно косяк рыб к прикормке. А стоило ему заговорить – все, улов его, он мог руками доставать рыбешку, она находилась полностью в его власти. Именно благодаря этому Сашины проповеди имели такой успех. Меня всегда поражал его талант буквально за пару минут разговора полностью располагать к себе собеседника. Человек мгновенно проникался Сашиными идеями, даже если их взгляды на какой-то вопрос в корне расходились: собеседник скорее отыскивал множество аргументов своей собственной неправоты, нежели решался перечить Саше. Я, конечно, не в счет. Наши с ним споры стары как мир. Зато мои студенты оказались очарованы им наповал. Спустя несколько дней нашего пребывания на раскопках они едва ли не заглядывали ему в рот, несмотря на то, что Саша всем своим видом показывал, что вовсе не претендует на лидерство, а лишь достоин уважения. Зато, когда он отдавал какие-либо распоряжения, они исполнялись беспрекословно: рубить дрова, готовить, идти за водой… Единственное, что меня обижало, так это то, что, исполняя Сашину волю, студенты запросто могли бросить порученную мной работу. Признаться, я даже начал ревновать к этому святоше своих подопечных. И все же порядок в лагере для меня был куда важнее.
В общем, если не считать мини-войны на Саша-Ритином фронте, следующие за нашим приездом полторы недели прошли относительно спокойно. Вечерами мы устраивали веселые посиделки, днями работали: проводили разведку местности, кое-где начали копать. Саша в это время шарахался без дела по лагерю. Презрительно относящийся к любого рода научным изысканиям и ничего не смыслящий в археологии, похоже, он просто ожидал, что мы вот-вот вынем из земли золоченый саркофаг с останками какого-нибудь Его Преподобия, ради которого он приехал, и тем самым еще больше укрепим Сашину веру. Но так как никаких саркофагов мы не извлекали, да и вообще едва ли углубились на полштыка лопаты, Саша с каждым днем все больше терял терпение.
Однажды он не выдержал, решительно подошел ко мне и, с трудом скрывая раздражение, спросил:
– Мы сюда для чего приехали?
– Мы – на раскопки, – бросил я через плечо, не отрываясь от дела. Я нарочно сделал ударение на слове «мы». Я хотел еще прибавить: «А вот ты зачем ехал, не знаю» – но не стал.
– Если на раскопки, так почему не копаем?
– Послушай, Саша… – Я все-таки бросил лопатку и прямо взглянул на него. – Если ты думал, что, приехав сюда, мы возьмем лопаты и примемся выворачивать тут весь грунт, ты попал не по адресу. Мы не черные копатели! Прежде чем начать раскопки, нужно провести необходимые анализы, определить вероятные места древних поселений и захоронений, свериться со сказаниями и легендами, пообщаться с местными жителями, наконец… Если мы и начинаем копать, то делаем это аккуратно – слой за слоем, и затянуться это может на месяцы. А если такие, как ты, будут отвлекать от работы, так и вовсе на годы!
Я выпалил все это на одном дыхании, и все это время Саша смотрел на меня с молчаливой ненавистью. Я отвернулся и снова принялся за работу.
– Ладно… – сказал Саша и пошел прочь.
Честно сказать, меня очень насторожило его «ладно». И, как оказалось, не зря.
Три следующих дня Саша куда-то уходил на рассвете и возвращался поздно вечером. Где он пропадал, я не знал, хотя и подозревал, что кое-кто из моих подопечных в курсе: время от времени студенты о чем-то перешептывались, заговорщически поглядывая в мою сторону. Причины Сашиных отлучек стали ясны на четвертый день после его «ладно».
Мы обедали в лагере, когда вдруг появился Саша и с горящими глазами сообщил:
– Нашел!
– Что ты нашел? – напрягся я, с подозрением оглядывая его перепачканные землей и глиной руки и одежду.
– Пока ты тут фигней занимался, я обнаружил то, что искал! Он там!
Все мигом позабыли про обед и любопытной толпой устремились за восторженным Сашей. Идти оказалось около полукилометра. Наконец мы вышли к небольшому холму, посреди которого зияло множество свежевырытых ям. Саша направился к одной из них. Я, заглянув туда, остолбенел: на дне виднелась каменная плита на которой сквозь грязь проступали какие-то надписи. Рядом валялась перепачканная глиной лопата.
– Вот это да! – присвистнули с любопытством заглядывающие через мое плечо студенты. – Вот так удача!
– Я знала!.. – подпрыгнув, словно школьница, воскликнула Рита. – Знала, что мне повезет! Когда я ехала сюда, чувствовала, что произойдет что-нибудь грандиозное! Как думаете, эта могила очень древняя? За такое Нобелевскую премию дают?.. Сашка, ты умница!..
Саша выпрямился, преисполненный гордости. А в следующий миг я залепил ему такой подзатыльник, что тот кубарем покатился с холма. Саша тут же вскочил на ноги и, сжав кулаки, свирепо уставился на меня. Тщеславная улыбка исчезла с его лица.
– Ты охренел совсем! – вне себя от злости заорал я, наступая.
Саша попятился, уворачиваясь от моих готовых вцепиться в его горло рук.
– Ты что наделал, придурок? Ты же разворотил тут все! Это раскопки, а не прокладка теплотрассы!
– Тебе просто завидно, что я сделал то, чего вам не удавалось две недели! – попытался огрызнуться Саша.
– Я тебе ща покажу «завидно»! – завопил я, вцепившись в его черный балахон и занося руку для удара.
Уж не знаю, что бы я с ним сделал, если бы не студенты.
– Вон отсюда! – ревел я, оттаскиваемый от Саши. – Собирай манатки и прочь с раскопок! Завтра же я вызову из города автобус!..
Я несколько часов сам не свой бродил по лагерю, размышляя, как же мне все-таки отнестись к выходке этого дилетанта. С одной стороны, я укорял себя за то, что взял его
