– Мучить начали! Чтоб их…
– Мучить? – выдавил из себя Максим.
– А ты надеялся – солдаты поверят, что мы в лес подались, когда собаки крутятся по деревне? – зло выпалил Аверя. – Как только решимость селян от боли поколеблется, на них подействуют силой клада, и они нас выдадут! Ну, чего ты на меня уставился, будто хряк на корыто с отрубями? – Разумеется, Аверя не мог в полной темноте видеть Максима, но направление его взгляда все же определил правильно. – В твоем царстве, что ли, милуют становщиков, кои дали приют татям? А мы из таковых: ногти у нас не хной крашены – кровью!
Леденящий крик повторился, но теперь почудилось, что он стал несколько другим, более тонким и протяжным, словно вырывался уже из детского горла. В голове Максима этот звук прокатился несколько раз, подобно эху, которого не могло быть в этом узком земляном колодце. Максим отчаянно посмотрел вверх, туда, где за него и из-за него жестоко страдали люди, которых он сейчас во что бы то ни стало хотел выручить. Мальчик вспомнил давние слова о том, что сильное желание способно пробудить в нем таинственное могущество, как, по его мнению, уже было один раз. Уверенности добавляло и то, что Аверя с Аленкой, прекрасно осведомленные о свойствах различных кладов, даже не подумали оспорить сегодня справедливость легенды. Но Максим не ощущал в себе никакой перемены, и, с другой стороны, не понимал, как можно желать еще сильнее. Безо всякого проку промаявшись еще две минуты, Максим вспрыгнул на лестницу; кончики пальцев на его вытянутых руках уже коснулись крышки, когда Аверя, по шороху почуявший неладное, вцепился сзади в него:
– Куда это ты?
– Наверх!
– С ума тебя стряхнуло?
– Аверя!.. – Максим схватил друга за запястье горячей ладонью. – Жар-птица спасла меня в моем мире. Тогда я осознанно жертвовал собой ради другого человека. Она пробуждается во мне при выполнении этого условия. Теперь то же самое! История повторяется!.. Я спасу всех, если покину этот погреб. Здесь не может быть ошибки!
– А ну как не выйдет по-твоему?
– Все равно! Они же там…
– Да их замучат медленной смертью уже за то, что тебя укрывали!
– А может, и нет!
– А о нас ты подумал? Я-то ладно: мне только шею свернут, а Аленку…
– Вам необязательно высовываться! Я потихонечку!
– Тебя заставят сказать, где мы!
– Пусть попробуют!
– Да что ты о себе возомнил?!
Резко дернув Максима, Аверя упал вместе с ним. Максим рванулся; Аверя, напрягая мышцы, попытался притиснуть его к полу, одновременно ладонью зажав ему рот. В остервенении Максим впился зубами в эту руку, словно хотел прокусить ее до кости; отвратительный, выворачивающий наизнанку вкус едва не заставил его потерять сознание. На глазах Авери выступили слезы, и он чуть не до крови прикусил язык, чтобы самому не вскрикнуть. На помощь брату поспешила Аленка: она подползла и навалилась с другой стороны на вырывающегося Максима, стараясь обездвижить его хотя бы своим весом. Задыхаясь и всхлипывая, трое детей катались по земле, пока силы не оставили их вместе со способностью чувствовать что бы то ни было. Снаружи еще два раза донеслись пронзительные крики людей, до последнего надеявшихся на помощь того, кого они сейчас защищали, и так ее и не дождавшихся. После этого все затихло.
Неучтенное обстоятельство
– Разбиться по пять душ! Перерыть все! Приметите их – знак подавайте, не мешкая!
Четкую команду, вопреки войсковому обычаю, сотник произнес негромким голосом, не желая быть обнаруженным раньше времени; распоряжение было передано от передних к задним рядам, как при эстафете, и шелест пролетел по стройным шеренгам солдат. Тотчас же, во исполнение слов начальника, они были сломаны, и служилые рассеялись небольшими группами по окрестностям.
– Дырявый невод закинули разбойнику для потехи! – раздраженно произнес Василий, подразумевая относительную малочисленность задействованных в операции военных. Немногие оставшиеся с ним люди поняли, что царевич имел в виду, и кто-то возразил:
– Налим сроку нам не выделил, чтобы из иных градов и весей стянуть подкрепления, ибо он не нашу – свою выгоду блюдет! Гонцы-то с грамотами к воеводам, знамо, на конях ездят, а конь – не птаха, ему царство не облететь зараз!
– А столицу тоже не кинуть без должного охранения; Никита Гаврилыч никого подле себя не удержал сверх потребного числа, – добавил Стешин, который также находился рядом.
– Да пусть ее хоть по бревнам раздуванят, – буркнул Василий – просто чтобы унять волнение, чего не мог сделать, до ломоты сдавливая узду в пальцах. Казалось, тревога хозяина передалась и жеребцу, начинавшему вздрагивать и рыть землю копытом. Дождь, накрапывавший уже с полчаса, усилился и стал неприятен; спутники царевича плотно завернулись в наброшенные на плечи плащи и поглубже надвинули шапки. Однако сам Василий даже не застегнул кафтан, распахнутый ранее, когда духота еще держалась; уперев каблуки в стремена и почти выпрямившись, он нетерпеливо смотрел вперед, ожидая сигнала, что мероприятие завершилось успехом. Его все не было; рубаха царевича посерела и прилипла к груди, измокнув от пота и дождя, поскольку ветер, дувший прямо в лицо, не менялся. Стешину, внимательно наблюдавшему за Василием, почудилось, что царевич раскаивается в излишнем доверии Телепневу, который отговорил его отправляться одному на встречу с Федькой, и теперь не полагается даже на солдат, опасаясь, будто те откажут ему в повиновении и исчезнут, прихватив с собою Максима. Похоже, подобная мысль и впрямь овладела умом царевича, так же, как неизбежная усталость – его телом: в какой-то момент мышцы Василия обмякли, он склонился к лошадиному хребту, и мерещилось, что из его горла уже готов вырваться стон, словно от физической боли. Однако вместо этого раздалось:
– Условия рушишь, порченая кишка?
Тотчас в темя царевича ударился камушек, брошенный несильно, но метко. Василий, вздрогнув, как от укуса шершня, повернул голову в сторону этого веселого и наглого голоса, которого прежде никогда не слыхал. В метрах ста от себя он увидел плотно сложенного человека, губы которого расплылись в улыбке, точно у шахматиста, держащего в руках все нити игры, просчитанные на пятьдесят ходов вперед, и уже предвкушающего победу. Царевич мгновенно узнал Налима, потому что прежде видел его в тюремной камере, куда заглянул, движимый любопытством. Василий замер, как зачарованный глядя на Федьку, который продолжил, не спадая с тона:
– Не чаял, что муха сама на хлопушку сядет? Столько холуев сюда натащил – в десять кабаков не упихаешь! Захотелось со мной поговорить, прежде сапог на мою выю поставив, замаранный наземом? Впрочем – знобко тут, – атаман повел плечами – то ли притворяясь, то ли впрямь от непогодья. – В ином месте довершим рядную...
Люди, окружавшие царевича, также не шевелились: готовые броситься на Налима, они сдерживали себя и не решались оставить Василия в одиночестве из опасения, что неведомый расчет Федьки строился именно на этом. Атаман отступил немного назад, к приготовленной для скачки лошади, и запрыгнул на нее одним движением, так, что животное непроизвольно подалось в сторону. Василий не приметил масти: он вообще ничего не видел, кроме маленькой фигурки на конском крупе, не закрывавшей и вполовину широкой спины разбойника; на ее голову и плечи была, как и у Налима, наброшена мешковина для защиты от дождя.
– Все сюда! – что есть мочи крикнул Василий. Сотник обернулся:
– Обожди, царевич! Федька на то и надеется, чтобы выгадать время: пока наши люди стекутся, он уж далече будет.
– И, верно, сейчас ворует не в одиночку: до него наперед довели, что ты остался здесь.
– Ах, черт! – Хлестнув до крови коня, Василий устремился вслед атаману; свита еле поспевала за ним. Так же, бывало, царевич несся по улицам стольного города, на страх и проклятия зазевавшимся прохожим; теперь бояться и сквернословить приходилось ему самому. С обеих сторон раздавались крики всполошенных шумом поисковых групп, от которых было мало проку: уже распределившись на значительной площади, они были лишены возможности скоординировать свои действия и, соответственно, перехватить Федьку, и могли только присоединиться к погоне. Ее по-прежнему возглавлял Василий; однажды он даже поверг кулаком на землю выскочившего вперед солдата, будто князь на звериной травле – не в меру ретивого челядинца, причем сделал это почти машинально; тотчас же встречный порыв воздуха сбил с царевича шапку – Василий не заметил и того. Лошадь с двумя седоками мелькала впереди, то исчезая, то появляясь вновь, точно судьба поддразнивала царевича; несколько раз он делал распальцовку, но мысли настолько путались, что ни одну из них он не сумел облечь в форму четко озвученного желания, могущего быть немедленно исполненным. Лишь одна картина многолетней давности, казалось бы, безвозвратно позабытая, отчетливо вставала теперь перед его глазами: утро какой-то не задавшейся охоты, оскаленные морды борзых и мелькающие в сырой траве пятки убегавшего ребенка. Царевич не знал его имени и помнил только, что тому мальчику тогда уйти не удалось. Этот тоже не уйдет, думалось Василию.
Наконец погоня вырвалась на открытое пространство – широкую поляну, на которой лишь кое-где виднелись островки приземистых деревьев. Впереди она упиралась в буроватую скалу – останец горного массива, некогда простиравшегося здесь и начавшего разрушаться многие миллионы лет назад. С тех пор выветривание придало ей причудливую форму наподобие уродливой песьей головы, и ее название – Собачья скала – постепенно распространилось на всю близлежащую местность. Федьки нигде не было; Василий, приподнявшись в седле, напрасно заставлял коня крутиться волчком, пока откуда-то издали не донеслось:
– Косо наметился, царевич! Зенки никак не пристреляны!
Сощурившись, Василий не без труда разглядел на фоне скалы, почти на равном расстоянии от ее подошвы и до вершины, двух человек. Более рослый крикнул, и его голос во влажном воздухе прозвучал отчетливо:
– Поправить все, царевич, в твоей воле!.. Хочешь мальчишку сторговать – поди сюда, по чести, кинув оружие и свиту, где стоишь! При мне тож ни пистоля, ни ножичка, – Федька, явно рисуясь, широко распахнул платье. – Все едино тебе и тем, кто с тобою до меня наведались, мои люди мочны хоть сей миг домовину выделить: вы у них на прицеле. (На холмах, окружавших равнину, действительно замечалось оживление: Федькины сообщники, решившиеся вместе с атаманом участвовать в этом рискованном предприятии, перебегали от куста к кусту, чтобы невольно думалось, будто их гораздо больше, чем в действительности.) А нет – уйду вместе с парнем! Он ведь нужен тебе, вознаградить его хочешь! Ха-ха-ха!
Атаман махнул рукой – туда, где тропинка, на которой он сейчас стоял, уходила за гребень скалы, на плоскогорье. Там он был бы вне досягаемости, поскольку значительно опередил преследователей. Некоторые из солдат вскинули ружья, однако тотчас опустили их: пули могли достигнуть Федьки разве что на излете, а темная одежда делала его практически невидимым. Выставив мизинец и указательный палец на правой руке, Василий обернулся к сопровождающим и раздраженно произнес:
– Помогите мне смахнуть его оттуда!
– Как? Развилок нет, он все продумал!
Издав ругательство, Василий вздыбил коня, которого один из приближенных немедленно схватил за узду, догадываясь, что последует за этим:
– Нет, царевич!
– Назад!
– В западню лезешь, как медведь на рогатину!
– Стоять! Кто рыпнется – лошадьми укажу разорвать в столице!
Впервые за всю жизнь у Василия прорезался отцовский голос, которым когда-то Дормидонт, даже еще не будучи правителем, принуждал к послушанию тысячи людей. Свита отшатнулась, и царевич рванул через поляну. Атаман сдержал слово: он не шелохнулся до тех пор, пока Василий, спешившись (для конного тропинка была узка), не поднялся к нему и громко не выдохнул, подавляя дрожь в коленях:
– Товар! Кажи товар!
Федька улыбался – и взаправду так, как сиделец в ювелирной лавке, увидавший богатого покупателя. А может, его веселило, что в тоне царевича уже не ощущалось уверенности, бывшей совсем недавно: эмоционально Василий очень быстро выгорал, и его требования напомнили бы проницательному человеку натужное тявканье щенка, пытающегося сравниться с волкодавом. Не переменив выражения, атаман повернул к царевичу мальчика, сдернув с его головы накидку, и, встретив его бессмысленный взгляд, Василий едва не оступился, что грозило ему немедленной гибелью. Это был недоумок, какие иногда рождаются среди обычных крестьянских детей и служат предметом или изощренных издевательств, или самой трогательной заботы, смотря по нравам, господствующим в деревне. Даже в пьяном угаре было невозможно перепутать его и Максима.
– Я из иного царства, – пролепетал паренек после того, как Федька шлепнул его пониже спины, словно мужик, подстегивающий ленивую лошадь. – Я послан Богом!
– Это что? – выдавил царевич. – Он же…
– Не тот, сказываешь? – помог ему Налим закончить. – Зато ты – тот! – Прежде чем Василий успел опомниться и понять смысл этих слов, атаман подскочил к нему, как обезьяна, и обвил рукой его шею. – Оружия при мне нет, только я тебе головку и так откручу, цыпленочек ты дормидонтовский! И твоя казна моей будет!
– Нет ее у меня! – прохрипел царевич; лицо его побагровело, а жилы вздулись так, что, казалось, вот-вот разорвутся, будто натянутые сверх меры веревки.
– Вот мы сейчас и сведаем! Я, коли вожу, то отваживаюсь!
Василий почувствовал, как два Федькиных пальца ткнулись в его локоть; он судорожно отдернул руку, будто от прикосновения змеиных зубов, но атаман тотчас накрепко прижал их снова. Силы царевича убывали: дергаясь в железных объятиях Федьки, он клонился набок, и было очевидно, что долго он сопротивляться не сможет.
Счет пошел уже на секунды.
Дикий крик, вырвавшийся из глотки Василия, был повторен многими из его подчиненных, ринувшихся к нему. Некоторые сделали распальцовки в отчаянной надежде, что невесть откуда появившаяся развилка поможет сохранить царевичу жизнь; другие палили напропалую, но страх угодить в царевича мешал даже самым метким стрелкам. Были и такие, кто кинулись в сторону, чтобы предупредить Петра, приближавшегося к Собачьим скалам, хотя совершенно не имели представления, какую ловушку ему уготовал атаман. На роже Федьки высветилось выражение злобного торжества: он прекрасно осознавал, что помощь не подоспеет вовремя, радовался, что все верно рассчитал, и готовился совершить последнее усилие над уже почти неживым царевичем.
Вдруг он ощутил резкую боль чуть повыше голенища.
Федька резко развернулся – больше от неожиданности. Его взор пересекся с испуганным взором мальчика, отступившего на шаг, и, видимо, даже не осознающего до конца, как он отважился на то, что сделал несколькими мгновениями ранее. Воспользовавшись тем, что хватка атамана ослабла, Василий освободился резким движением и кинулся вниз по тропинке. Федька бросился следом, но его нога скользнула, и он рухнул с многометровой высоты.
Все произошло так быстро и внезапно, что многие из подбегавших к скале даже не разглядели, что именно случилось. Однако Тимофей Стешин прекрасно разобрался в ситуации; он одним из первых оказался возле неподвижно распластанного на земле атамана и, склонившись над ним, произнес:
– Мучить? – выдавил из себя Максим.
– А ты надеялся – солдаты поверят, что мы в лес подались, когда собаки крутятся по деревне? – зло выпалил Аверя. – Как только решимость селян от боли поколеблется, на них подействуют силой клада, и они нас выдадут! Ну, чего ты на меня уставился, будто хряк на корыто с отрубями? – Разумеется, Аверя не мог в полной темноте видеть Максима, но направление его взгляда все же определил правильно. – В твоем царстве, что ли, милуют становщиков, кои дали приют татям? А мы из таковых: ногти у нас не хной крашены – кровью!
Леденящий крик повторился, но теперь почудилось, что он стал несколько другим, более тонким и протяжным, словно вырывался уже из детского горла. В голове Максима этот звук прокатился несколько раз, подобно эху, которого не могло быть в этом узком земляном колодце. Максим отчаянно посмотрел вверх, туда, где за него и из-за него жестоко страдали люди, которых он сейчас во что бы то ни стало хотел выручить. Мальчик вспомнил давние слова о том, что сильное желание способно пробудить в нем таинственное могущество, как, по его мнению, уже было один раз. Уверенности добавляло и то, что Аверя с Аленкой, прекрасно осведомленные о свойствах различных кладов, даже не подумали оспорить сегодня справедливость легенды. Но Максим не ощущал в себе никакой перемены, и, с другой стороны, не понимал, как можно желать еще сильнее. Безо всякого проку промаявшись еще две минуты, Максим вспрыгнул на лестницу; кончики пальцев на его вытянутых руках уже коснулись крышки, когда Аверя, по шороху почуявший неладное, вцепился сзади в него:
– Куда это ты?
– Наверх!
– С ума тебя стряхнуло?
– Аверя!.. – Максим схватил друга за запястье горячей ладонью. – Жар-птица спасла меня в моем мире. Тогда я осознанно жертвовал собой ради другого человека. Она пробуждается во мне при выполнении этого условия. Теперь то же самое! История повторяется!.. Я спасу всех, если покину этот погреб. Здесь не может быть ошибки!
– А ну как не выйдет по-твоему?
– Все равно! Они же там…
– Да их замучат медленной смертью уже за то, что тебя укрывали!
– А может, и нет!
– А о нас ты подумал? Я-то ладно: мне только шею свернут, а Аленку…
– Вам необязательно высовываться! Я потихонечку!
– Тебя заставят сказать, где мы!
– Пусть попробуют!
– Да что ты о себе возомнил?!
Резко дернув Максима, Аверя упал вместе с ним. Максим рванулся; Аверя, напрягая мышцы, попытался притиснуть его к полу, одновременно ладонью зажав ему рот. В остервенении Максим впился зубами в эту руку, словно хотел прокусить ее до кости; отвратительный, выворачивающий наизнанку вкус едва не заставил его потерять сознание. На глазах Авери выступили слезы, и он чуть не до крови прикусил язык, чтобы самому не вскрикнуть. На помощь брату поспешила Аленка: она подползла и навалилась с другой стороны на вырывающегося Максима, стараясь обездвижить его хотя бы своим весом. Задыхаясь и всхлипывая, трое детей катались по земле, пока силы не оставили их вместе со способностью чувствовать что бы то ни было. Снаружи еще два раза донеслись пронзительные крики людей, до последнего надеявшихся на помощь того, кого они сейчас защищали, и так ее и не дождавшихся. После этого все затихло.
Глава 19.
Неучтенное обстоятельство
– Разбиться по пять душ! Перерыть все! Приметите их – знак подавайте, не мешкая!
Четкую команду, вопреки войсковому обычаю, сотник произнес негромким голосом, не желая быть обнаруженным раньше времени; распоряжение было передано от передних к задним рядам, как при эстафете, и шелест пролетел по стройным шеренгам солдат. Тотчас же, во исполнение слов начальника, они были сломаны, и служилые рассеялись небольшими группами по окрестностям.
– Дырявый невод закинули разбойнику для потехи! – раздраженно произнес Василий, подразумевая относительную малочисленность задействованных в операции военных. Немногие оставшиеся с ним люди поняли, что царевич имел в виду, и кто-то возразил:
– Налим сроку нам не выделил, чтобы из иных градов и весей стянуть подкрепления, ибо он не нашу – свою выгоду блюдет! Гонцы-то с грамотами к воеводам, знамо, на конях ездят, а конь – не птаха, ему царство не облететь зараз!
– А столицу тоже не кинуть без должного охранения; Никита Гаврилыч никого подле себя не удержал сверх потребного числа, – добавил Стешин, который также находился рядом.
– Да пусть ее хоть по бревнам раздуванят, – буркнул Василий – просто чтобы унять волнение, чего не мог сделать, до ломоты сдавливая узду в пальцах. Казалось, тревога хозяина передалась и жеребцу, начинавшему вздрагивать и рыть землю копытом. Дождь, накрапывавший уже с полчаса, усилился и стал неприятен; спутники царевича плотно завернулись в наброшенные на плечи плащи и поглубже надвинули шапки. Однако сам Василий даже не застегнул кафтан, распахнутый ранее, когда духота еще держалась; уперев каблуки в стремена и почти выпрямившись, он нетерпеливо смотрел вперед, ожидая сигнала, что мероприятие завершилось успехом. Его все не было; рубаха царевича посерела и прилипла к груди, измокнув от пота и дождя, поскольку ветер, дувший прямо в лицо, не менялся. Стешину, внимательно наблюдавшему за Василием, почудилось, что царевич раскаивается в излишнем доверии Телепневу, который отговорил его отправляться одному на встречу с Федькой, и теперь не полагается даже на солдат, опасаясь, будто те откажут ему в повиновении и исчезнут, прихватив с собою Максима. Похоже, подобная мысль и впрямь овладела умом царевича, так же, как неизбежная усталость – его телом: в какой-то момент мышцы Василия обмякли, он склонился к лошадиному хребту, и мерещилось, что из его горла уже готов вырваться стон, словно от физической боли. Однако вместо этого раздалось:
– Условия рушишь, порченая кишка?
Тотчас в темя царевича ударился камушек, брошенный несильно, но метко. Василий, вздрогнув, как от укуса шершня, повернул голову в сторону этого веселого и наглого голоса, которого прежде никогда не слыхал. В метрах ста от себя он увидел плотно сложенного человека, губы которого расплылись в улыбке, точно у шахматиста, держащего в руках все нити игры, просчитанные на пятьдесят ходов вперед, и уже предвкушающего победу. Царевич мгновенно узнал Налима, потому что прежде видел его в тюремной камере, куда заглянул, движимый любопытством. Василий замер, как зачарованный глядя на Федьку, который продолжил, не спадая с тона:
– Не чаял, что муха сама на хлопушку сядет? Столько холуев сюда натащил – в десять кабаков не упихаешь! Захотелось со мной поговорить, прежде сапог на мою выю поставив, замаранный наземом? Впрочем – знобко тут, – атаман повел плечами – то ли притворяясь, то ли впрямь от непогодья. – В ином месте довершим рядную...
Люди, окружавшие царевича, также не шевелились: готовые броситься на Налима, они сдерживали себя и не решались оставить Василия в одиночестве из опасения, что неведомый расчет Федьки строился именно на этом. Атаман отступил немного назад, к приготовленной для скачки лошади, и запрыгнул на нее одним движением, так, что животное непроизвольно подалось в сторону. Василий не приметил масти: он вообще ничего не видел, кроме маленькой фигурки на конском крупе, не закрывавшей и вполовину широкой спины разбойника; на ее голову и плечи была, как и у Налима, наброшена мешковина для защиты от дождя.
– Все сюда! – что есть мочи крикнул Василий. Сотник обернулся:
– Обожди, царевич! Федька на то и надеется, чтобы выгадать время: пока наши люди стекутся, он уж далече будет.
– И, верно, сейчас ворует не в одиночку: до него наперед довели, что ты остался здесь.
– Ах, черт! – Хлестнув до крови коня, Василий устремился вслед атаману; свита еле поспевала за ним. Так же, бывало, царевич несся по улицам стольного города, на страх и проклятия зазевавшимся прохожим; теперь бояться и сквернословить приходилось ему самому. С обеих сторон раздавались крики всполошенных шумом поисковых групп, от которых было мало проку: уже распределившись на значительной площади, они были лишены возможности скоординировать свои действия и, соответственно, перехватить Федьку, и могли только присоединиться к погоне. Ее по-прежнему возглавлял Василий; однажды он даже поверг кулаком на землю выскочившего вперед солдата, будто князь на звериной травле – не в меру ретивого челядинца, причем сделал это почти машинально; тотчас же встречный порыв воздуха сбил с царевича шапку – Василий не заметил и того. Лошадь с двумя седоками мелькала впереди, то исчезая, то появляясь вновь, точно судьба поддразнивала царевича; несколько раз он делал распальцовку, но мысли настолько путались, что ни одну из них он не сумел облечь в форму четко озвученного желания, могущего быть немедленно исполненным. Лишь одна картина многолетней давности, казалось бы, безвозвратно позабытая, отчетливо вставала теперь перед его глазами: утро какой-то не задавшейся охоты, оскаленные морды борзых и мелькающие в сырой траве пятки убегавшего ребенка. Царевич не знал его имени и помнил только, что тому мальчику тогда уйти не удалось. Этот тоже не уйдет, думалось Василию.
Наконец погоня вырвалась на открытое пространство – широкую поляну, на которой лишь кое-где виднелись островки приземистых деревьев. Впереди она упиралась в буроватую скалу – останец горного массива, некогда простиравшегося здесь и начавшего разрушаться многие миллионы лет назад. С тех пор выветривание придало ей причудливую форму наподобие уродливой песьей головы, и ее название – Собачья скала – постепенно распространилось на всю близлежащую местность. Федьки нигде не было; Василий, приподнявшись в седле, напрасно заставлял коня крутиться волчком, пока откуда-то издали не донеслось:
– Косо наметился, царевич! Зенки никак не пристреляны!
Сощурившись, Василий не без труда разглядел на фоне скалы, почти на равном расстоянии от ее подошвы и до вершины, двух человек. Более рослый крикнул, и его голос во влажном воздухе прозвучал отчетливо:
– Поправить все, царевич, в твоей воле!.. Хочешь мальчишку сторговать – поди сюда, по чести, кинув оружие и свиту, где стоишь! При мне тож ни пистоля, ни ножичка, – Федька, явно рисуясь, широко распахнул платье. – Все едино тебе и тем, кто с тобою до меня наведались, мои люди мочны хоть сей миг домовину выделить: вы у них на прицеле. (На холмах, окружавших равнину, действительно замечалось оживление: Федькины сообщники, решившиеся вместе с атаманом участвовать в этом рискованном предприятии, перебегали от куста к кусту, чтобы невольно думалось, будто их гораздо больше, чем в действительности.) А нет – уйду вместе с парнем! Он ведь нужен тебе, вознаградить его хочешь! Ха-ха-ха!
Атаман махнул рукой – туда, где тропинка, на которой он сейчас стоял, уходила за гребень скалы, на плоскогорье. Там он был бы вне досягаемости, поскольку значительно опередил преследователей. Некоторые из солдат вскинули ружья, однако тотчас опустили их: пули могли достигнуть Федьки разве что на излете, а темная одежда делала его практически невидимым. Выставив мизинец и указательный палец на правой руке, Василий обернулся к сопровождающим и раздраженно произнес:
– Помогите мне смахнуть его оттуда!
– Как? Развилок нет, он все продумал!
Издав ругательство, Василий вздыбил коня, которого один из приближенных немедленно схватил за узду, догадываясь, что последует за этим:
– Нет, царевич!
– Назад!
– В западню лезешь, как медведь на рогатину!
– Стоять! Кто рыпнется – лошадьми укажу разорвать в столице!
Впервые за всю жизнь у Василия прорезался отцовский голос, которым когда-то Дормидонт, даже еще не будучи правителем, принуждал к послушанию тысячи людей. Свита отшатнулась, и царевич рванул через поляну. Атаман сдержал слово: он не шелохнулся до тех пор, пока Василий, спешившись (для конного тропинка была узка), не поднялся к нему и громко не выдохнул, подавляя дрожь в коленях:
– Товар! Кажи товар!
Федька улыбался – и взаправду так, как сиделец в ювелирной лавке, увидавший богатого покупателя. А может, его веселило, что в тоне царевича уже не ощущалось уверенности, бывшей совсем недавно: эмоционально Василий очень быстро выгорал, и его требования напомнили бы проницательному человеку натужное тявканье щенка, пытающегося сравниться с волкодавом. Не переменив выражения, атаман повернул к царевичу мальчика, сдернув с его головы накидку, и, встретив его бессмысленный взгляд, Василий едва не оступился, что грозило ему немедленной гибелью. Это был недоумок, какие иногда рождаются среди обычных крестьянских детей и служат предметом или изощренных издевательств, или самой трогательной заботы, смотря по нравам, господствующим в деревне. Даже в пьяном угаре было невозможно перепутать его и Максима.
– Я из иного царства, – пролепетал паренек после того, как Федька шлепнул его пониже спины, словно мужик, подстегивающий ленивую лошадь. – Я послан Богом!
– Это что? – выдавил царевич. – Он же…
– Не тот, сказываешь? – помог ему Налим закончить. – Зато ты – тот! – Прежде чем Василий успел опомниться и понять смысл этих слов, атаман подскочил к нему, как обезьяна, и обвил рукой его шею. – Оружия при мне нет, только я тебе головку и так откручу, цыпленочек ты дормидонтовский! И твоя казна моей будет!
– Нет ее у меня! – прохрипел царевич; лицо его побагровело, а жилы вздулись так, что, казалось, вот-вот разорвутся, будто натянутые сверх меры веревки.
– Вот мы сейчас и сведаем! Я, коли вожу, то отваживаюсь!
Василий почувствовал, как два Федькиных пальца ткнулись в его локоть; он судорожно отдернул руку, будто от прикосновения змеиных зубов, но атаман тотчас накрепко прижал их снова. Силы царевича убывали: дергаясь в железных объятиях Федьки, он клонился набок, и было очевидно, что долго он сопротивляться не сможет.
Счет пошел уже на секунды.
Дикий крик, вырвавшийся из глотки Василия, был повторен многими из его подчиненных, ринувшихся к нему. Некоторые сделали распальцовки в отчаянной надежде, что невесть откуда появившаяся развилка поможет сохранить царевичу жизнь; другие палили напропалую, но страх угодить в царевича мешал даже самым метким стрелкам. Были и такие, кто кинулись в сторону, чтобы предупредить Петра, приближавшегося к Собачьим скалам, хотя совершенно не имели представления, какую ловушку ему уготовал атаман. На роже Федьки высветилось выражение злобного торжества: он прекрасно осознавал, что помощь не подоспеет вовремя, радовался, что все верно рассчитал, и готовился совершить последнее усилие над уже почти неживым царевичем.
Вдруг он ощутил резкую боль чуть повыше голенища.
Федька резко развернулся – больше от неожиданности. Его взор пересекся с испуганным взором мальчика, отступившего на шаг, и, видимо, даже не осознающего до конца, как он отважился на то, что сделал несколькими мгновениями ранее. Воспользовавшись тем, что хватка атамана ослабла, Василий освободился резким движением и кинулся вниз по тропинке. Федька бросился следом, но его нога скользнула, и он рухнул с многометровой высоты.
Все произошло так быстро и внезапно, что многие из подбегавших к скале даже не разглядели, что именно случилось. Однако Тимофей Стешин прекрасно разобрался в ситуации; он одним из первых оказался возле неподвижно распластанного на земле атамана и, склонившись над ним, произнес:
