Не было поблизости и верных людей, которые, по его же словам, непременно должны меня встретить. Набрав побольше воздуха, я крикнул – тишина... В себе я ощущал какую-то небывалую силу, но в то же время она как будто и не принадлежала мне, и опять-таки не понимал, что это значит. Напрасно я делал распальцовки и загадывал разные желания – ни одно из них не исполнялось, даже такие, на которые бы ушло не более четвертушки талана. Наконец я встал и побрел наудачу. Ночь провел в каком-то овраге... На другой день меня подобрал и приютил незнакомый старый человек, назвавшийся Евфимием. Он не участвовал в заговоре и поступил так только из жалости. Но один из тамошних ребятишек при сборщике податей проболтался, что видел чудного мальчика неподалеку от дома, где жил старец. Сборщик тут же отправился к избе Евфимия и стал наблюдать за ней. Евфимий его заметил и сказал мне, чтобы я уходил ближайшей же ночью. Сам он не смог пойти: разболелись колени; из-за этого он в свое время и оставил службу кладоискателя. Потом его схватили и запытали... Затем, к счастью, слуги боярина Телепнева все же нашли меня. Ты к тому моменту вновь сошелся с Аверей и Аленкой. При дворе хорошо знали, что это за ребята, и мы не сомневались: они благополучно доведут тебя до Синих гор, а вместе вы отыщете гнездовье Жар-птицы. Неподалеку от него мы и поджидали вас, организовав засаду: во всяком случае, это было менее рискованным, чем пытаться отбить тебя в открытую, в том числе и для тебя самого. Но землетрясение, устроенное Аверей, отозвалось далеко в горах; внезапно рухнувшая перед нами скала помешала нашей задумке, и нам пришлось идти в обход. Слава Богу, мы не опоздали!..
– Постой! – Максим посмотрел на друга в упор. – Откуда ты знаешь, что то землетрясение вызвал Аверя?
Павлик сильно смутился – пожалуй, впервые; по крайней мере, прежде Максим не видел, чтобы он столь поспешно отводил глаза, когда его о чем-либо спрашивали.
– Вы что... – продолжил Максим, – подстроили все это?..
Казалось, Павлик собрался с мыслями, но ответить он не успел: его опередил Тимофей Стешин, стоявший прямо напротив Максима бок о бок с Телепневым:
– Господь судил выдавить с нашей земли семя Дормидонта, но рукою, приявшей скипетр либо передавшей его, творить то негоже!.. Кто же при государях обретается, должен видеть все развилки в человеческих душах, а на случай – их и создавать. Я еще об заклад побился с одним добрым человеком, кто себя при надобности ножиком полоснет – брат или сестра. Худо, что с ним не рассчитаться – убили его подле Синих гор, как и иных многих, кои уж присягнули заочно Павлу Даниловичу. И я намеревался с ними одну чашу пить: коли родители государевы живот свой за него положили, то рабам и подавно пристало. И не миновать бы того, не скажи мне Никита Гаврилович: голова-де твоя покамест на плечах потребнее, чем под ракитой.
Максим медленно обвел взглядом комнату и глухо произнес:
– Вы – нелюди! Все!
– Да, мы – не люди, – отозвался Телепнев. – Лешие да кикиморы, что и бдят, и терзают ради клада. Се – наш клад!.. – Подойдя к Павлику, боярин коснулся рукой его плеча. – Разве не на том стоят все царства? Или вы не верны своему государю? Только вы слабы и раз в несколько лет вынуждены испытывать свою верность, а мы – сильнее, и наши слова и желания переменными не бывают.
Вздрогнув, Максим всмотрелся в лицо боярина:
– Это ведь ты приходил ко мне в тюрьму?
Телепнев кивнул:
– Думалось: что было в первую смуту, повторено и теперь, и надлежало выведать, не при тебе ли Жар-птица, так, как проверяют на расслабленные клады. Мои-то молодцы мыслили сразу тебя и порубать, чтоб Дормидонт, если вдруг старое заклятие в силе, Жар-птицы не имал; хвала Всевышнему – тут боярин возвел кверху очи, – что по хотению их не содеялось.
– Зачем пощадил меня?
– Затем, что можно было… Зряшным жертвам не падать: то завет нашего благословенного государя, что брату престол уступил, над всей землей сжалившись, и я сжалился над тобою. А после и Бог, заботам которого тебя препоручили, поскольку не утаили б тебя в столице. Знамо, что плеть, коей он нас бичевал, кинута, и иссяк гнев его, как некогда долготерпение.
Опустив голову и помедлив немного, Максим спросил:
– Где сейчас Аверя?
– Здесь, в соседней комнате, – ответил Павлик, – мы его туда перенесли.
Соскочив с постели, Максим поспешил туда, куда указал Павлик; остальные двинулись следом. В смежной горнице, меньшей по размерам, он действительно увидел Аверю; двое слуг оправляли на нем одежду. Почему-то Максиму подумалось, что они хотят причинить зло Авере, и, подбежав, он крикнул:
– Что вы делаете?
– А что, в мокром его оставлять? – откликнулся один из челядинцев. – Он теперь ни сам пойти, ни попроситься не может. Да чего таращишься, лиха мы не деяли над ним! С него спрос, – челядинец вытянул палец к потолку, – он знает, как воздавать за каждое желание! Отбегался парень за птахой!
Максим наклонился к Авере, так, что носы мальчиков почти соприкоснулись. Какая-то невиданная прежде, странная и грустная улыбка замерла на Авериных губах; подобная иногда бывает у мертвецов, когда они смотрят на виновника своей гибели, которого, однако, в последний момент успели простить. Лишь редкое моргание позволяло понять, что это все-таки лицо живого человека, да узкие полоски сухой искрящейся соли, протянувшиеся от уголков век к подбородку, напоминали о том, что происходило совсем недавно. Максим быстро сделал распальцовку; никакого желания он не загадывал – просто надеялся, что, увидев хорошо знакомый жест, Аверя придет в себя, но тот даже не шелохнулся.
Второй челядинец поморщился, втянув ноздрями воздух:
– Ну, вот опять!
Глянув вниз, Максим увидел, как по штанам Авери растекается влажное пятно, и резко обернулся:
– Пашка, верни прежнего Аверю!
– Прежнего, говоришь? – произнес Павлик, и непривычные, металлические нотки зазвучали внезапно в его голосе. – А что ему делать без Аленки? Может, и ее вернуть? И их родителей тоже? Вообще все вернуть, как было? Чтобы мне не править, а править Василию, Петру или, не дай Боже, Федьке?
Не ожидавший подобного Максим растерянно отступил в сторону, даже с каким-то испугом глядя на товарища, и Павлик, заметив это, прибавил – уже спокойнее:
– Пойми: Жар-птица не всесильна! А будь иначе, разве я бы не воскресил моих родителей? Думаешь, мне их не жалко? Но, сколько я себя помню, они учили меня, чтобы я смотрел вперед и не цеплялся за прошлое. Ты ведь знаешь, как оно иногда держит человека.
– Знаю: моего отца оно тоже не хочет отпустить. Но он выстоял, а Аверя с Аленкой…
– В этом мире для них уже нет места.
– Ты сказал: в этом мире?
Павлик пристально глянул на друга:
– Кажется, я понял, чего ты хочешь. Но это очень сложное желание даже для Жар-птицы.
– Если пожелать сильно-сильно…
– Государь, Жар-птица от того ослабнет, – с поклоном сказал один из присутствующих – видимо, кладоискатель. – Не вопреки тебе молвлю, лишь чтобы предуведомить…
– Я знаю, – твердо ответил Павлик, – но как царю мне пристало явить милосердие, а как хозяину Жар-птицы – при ее помощи… Наш мир покинуло трое людей; думаю, он примет взамен четверых.
– Им ведь там будет хорошо?..
– Сам убедишься…
– То есть и я смогу вернуться назад?
– Я был бы счастлив, останься ты здесь, со мною…
– Никак… Родители очень горюют, я не могу их больше мучить.
– Мои папа и мама тоже страдали бы, умри я раньше их. Не дождешься и дня, когда меня будут венчать на царство? Впрочем, нет, – решительно оборвал себя Павлик, – тогда расстаться будет еще тяжелее!.. Лучше сейчас! Любой человек возвращается домой, если Бог от него не отвернулся, просто твой дом – там, а мой – тут, и я нужен этому миру…
– Ты справишься?..
– Я не один, – ответил Павлик, показывая взглядом на стоящих позади него людей, – мои друзья помогут мне и подскажут, если вдруг я допущу ошибку. Теперь, с Жар-птицей, нам уже не нужно скапливать столько таланов в казне, больше останется для народа, и ему будет легче, а значит, легче и правителю, мне так отец говорил…
– А мне Господь нынче все равно что воротил сына, потому и у меня есть будущее, – добавил Стешин, и впрямь глядя на Павлика чуть ли не с отцовской заботой.
Мальчики стояли друг напротив друга; от набежавших слез фигура Павлика расплывалась перед глазами Максима, готовая вот-вот вовсе исчезнуть, словно волшебство, которому суждено было разлучить ребят, уже началось. Из кармашка Павлик вытащил продолговатый черный предмет:
– Возьми, это твой… Он должен быть исправен, только зарядка кончилась.
Максим машинально принял смартфон. Павлик медленно поднял руку; он ничего не говорил – то ли уже не имея сил, то ли полагая это излишним. Ладонь его чуть заметно качнулась, и затем он прижал к ней три пальца.
Жар-птица, благодаря которой друзья встретились, вновь разделила их.
Воссоединение
«Они здесь!»
Максим быстро натянул рубашку; волнение от предстоящей встречи с Аверей и Аленкой даже как-то отодвинуло на задний план саму радость возвращения к родителям. Впрочем, оно было и к лучшему, иначе супруги Перепелкины почувствовали бы неладное. Теперь же они лишь снисходительно улыбнулись, когда Максим припал к окну, а чуть услышав сигнал домофона, выскочил на лестничную площадку. Как ни быстро он спускался, Аленка взбегала еще проворнее, и дорожную сумку Максим перехватил у нее лишь на втором этаже. Вместо длинного платья на Аленке была юбка до колен и жакетик канареечного цвета, а волосы, больше не заплетенные в косу, свободно ниспадали на плечи, но ее взгляд и голос, которым она поблагодарила Максима, остались прежними, и их невозможно было перепутать со взглядом и голосом другой девочки. Аверя на три ступеньки отстал от сестры; что же касается двух идущих позади него взрослых людей – мужчины и женщины, – то Максим не сразу смог разглядеть их лица, не запомнил даже, как их зовут, хотя его родители обратились к гостям по имени, едва те переступили порог. Почти сразу все сели завтракать, поскольку время было уже довольно позднее; Максиму не сразу удалось наладить разговор и, пожалуй, никогда в жизни он не испытывал такой неуверенности. К счастью, сами ребята помогли ему справиться с нею, давая понять, что вовсе не намерены дичиться или заранее ставить Максима ниже себя, – особенно Аленка, но также и Аверя, пусть он и был более сдержан. Заглянув со смартфона в интернет – украдкой, так как делать этого за столом не полагалось, – Максим обнаружил и два новых запроса на добавление в друзья. Бодрое настроение быстро возвращалось к Максиму, хотя холодок дважды все-таки пробежал по его спине: первый раз, когда Аленка, желая отрезать еще хлеба, слишком высоко подняла нож, так, что он пришелся на уровень ее горла, и второй раз, когда Аверя на минутку отлучился в туалет. Но это были уже последние призраки, что явились из прошлого, прежде чем Максим окончательно освоился и более не страдал от беспокойства по поводу вещей, того явно не стоивших.
– У тебя на работе-то как? – спросил Перепелкин-старший отца Авери.
– Нормально: ставка на будущий год выделена полная. А с декабря, видимо, возглавлю кафедру.
– Да ты что? Ну, поздравляю!
– Пока не с чем: выборы еще не объявляли. Впрочем, нынешний заведующий предупредил, что вряд ли будет в них участвовать.
– Годы?..
– И годы, и болезнь. А уходить тоже боязно: он у нас как-никак единственный доктор. Надеются, что я скоро буду вторым, потому и прочат в начальники. Завтра вот повезу документы в… – Отец Авери назвал вуз, в котором планировал защищаться.
– А ты вроде в другой диссертационный совет хотел подавать?
– Разогнали его недавно…
– На взятке попались?
– Не думаю: во-первых, тогда бы дело не ограничилось разгоном, а во-вторых, я знаю председателя того совета: хороший мужик. Кому-то из ВАКа перешел дорогу, только и всего.
– А о чем ваша диссертация? – отважился спросить Максим, воспользовавшись паузой в разговоре.
Отец Авери встал со стула и вернулся буквально через полминуты с какой-то стопкой сколотых бумаг:
– Это ее автореферат – краткое изложение. Одолеешь?
Максим заподозрил, что над ним подтрунивают, но самолюбие не позволило отступить. Поэтому он быстро перевернул титульную страницу, где стояли какие-то непонятные слова, дважды пробежал глазами лист, с которого начиналось обоснование актуальности выбранной темы, мельком заглянул в середину и конец и затем хмуро спросил:
– Бифуркация, аттрактор… что это такое?
Максим боялся, что над ним станут смеяться, но все были серьезны; улыбнулся лишь отец Авери:
– Любопытно?
– Хватит уже, не забивай ребенку голову, – произнесла Аверина мать.
– Отчего же? – возразил ей муж. – Я ведь не собираюсь рассказывать сейчас все то, о чем говорю на лекциях: парень задал конкретный вопрос, на него и отвечу… Тем более что ничего сложного в этом нет. Тебе известно, Максим, что не все можно предугадать: скажем, подбрасывая монету, заранее не определишь, орлом она ляжет или решкой. Вот если существует подобная неопределенность, принято говорить о бифуркации, или развилке. (Не ожидав в своем мире услышать термин, употребляемый кладоискателями, Максим вздрогнул). Она рано или поздно исчезает, когда достигается или непременно будет достигнут один из возможных результатов, которые в науке называют еще аттракторами.
– А почему иногда происходит так, а другой раз иначе – хотя бы с той же монеткой? От человека тут больше зависит или… – Максиму вдруг показалось, что Аверин отец сумеет объяснить все, что угодно, и при помощи столь же простых слов.
– Бывает по-всякому… Возможно, когда-нибудь мы отыщем универсальное средство, чтобы влиять на случайные события, но пока даже далеко не все ученые верят в его существование.
– А вы-то сами – верите?
– Не исключено, что в нашем мире его и нет, однако в параллельных вселенных дело может обстоять совершенно иным образом – если, конечно, не ошибаются те, кто говорят об их наличии. Впрочем, при любом раскладе всем управлять не удастся; это, наверное, и к лучшему. Вот, допустим, – отец Авери ненадолго задумался, подбирая доходчивый и запоминающийся пример, – человек умирает, хотя мог бы спастись, поступившись тем, что ему дорого, и невеселая была бы картина, окажись его нежелание изменить себе бессильным перед какой-то технологической хренью.
Полковник Перепелкин также взял автореферат, перелистал его и, вздохнув, вернул владельцу:
– Тебе хоть есть что делать…
Отец Авери похлопал друга по плечу:
– А ты не тужи! В конце концов все на покой уйдем, и этого никто не минует, но если прежде достойно потрудился – не страшно. И еще нам утешение – дети; под старость с ними лучше, чем без них. А у тебя вроде ничего пацан: пожалуй, моим пострелятам под стать будет.
– Сам я решу, кто мне под стать, а кто нет, – по привычке буркнул Аверя, которому не очень-то нравилось, когда на него давили, особенно в малозначимых вещах.
Отец добродушно взъерошил ладонью волосы на его макушке:
– Взбрыкнул, жеребенок ты эдакий?
Аверя мотнул головой – и взаправду как тот, с кем его только что сравнили:
– Да ну тебя, папа, что ты со мной, как с маленьким? Если хочешь знать, раньше в моем возрасте уже собственные семьи создавали!
– Постой! – Максим посмотрел на друга в упор. – Откуда ты знаешь, что то землетрясение вызвал Аверя?
Павлик сильно смутился – пожалуй, впервые; по крайней мере, прежде Максим не видел, чтобы он столь поспешно отводил глаза, когда его о чем-либо спрашивали.
– Вы что... – продолжил Максим, – подстроили все это?..
Казалось, Павлик собрался с мыслями, но ответить он не успел: его опередил Тимофей Стешин, стоявший прямо напротив Максима бок о бок с Телепневым:
– Господь судил выдавить с нашей земли семя Дормидонта, но рукою, приявшей скипетр либо передавшей его, творить то негоже!.. Кто же при государях обретается, должен видеть все развилки в человеческих душах, а на случай – их и создавать. Я еще об заклад побился с одним добрым человеком, кто себя при надобности ножиком полоснет – брат или сестра. Худо, что с ним не рассчитаться – убили его подле Синих гор, как и иных многих, кои уж присягнули заочно Павлу Даниловичу. И я намеревался с ними одну чашу пить: коли родители государевы живот свой за него положили, то рабам и подавно пристало. И не миновать бы того, не скажи мне Никита Гаврилович: голова-де твоя покамест на плечах потребнее, чем под ракитой.
Максим медленно обвел взглядом комнату и глухо произнес:
– Вы – нелюди! Все!
– Да, мы – не люди, – отозвался Телепнев. – Лешие да кикиморы, что и бдят, и терзают ради клада. Се – наш клад!.. – Подойдя к Павлику, боярин коснулся рукой его плеча. – Разве не на том стоят все царства? Или вы не верны своему государю? Только вы слабы и раз в несколько лет вынуждены испытывать свою верность, а мы – сильнее, и наши слова и желания переменными не бывают.
Вздрогнув, Максим всмотрелся в лицо боярина:
– Это ведь ты приходил ко мне в тюрьму?
Телепнев кивнул:
– Думалось: что было в первую смуту, повторено и теперь, и надлежало выведать, не при тебе ли Жар-птица, так, как проверяют на расслабленные клады. Мои-то молодцы мыслили сразу тебя и порубать, чтоб Дормидонт, если вдруг старое заклятие в силе, Жар-птицы не имал; хвала Всевышнему – тут боярин возвел кверху очи, – что по хотению их не содеялось.
– Зачем пощадил меня?
– Затем, что можно было… Зряшным жертвам не падать: то завет нашего благословенного государя, что брату престол уступил, над всей землей сжалившись, и я сжалился над тобою. А после и Бог, заботам которого тебя препоручили, поскольку не утаили б тебя в столице. Знамо, что плеть, коей он нас бичевал, кинута, и иссяк гнев его, как некогда долготерпение.
Опустив голову и помедлив немного, Максим спросил:
– Где сейчас Аверя?
– Здесь, в соседней комнате, – ответил Павлик, – мы его туда перенесли.
Соскочив с постели, Максим поспешил туда, куда указал Павлик; остальные двинулись следом. В смежной горнице, меньшей по размерам, он действительно увидел Аверю; двое слуг оправляли на нем одежду. Почему-то Максиму подумалось, что они хотят причинить зло Авере, и, подбежав, он крикнул:
– Что вы делаете?
– А что, в мокром его оставлять? – откликнулся один из челядинцев. – Он теперь ни сам пойти, ни попроситься не может. Да чего таращишься, лиха мы не деяли над ним! С него спрос, – челядинец вытянул палец к потолку, – он знает, как воздавать за каждое желание! Отбегался парень за птахой!
Максим наклонился к Авере, так, что носы мальчиков почти соприкоснулись. Какая-то невиданная прежде, странная и грустная улыбка замерла на Авериных губах; подобная иногда бывает у мертвецов, когда они смотрят на виновника своей гибели, которого, однако, в последний момент успели простить. Лишь редкое моргание позволяло понять, что это все-таки лицо живого человека, да узкие полоски сухой искрящейся соли, протянувшиеся от уголков век к подбородку, напоминали о том, что происходило совсем недавно. Максим быстро сделал распальцовку; никакого желания он не загадывал – просто надеялся, что, увидев хорошо знакомый жест, Аверя придет в себя, но тот даже не шелохнулся.
Второй челядинец поморщился, втянув ноздрями воздух:
– Ну, вот опять!
Глянув вниз, Максим увидел, как по штанам Авери растекается влажное пятно, и резко обернулся:
– Пашка, верни прежнего Аверю!
– Прежнего, говоришь? – произнес Павлик, и непривычные, металлические нотки зазвучали внезапно в его голосе. – А что ему делать без Аленки? Может, и ее вернуть? И их родителей тоже? Вообще все вернуть, как было? Чтобы мне не править, а править Василию, Петру или, не дай Боже, Федьке?
Не ожидавший подобного Максим растерянно отступил в сторону, даже с каким-то испугом глядя на товарища, и Павлик, заметив это, прибавил – уже спокойнее:
– Пойми: Жар-птица не всесильна! А будь иначе, разве я бы не воскресил моих родителей? Думаешь, мне их не жалко? Но, сколько я себя помню, они учили меня, чтобы я смотрел вперед и не цеплялся за прошлое. Ты ведь знаешь, как оно иногда держит человека.
– Знаю: моего отца оно тоже не хочет отпустить. Но он выстоял, а Аверя с Аленкой…
– В этом мире для них уже нет места.
– Ты сказал: в этом мире?
Павлик пристально глянул на друга:
– Кажется, я понял, чего ты хочешь. Но это очень сложное желание даже для Жар-птицы.
– Если пожелать сильно-сильно…
– Государь, Жар-птица от того ослабнет, – с поклоном сказал один из присутствующих – видимо, кладоискатель. – Не вопреки тебе молвлю, лишь чтобы предуведомить…
– Я знаю, – твердо ответил Павлик, – но как царю мне пристало явить милосердие, а как хозяину Жар-птицы – при ее помощи… Наш мир покинуло трое людей; думаю, он примет взамен четверых.
– Им ведь там будет хорошо?..
– Сам убедишься…
– То есть и я смогу вернуться назад?
– Я был бы счастлив, останься ты здесь, со мною…
– Никак… Родители очень горюют, я не могу их больше мучить.
– Мои папа и мама тоже страдали бы, умри я раньше их. Не дождешься и дня, когда меня будут венчать на царство? Впрочем, нет, – решительно оборвал себя Павлик, – тогда расстаться будет еще тяжелее!.. Лучше сейчас! Любой человек возвращается домой, если Бог от него не отвернулся, просто твой дом – там, а мой – тут, и я нужен этому миру…
– Ты справишься?..
– Я не один, – ответил Павлик, показывая взглядом на стоящих позади него людей, – мои друзья помогут мне и подскажут, если вдруг я допущу ошибку. Теперь, с Жар-птицей, нам уже не нужно скапливать столько таланов в казне, больше останется для народа, и ему будет легче, а значит, легче и правителю, мне так отец говорил…
– А мне Господь нынче все равно что воротил сына, потому и у меня есть будущее, – добавил Стешин, и впрямь глядя на Павлика чуть ли не с отцовской заботой.
Мальчики стояли друг напротив друга; от набежавших слез фигура Павлика расплывалась перед глазами Максима, готовая вот-вот вовсе исчезнуть, словно волшебство, которому суждено было разлучить ребят, уже началось. Из кармашка Павлик вытащил продолговатый черный предмет:
– Возьми, это твой… Он должен быть исправен, только зарядка кончилась.
Максим машинально принял смартфон. Павлик медленно поднял руку; он ничего не говорил – то ли уже не имея сил, то ли полагая это излишним. Ладонь его чуть заметно качнулась, и затем он прижал к ней три пальца.
Жар-птица, благодаря которой друзья встретились, вновь разделила их.
Глава 26.
Воссоединение
«Они здесь!»
Максим быстро натянул рубашку; волнение от предстоящей встречи с Аверей и Аленкой даже как-то отодвинуло на задний план саму радость возвращения к родителям. Впрочем, оно было и к лучшему, иначе супруги Перепелкины почувствовали бы неладное. Теперь же они лишь снисходительно улыбнулись, когда Максим припал к окну, а чуть услышав сигнал домофона, выскочил на лестничную площадку. Как ни быстро он спускался, Аленка взбегала еще проворнее, и дорожную сумку Максим перехватил у нее лишь на втором этаже. Вместо длинного платья на Аленке была юбка до колен и жакетик канареечного цвета, а волосы, больше не заплетенные в косу, свободно ниспадали на плечи, но ее взгляд и голос, которым она поблагодарила Максима, остались прежними, и их невозможно было перепутать со взглядом и голосом другой девочки. Аверя на три ступеньки отстал от сестры; что же касается двух идущих позади него взрослых людей – мужчины и женщины, – то Максим не сразу смог разглядеть их лица, не запомнил даже, как их зовут, хотя его родители обратились к гостям по имени, едва те переступили порог. Почти сразу все сели завтракать, поскольку время было уже довольно позднее; Максиму не сразу удалось наладить разговор и, пожалуй, никогда в жизни он не испытывал такой неуверенности. К счастью, сами ребята помогли ему справиться с нею, давая понять, что вовсе не намерены дичиться или заранее ставить Максима ниже себя, – особенно Аленка, но также и Аверя, пусть он и был более сдержан. Заглянув со смартфона в интернет – украдкой, так как делать этого за столом не полагалось, – Максим обнаружил и два новых запроса на добавление в друзья. Бодрое настроение быстро возвращалось к Максиму, хотя холодок дважды все-таки пробежал по его спине: первый раз, когда Аленка, желая отрезать еще хлеба, слишком высоко подняла нож, так, что он пришелся на уровень ее горла, и второй раз, когда Аверя на минутку отлучился в туалет. Но это были уже последние призраки, что явились из прошлого, прежде чем Максим окончательно освоился и более не страдал от беспокойства по поводу вещей, того явно не стоивших.
– У тебя на работе-то как? – спросил Перепелкин-старший отца Авери.
– Нормально: ставка на будущий год выделена полная. А с декабря, видимо, возглавлю кафедру.
– Да ты что? Ну, поздравляю!
– Пока не с чем: выборы еще не объявляли. Впрочем, нынешний заведующий предупредил, что вряд ли будет в них участвовать.
– Годы?..
– И годы, и болезнь. А уходить тоже боязно: он у нас как-никак единственный доктор. Надеются, что я скоро буду вторым, потому и прочат в начальники. Завтра вот повезу документы в… – Отец Авери назвал вуз, в котором планировал защищаться.
– А ты вроде в другой диссертационный совет хотел подавать?
– Разогнали его недавно…
– На взятке попались?
– Не думаю: во-первых, тогда бы дело не ограничилось разгоном, а во-вторых, я знаю председателя того совета: хороший мужик. Кому-то из ВАКа перешел дорогу, только и всего.
– А о чем ваша диссертация? – отважился спросить Максим, воспользовавшись паузой в разговоре.
Отец Авери встал со стула и вернулся буквально через полминуты с какой-то стопкой сколотых бумаг:
– Это ее автореферат – краткое изложение. Одолеешь?
Максим заподозрил, что над ним подтрунивают, но самолюбие не позволило отступить. Поэтому он быстро перевернул титульную страницу, где стояли какие-то непонятные слова, дважды пробежал глазами лист, с которого начиналось обоснование актуальности выбранной темы, мельком заглянул в середину и конец и затем хмуро спросил:
– Бифуркация, аттрактор… что это такое?
Максим боялся, что над ним станут смеяться, но все были серьезны; улыбнулся лишь отец Авери:
– Любопытно?
– Хватит уже, не забивай ребенку голову, – произнесла Аверина мать.
– Отчего же? – возразил ей муж. – Я ведь не собираюсь рассказывать сейчас все то, о чем говорю на лекциях: парень задал конкретный вопрос, на него и отвечу… Тем более что ничего сложного в этом нет. Тебе известно, Максим, что не все можно предугадать: скажем, подбрасывая монету, заранее не определишь, орлом она ляжет или решкой. Вот если существует подобная неопределенность, принято говорить о бифуркации, или развилке. (Не ожидав в своем мире услышать термин, употребляемый кладоискателями, Максим вздрогнул). Она рано или поздно исчезает, когда достигается или непременно будет достигнут один из возможных результатов, которые в науке называют еще аттракторами.
– А почему иногда происходит так, а другой раз иначе – хотя бы с той же монеткой? От человека тут больше зависит или… – Максиму вдруг показалось, что Аверин отец сумеет объяснить все, что угодно, и при помощи столь же простых слов.
– Бывает по-всякому… Возможно, когда-нибудь мы отыщем универсальное средство, чтобы влиять на случайные события, но пока даже далеко не все ученые верят в его существование.
– А вы-то сами – верите?
– Не исключено, что в нашем мире его и нет, однако в параллельных вселенных дело может обстоять совершенно иным образом – если, конечно, не ошибаются те, кто говорят об их наличии. Впрочем, при любом раскладе всем управлять не удастся; это, наверное, и к лучшему. Вот, допустим, – отец Авери ненадолго задумался, подбирая доходчивый и запоминающийся пример, – человек умирает, хотя мог бы спастись, поступившись тем, что ему дорого, и невеселая была бы картина, окажись его нежелание изменить себе бессильным перед какой-то технологической хренью.
Полковник Перепелкин также взял автореферат, перелистал его и, вздохнув, вернул владельцу:
– Тебе хоть есть что делать…
Отец Авери похлопал друга по плечу:
– А ты не тужи! В конце концов все на покой уйдем, и этого никто не минует, но если прежде достойно потрудился – не страшно. И еще нам утешение – дети; под старость с ними лучше, чем без них. А у тебя вроде ничего пацан: пожалуй, моим пострелятам под стать будет.
– Сам я решу, кто мне под стать, а кто нет, – по привычке буркнул Аверя, которому не очень-то нравилось, когда на него давили, особенно в малозначимых вещах.
Отец добродушно взъерошил ладонью волосы на его макушке:
– Взбрыкнул, жеребенок ты эдакий?
Аверя мотнул головой – и взаправду как тот, с кем его только что сравнили:
– Да ну тебя, папа, что ты со мной, как с маленьким? Если хочешь знать, раньше в моем возрасте уже собственные семьи создавали!
