Он, стараясь не смотреть на закованные руки, подполз к скамье, на которой стояли кувшин с водой и небольшой таз. Отмыл кровь с кистей и лица. Гематофобия опять сыграла с ним злую шутку, а, может, и спасла от долгого вечера в компании блюстителей закона.
Справив нужду в ведро, стоящее в углу, напившись воды из того же кувшина, перекусив подсохшей лепешкой, Ахет сел на скамью и начал обдумывать план побега. Начальнику было глубоко наплевать, что Шери — иностранец. В его глазах чужак — уже преступник и лжец. Впереди целый день, и он может принести много невыносимой боли и страданий. Где тот прекрасный мир, о котором он так часто слышал, находясь в Париже. Ничего не изменилось: мир богачей, мир деспотов, мир жаждавших власти продолжал существовать. И это три тысячи лет спустя после правления его отца!
Оглядевшись, парень отбросил окно как вариант — решетка не проблема, но он не пролезет в это игольное ушко под потолком. Оставалась дверь, но замок был врезной. Паука или скорпиона из него не сделать. Открыть можно лишь ключом. Он в где-то в коридоре, на крючке или у надзирателя. Египтянин оторвал полосу от подола рубахи, окунул пальцы в воду, потер металлические крепления на двери, собирая ржавчину. Нарисовав два ока Хора на ткани, он прошептал заклинание, оживляя материю. Полоса проползла в щель между дверных досок — ключ тоже протиснется в нее. Ахет закрыл глаза, сосредоточившись на том, что видят сейчас два божественных ока. Мимо прошел мужчина в рубахе, поднял лоскут, бросил в корзину с мусором и понес ее дальше. Нарисованные глаза наблюдали за всем вокруг и высматривали ключ.
Увлекшись путешествием своего творения, Шери не заметил, как дверь открылась тем самым предметом поиска. Полицейские жестко вернули арестанта в реальность и потащили вон из камеры.
Ахет готовился снова оказаться в кабинете, но его привели во внутренний двор. Стены без окон, единственная дверь, под ногами песок, в центре столб с висящими кандалами. Лучшего психологического давления на цивилизованного иностранца придумать невозможно.
Вслед за Шери во двор вошел и начальник участка.
— Некогда мне с тобой возиться, — прохрипел он, сожалея, что упускает такую возможность поиздеваться над чужаком. — Камера нужна. Много задержанных после драки.
— Вы отпускаете меня? — поинтересовался египтянин.
— Да. После исполнения приговора.
По спине Ахета пробежал холодок. Слово «приговор» могло означать что угодно в устах служителей местных законов. Фотомодель растерянно улыбнулся, стараясь разжалобить полицейских больше внешним видом, нежели словами.
Начальник махнул рукой, и Шери подтащили к столбу, надели на запястья тяжелые браслеты, защелкнули в их петлях небольшие висячие замки, сняли наручники.
— Что ж. Приступим… У тебя есть другое имя, кроме запрещенного?
— Да.
— Назови.
— Аахешерим. Меня мать так назвала.
— Это на каком языке.
— На ааритском.
— Еще лучше. «Моя твоя не понимать». Что значит?
— Не знаю. Я не учил тот язык.
— Язык матери и отца уважающий их сын должен знать, — начальник подвел итог новому допросу и развернул лист бумаги, хранившийся до этого момента за его поясом. — Аахешерим Шери, ты обвиняешься в богохульстве, непристойном поведении, оскорблении жителей внешним видом, нападении на начальника полиции, то есть, меня, и неуважении своих родителей. Смягчающим обстоятельством является иностранное гражданство. Однако…
После этого слова Ахет инстинктивно сжал кулаки, подавляя непроизвольную дрожь.
— Однако… — еще раз повторил блюститель закона, растягивая свое удовольствие. — Однако… Пятидесяти ударов плетью и пожизненного запрета на въезд в страну будет достаточно, чтобы искупить такие деяния. Приговор окончательный и отмене не подлежит.
Египтянин поймал себя на мысли, что, если выживет, то c густо украшенной шрамами спиной о прежней карьере можно будет забыть. Но выжить ради Тиа он должен. И не просто должен, а обязан! Начальник сделал несколько шагов вбок и встал так, чтобы видеть лицо жертвы.
— Приступай!
Ткань рубахи затрещала на спине под сильными руками полицейского.
— Прости меня, Тиа, прости… — грустно прошептал Ахет. — Я слишком поторопился, за что и расплачиваюсь сейчас.
— Десять ударов за оскорбление своим именем, — гордо изрек старший по званию.
Тихий свист кожаных ремней, и к трем посиневшим полосам от пальмового прута добавились еще пять широких, наливающихся кровью. Пальцы египтянина с силой обхватили цепи кандалов. Он молчал. Второй и последующие три удара выбили из него только шумные хриплые выдохи.
— Разве так наказывают за святотатство? — начальник отобрал плеть у подчиненного. — Учись!
Ахет сжался, понимая, что крика сдержать уже не сможет. А проявлять слабость в такой ситуации — лишь позорить себя. Он приготовился принять новую порцию боли.
Несколько выстрелов в помещении прервали удар, ремни лишь слабо зацепили кожу.
— Вы — за мной, ты — карауль, — скомандовал начальник подчиненным. — Потом продолжим.
Ахет облегченно вздохнул, оставшись наедине с полицейским. Замки на браслетах ожили, стали черными скорпионами, которые заскользили по рукам парня, спрятались в рукавах, а оттуда, перебирая лапками по обнаженной коже, сползли на песок. Шери повернулся лицом к охраннику, едва заметными движениями раздвинул оковы на запястьях. Как только оставшийся на карауле отвернулся на шум, египтянин резко выдернул руки из кандалов и бросился к мужчине. Прижав того к стене, Ахет сделал глубокий вдох, вбирая силы и знания. Охранник потерял сознание и был опущен на песок. Теперь парень знал каждый вход и выход в участке, движение общественного транспорта. Без раздумий он проскользнул внутрь помещения, придерживая спадавшую с плеч разорванную одежду. Прячась за углами, беглец пробрался на склад, нашел мешок с вещами и бросился прочь. Его исчезновение не заметили: потасовка между нарушителями спокойствия и полицейскими переросла в серьезное противостояние.
Поблагодарив Анубиса за такое чудесное стечение обстоятельств, египтянин нашел укромное место, переоделся и с невозмутимым, благопристойным видом направился к остановке. Сейчас Ахет ничуть не жалел, что надел плотную рубашку, которая надежно скрывала следы наказания. Полупустой автобус довез Шери до центра столицы. Оттуда, дотошно испрашивая дорогу, парень добрался до аэропорта и взял билет на первый взлетающий самолет — он был готов лететь куда угодно, лишь бы снова не оказаться в руках жестоких блюстителей порядка и нравов.
С пересадками в Дамаске и Риме только через сутки фотомодель вошел в здание аэропорта имени Шарля де Голля. Голодный, измученный, он из последних сил постучался в дверь квартиры Жан-Поля Вернье.
— И как заграничная прогулка? — поинтересовался фотограф, заглядывая в глаза цвета коллекционного столетнего коньяка.
— Это была не крышка ее гроба, — грустно произнес Шери, проходя внутрь.
Он заглянул в комнату за домашней одеждой и исчез в ванной.
Вернье сготовил нехитрый ужин. Трое суток волнения и переживания за своего подопечного, без нормального сна, закончились возвращением «блудного сына».
— Что расскажешь? Как поездка? — поинтересовался Жан-Поль у жадно набросившегося на еду парня.
— Уши мальчика на спине его. Он слышит, когда его бьют, — прожевав, ответил Ахет. — Старая египетская мудрость… Теперь за пределы страны я один не поеду.
— Что с тобой случилось? — с нескрываем волнением в голосе спросил Вернье и пригляделся к синякам на запястьях Шери. — Что с руками?
Египтянин не ответил.
— Мне устроить допрос с пристрастием? — надавил фотограф.
Ахет непроизвольно вздрогнул.
— А, может, врачей вызвать? — продолжил атаку Жан-Поль, пытаясь разговорить гордеца, но не заметил, как сам сорвался. — Понимаю, ты влип в историю. Но я должен знать, понимаешь! Мои дети давно выросли, разъехались по стране. У них своя жизнь, без меня. А ты стал для меня сыном, родным сыном! Когда увидел тебя на берегу Нила, я просто хотел тебя вытащить в нормальную жизнь, а привязался, как к своему ребенку. Не стал бы ты моделью, нашел другую работу тебе. Нормальную, прибыльную. Оплатил бы обучение. Не молчи, расскажи, что произошло?
В глазах Ахета уже стояли слезы, которые потекли по щекам, залитым румянцем смущения. Парень всхлипнул, опустился перед Вернье на колени, обнял его ноги. Египтянин совершенно не знал, как правильно реагировать на слова Жан-Поля, он не привык к тому, что мужчина может беспокоиться, а не только приказывать или подминать под свою волю жестоким обращением.
Француз заметил небольшой кусочек синяка на спине, выглянувшего из-под выреза майки. Ничего не говоря, фотограф бесцеремонно стянул с Ахета вещь и испуганно уставился на бордово-фиолетовые полосы, выделяющиеся на светло-бронзовой коже.
— Кто тебя так и за что?
— Не ходи в храм Амона с молитвой Осирису, — после долгой паузы прошептал Шери. — Это я еще легко отделался. Смог сбежать из-за драки в полицейском участке. Иначе следов от плети было бы в десять раз больше. И я бы не вернулся так быстро.
— Чудо ты мое египетское, — сквозь слезы произнес француз, усаживая парня обратно на стул.
Вернье сходил за аптечкой, обработал синяки. Ахет морщился от боли, но терпел. Когда процедура закончилась, он посмотрел на фотографа и тихо спросил:
— Как думаешь, я в этой жизни встречусь со своей Тиа?
Жан-Поль лишь улыбнулся, растрепал пальцами темные волосы своего протеже:
— Одному Богу известно, что будет. Живи днем сегодняшним, надейся на завтрашний и покорно принимай все, что уготовлено тебе свыше. Не дается на долю человека испытаний больше тех, что он может вынести…
Справив нужду в ведро, стоящее в углу, напившись воды из того же кувшина, перекусив подсохшей лепешкой, Ахет сел на скамью и начал обдумывать план побега. Начальнику было глубоко наплевать, что Шери — иностранец. В его глазах чужак — уже преступник и лжец. Впереди целый день, и он может принести много невыносимой боли и страданий. Где тот прекрасный мир, о котором он так часто слышал, находясь в Париже. Ничего не изменилось: мир богачей, мир деспотов, мир жаждавших власти продолжал существовать. И это три тысячи лет спустя после правления его отца!
Оглядевшись, парень отбросил окно как вариант — решетка не проблема, но он не пролезет в это игольное ушко под потолком. Оставалась дверь, но замок был врезной. Паука или скорпиона из него не сделать. Открыть можно лишь ключом. Он в где-то в коридоре, на крючке или у надзирателя. Египтянин оторвал полосу от подола рубахи, окунул пальцы в воду, потер металлические крепления на двери, собирая ржавчину. Нарисовав два ока Хора на ткани, он прошептал заклинание, оживляя материю. Полоса проползла в щель между дверных досок — ключ тоже протиснется в нее. Ахет закрыл глаза, сосредоточившись на том, что видят сейчас два божественных ока. Мимо прошел мужчина в рубахе, поднял лоскут, бросил в корзину с мусором и понес ее дальше. Нарисованные глаза наблюдали за всем вокруг и высматривали ключ.
Увлекшись путешествием своего творения, Шери не заметил, как дверь открылась тем самым предметом поиска. Полицейские жестко вернули арестанта в реальность и потащили вон из камеры.
Ахет готовился снова оказаться в кабинете, но его привели во внутренний двор. Стены без окон, единственная дверь, под ногами песок, в центре столб с висящими кандалами. Лучшего психологического давления на цивилизованного иностранца придумать невозможно.
Вслед за Шери во двор вошел и начальник участка.
— Некогда мне с тобой возиться, — прохрипел он, сожалея, что упускает такую возможность поиздеваться над чужаком. — Камера нужна. Много задержанных после драки.
— Вы отпускаете меня? — поинтересовался египтянин.
— Да. После исполнения приговора.
По спине Ахета пробежал холодок. Слово «приговор» могло означать что угодно в устах служителей местных законов. Фотомодель растерянно улыбнулся, стараясь разжалобить полицейских больше внешним видом, нежели словами.
Начальник махнул рукой, и Шери подтащили к столбу, надели на запястья тяжелые браслеты, защелкнули в их петлях небольшие висячие замки, сняли наручники.
— Что ж. Приступим… У тебя есть другое имя, кроме запрещенного?
— Да.
— Назови.
— Аахешерим. Меня мать так назвала.
— Это на каком языке.
— На ааритском.
— Еще лучше. «Моя твоя не понимать». Что значит?
— Не знаю. Я не учил тот язык.
— Язык матери и отца уважающий их сын должен знать, — начальник подвел итог новому допросу и развернул лист бумаги, хранившийся до этого момента за его поясом. — Аахешерим Шери, ты обвиняешься в богохульстве, непристойном поведении, оскорблении жителей внешним видом, нападении на начальника полиции, то есть, меня, и неуважении своих родителей. Смягчающим обстоятельством является иностранное гражданство. Однако…
После этого слова Ахет инстинктивно сжал кулаки, подавляя непроизвольную дрожь.
— Однако… — еще раз повторил блюститель закона, растягивая свое удовольствие. — Однако… Пятидесяти ударов плетью и пожизненного запрета на въезд в страну будет достаточно, чтобы искупить такие деяния. Приговор окончательный и отмене не подлежит.
Египтянин поймал себя на мысли, что, если выживет, то c густо украшенной шрамами спиной о прежней карьере можно будет забыть. Но выжить ради Тиа он должен. И не просто должен, а обязан! Начальник сделал несколько шагов вбок и встал так, чтобы видеть лицо жертвы.
— Приступай!
Ткань рубахи затрещала на спине под сильными руками полицейского.
— Прости меня, Тиа, прости… — грустно прошептал Ахет. — Я слишком поторопился, за что и расплачиваюсь сейчас.
— Десять ударов за оскорбление своим именем, — гордо изрек старший по званию.
Тихий свист кожаных ремней, и к трем посиневшим полосам от пальмового прута добавились еще пять широких, наливающихся кровью. Пальцы египтянина с силой обхватили цепи кандалов. Он молчал. Второй и последующие три удара выбили из него только шумные хриплые выдохи.
— Разве так наказывают за святотатство? — начальник отобрал плеть у подчиненного. — Учись!
Ахет сжался, понимая, что крика сдержать уже не сможет. А проявлять слабость в такой ситуации — лишь позорить себя. Он приготовился принять новую порцию боли.
Несколько выстрелов в помещении прервали удар, ремни лишь слабо зацепили кожу.
— Вы — за мной, ты — карауль, — скомандовал начальник подчиненным. — Потом продолжим.
Ахет облегченно вздохнул, оставшись наедине с полицейским. Замки на браслетах ожили, стали черными скорпионами, которые заскользили по рукам парня, спрятались в рукавах, а оттуда, перебирая лапками по обнаженной коже, сползли на песок. Шери повернулся лицом к охраннику, едва заметными движениями раздвинул оковы на запястьях. Как только оставшийся на карауле отвернулся на шум, египтянин резко выдернул руки из кандалов и бросился к мужчине. Прижав того к стене, Ахет сделал глубокий вдох, вбирая силы и знания. Охранник потерял сознание и был опущен на песок. Теперь парень знал каждый вход и выход в участке, движение общественного транспорта. Без раздумий он проскользнул внутрь помещения, придерживая спадавшую с плеч разорванную одежду. Прячась за углами, беглец пробрался на склад, нашел мешок с вещами и бросился прочь. Его исчезновение не заметили: потасовка между нарушителями спокойствия и полицейскими переросла в серьезное противостояние.
Поблагодарив Анубиса за такое чудесное стечение обстоятельств, египтянин нашел укромное место, переоделся и с невозмутимым, благопристойным видом направился к остановке. Сейчас Ахет ничуть не жалел, что надел плотную рубашку, которая надежно скрывала следы наказания. Полупустой автобус довез Шери до центра столицы. Оттуда, дотошно испрашивая дорогу, парень добрался до аэропорта и взял билет на первый взлетающий самолет — он был готов лететь куда угодно, лишь бы снова не оказаться в руках жестоких блюстителей порядка и нравов.
С пересадками в Дамаске и Риме только через сутки фотомодель вошел в здание аэропорта имени Шарля де Голля. Голодный, измученный, он из последних сил постучался в дверь квартиры Жан-Поля Вернье.
— И как заграничная прогулка? — поинтересовался фотограф, заглядывая в глаза цвета коллекционного столетнего коньяка.
— Это была не крышка ее гроба, — грустно произнес Шери, проходя внутрь.
Он заглянул в комнату за домашней одеждой и исчез в ванной.
Вернье сготовил нехитрый ужин. Трое суток волнения и переживания за своего подопечного, без нормального сна, закончились возвращением «блудного сына».
— Что расскажешь? Как поездка? — поинтересовался Жан-Поль у жадно набросившегося на еду парня.
— Уши мальчика на спине его. Он слышит, когда его бьют, — прожевав, ответил Ахет. — Старая египетская мудрость… Теперь за пределы страны я один не поеду.
— Что с тобой случилось? — с нескрываем волнением в голосе спросил Вернье и пригляделся к синякам на запястьях Шери. — Что с руками?
Египтянин не ответил.
— Мне устроить допрос с пристрастием? — надавил фотограф.
Ахет непроизвольно вздрогнул.
— А, может, врачей вызвать? — продолжил атаку Жан-Поль, пытаясь разговорить гордеца, но не заметил, как сам сорвался. — Понимаю, ты влип в историю. Но я должен знать, понимаешь! Мои дети давно выросли, разъехались по стране. У них своя жизнь, без меня. А ты стал для меня сыном, родным сыном! Когда увидел тебя на берегу Нила, я просто хотел тебя вытащить в нормальную жизнь, а привязался, как к своему ребенку. Не стал бы ты моделью, нашел другую работу тебе. Нормальную, прибыльную. Оплатил бы обучение. Не молчи, расскажи, что произошло?
В глазах Ахета уже стояли слезы, которые потекли по щекам, залитым румянцем смущения. Парень всхлипнул, опустился перед Вернье на колени, обнял его ноги. Египтянин совершенно не знал, как правильно реагировать на слова Жан-Поля, он не привык к тому, что мужчина может беспокоиться, а не только приказывать или подминать под свою волю жестоким обращением.
Француз заметил небольшой кусочек синяка на спине, выглянувшего из-под выреза майки. Ничего не говоря, фотограф бесцеремонно стянул с Ахета вещь и испуганно уставился на бордово-фиолетовые полосы, выделяющиеся на светло-бронзовой коже.
— Кто тебя так и за что?
— Не ходи в храм Амона с молитвой Осирису, — после долгой паузы прошептал Шери. — Это я еще легко отделался. Смог сбежать из-за драки в полицейском участке. Иначе следов от плети было бы в десять раз больше. И я бы не вернулся так быстро.
— Чудо ты мое египетское, — сквозь слезы произнес француз, усаживая парня обратно на стул.
Вернье сходил за аптечкой, обработал синяки. Ахет морщился от боли, но терпел. Когда процедура закончилась, он посмотрел на фотографа и тихо спросил:
— Как думаешь, я в этой жизни встречусь со своей Тиа?
Жан-Поль лишь улыбнулся, растрепал пальцами темные волосы своего протеже:
— Одному Богу известно, что будет. Живи днем сегодняшним, надейся на завтрашний и покорно принимай все, что уготовлено тебе свыше. Не дается на долю человека испытаний больше тех, что он может вынести…
