Глава 1. «Казибикот — город где рождаются враги» или трое у края.
...«Он знал, как рождаются настоящие враги — не на дуэли, не в бою, а в молчаливых взглядах, в тех секундах, когда над тобой смеются» — мысли Скелы Воксуга
Казибикот — мегаполис аттракционов — жил собственной жизнью. Стоял ясный, почти безветренный день поздней весны, и огромные голограммы сияли, словно миражи, над каждым аттракционом. Они прорастали вниз из воздуха с высотных платформ, между которыми были натянуты канаты. Вниз, к поверхности, уходили гравитационные лифты.
Всё здесь дышало адреналином и искушением. Воздух дрожал от шума гравимагнитов, парящих в небе платформ, управляемые силами, неподвластными земному тяготению. Уличная кухня. Да она тут была. И её было много. Запахи свежезаваренных зерен тёмно-коричневого цвета смешивались с сильными запахами жареных морепродуктов. Торговцы протягивали готовые быстроприготовленные блюда проходящим, даже если те не смотрели на последних.
Среди пернатых, рогатых и хитиновых существ, стремглав мчался мальчик. Солнце припекало спину. По головам гулял прохладный ветерок, топорща отдельные волоски и перья у гостей города. Чёрные как ночь, взъерошенные волосы, и такие же чёрные глаза метались в поисках. Его звали Шорр — Шорр анн Кейн-Канн. Анн, потому что его потенциальный социальный ранг ещё не был подтвержден, а Кейн-Канн — фамилии родов матери и отца. Только в двадцать один год он сможет сам выбрать свою родовую фамилию и решить, к какому роду будет принадлежать. А сейчас ему всего десять, и он бежал с такой целеустремлённостью, как будто от этого зависела сама жизнь. Он нырял в проулки, подпрыгивал, вглядывался в головы и глаза разных существ — но всё не мог отыскать своего старшего друга.
«Где же он, куда он делся»… «рыжая голова»… Эван, двенадцатилетний лопоухий знаток всех безумств этого города. Шорр с надеждой вглядывался в каждого рыжего, что попадался на пути. Ему даже стало казаться, что все мальчишки немножко рыжие. И даже это девочка не совсем девочка где-то рыжая.
Мимо него, пружиня лапками, прошла Араши — девочка, наполовину человек, наполовину паучок. Она была одета в короткий бархатный жакет, почти сливавшийся с оттенком её русых волос.
Шорр метнул на неё мимолётный взгляд: «Нет, не рыжая». Напряжение поиска ушло, как будто уже нашёл искомое.
Её хитиновые лапки были аккуратно сложены, как у актрисы, готовящейся к выходу на сцену. Шесть глаз сияли ярче любого прожектора и изучали Шорра так, будто знали: вот этот парень интересный и неслучайный. И в этой уверенности было, что-то странно успокаивающе. Будто он обязательно найдёт Эвана, ведь он здесь, прямо перед ним, и нужно только посмотреть внимательно вперёд.
Шорр уже хотел идти дальше, как почувствовал, что эта самая девочка снова оказалась у него на пути.
— Высокий улыбчивый мальчик с лисьими глазами ждёт тебя возле «Канатоходца», — произнесла она тонким голоском, указывая торчащей трубочкой из сферы с уличным деликатесом.
Шорр замер. Его мозг запоминал все подробности: изгиб её пальцев, необычную чистоту кожи, как будто паучья природа только усилила человеческую красоту. Её голос не был скрипучим, как он ожидал от полупаучихи, а мягким и певучим. И она пахла каким-то диким цветком. Шорр не мог вспомнить, что это за цветок, но точно был уверен, что он маленький, нежный и цвета бело-фиолетового.
С кончика трубочки капнула не сладкая ярко фиолетовая капля сока Моллё, а ядовито зеленый смузи из деликатесного для арахнов бёджека — молотого мелкого насекомого размером не больше финика *.
— Спасибо, — сказал он растерянно, продолжая рассматривать её открытое и прекрасное лицо: ровный нос, искрящиеся глаза болотного цвета. И только потом Шорр заметил остальные детали: крошечное паучье брюшко под жакетом, крепкие хитиновые лапки, согнутые в суставах на уровне его плеч.
Пробираясь сквозь толпу, он чувствовал на себе её наблюдающий взгляд, как у провидца, разглядывающего не только человека, но и его будущее. А когда оглянулся, чтобы удостовериться в своих ощущениях, он встретился с её спокойной улыбкой.
Её внимание ещё давило в макушку, когда знакомое касание вывело его из раздумий.
— Шорр! — рука Эвана опустилась на плечо.
Парень подпрыгнул от неожиданности: его друг, которого он искал, оказался рядом. Всё те же рыжие вихры, и рука, указывающая на ближайшую глотрансляцию: двое — мальчик и девочка шли по канату, натянутому между двумя платформами, парящими над редкими кучевыми облаками.
— Суть в том, чтобы пройти километр по канату на высоте более трёх километров. Никакой страховки, никаких парашютов. Только ты и высота. Если сорвёшься — летишь вниз навстречу земле, и только ветер в лицо. — Эван повернулся к Шорру. — Хоть внизу и включаются гравитационные ловушки для экстренного торможения, скорость падения такова, что ощущение смертельного риска остаётся полным, — рыжий улыбался, как и всегда, искренне, глазами-полумесяцами. — Классно, да?
— Ага, как те двое, — Шорр кивнул, с азартом наблюдая за девочкой и мальчиком, что, потеряв равновесие, уже падали.
На платформе «Канатоходца» высоко над городом ветер гулял между конструкциями, запахнувшись в ледяные потоки с горных вершин, видневшихся на горизонте. Он проникал под воротники и в мысли.
Девочка смеялась. Лететь вниз — это было не падение. Это был полёт. Она чувствовала, как воздух свистел в ушах, как сердце билось в ритме радости. Её тело переворачивалось в воздухе. Она нарочно не стабилизировалась. Хотелось — дико хотелось — чтобы кто-то увидел, что она не боится. Она родилась не для того, чтобы слушаться. В её жизни было слишком много голосов, командующих, что можно, а что нет. А здесь в небе, всё зависело только от неё. Никто не мог отнять у неё эти минуты свободы.
На проекции огромные фигуры: девочка, лет двенадцати с короткой рыжей стрижкой — Бад, кажется — крутилась в падении и смеялась как сумасшедшая. Её тело вертелось, то вверх ногами, то плашмя, но она не теряла контроля. Она казалась беспечным ветром, может даже, дикорастущим.
А вот мальчик вёл себя как типичный «серьёзный парень» — визжал в падении, как перепуганный кот. Постарше девочки, угловатый, с острыми чертами лица — вопил от ужаса, скукожившись, как комок тряпья. И имя у него было подходящее — Тазар, что означало враг с О-нрнанского. Его крик казался не столько страхом, сколько признанием: «Я не готов», но было уже поздно.
Смех вырвался из Шорра и Эвана — лёгкий, беззлобный и искренний. У самой земли Бад услышала этот приятный смех. Её взгляд притянулся к двум парням — высокому, с лисьими глазами, и черноволосому, пониже и плотнее первого. Что-то в этом смехе ей показалось родным и тёплым. Она решила запомнить их, а если получится — познакомиться.
Но не все смеялись. Недалеко стояли двое: мужчина — высоколобый с тяжёлыми надбровными дугами. Его глаза сверкали льдом и хитростью. Это был ненавистный ей Скела Воксуг. И Армик*, юноша, похожий на подсдувшийся шар. Он смотрел на Шорра с ненавистью. Не потому, что Шорр что-то сделал — просто за сам факт: он смеётся, жив и без страха. Армик не мог забыть, как год назад Бад, тогда ещё чужая, вытащила его из горящего флиппера, не раздумывая. С тех пор она была его стаей. И он — её. А эти двое позволили себе смеяться над его стаей, то есть над ним самим.
* Армик – враг с албанского.
Скела Воксуг наблюдал за происходящим без эмоций. Почти. Его глаза — тяжёлые, внимательные — сканировали каждый взгляд, каждый жест. Скела видел унижение Тазара, страх, который нужно будет тому выплеснуть, и желательно как можно быстрее. Скела знал это чувство. Он знал, как рождаются настоящие враги — не на дуэли, не в бою, а в молчаливых взглядах, в тех секундах, когда над тобой смеются. А лучше бы не замечали.
Скела чувствовал напряжение Армика, как будто тот был заряженным оружием, лежащим на столе без предохранителя.
Коренастый и хмурый Армик, едва сдерживал своё раздражение, буравя взглядом Шорра. Армик явно жаждал схватки, желал унизить, доказать свою силу. Ему, как и Тазару, было около четырнадцати – возраст, когда любое внимание к «своим» воспринимается как вызов.
Когда Армик сжал кулаки и шагнул вперёд, Скела положил ладонь ему на плечо и надавил.
— Не здесь и не сейчас.
Услышав эти слова Шорр повернулся.
А в это время на платформу приземлились Бад — на ноги и по инерции перекатилась и подпрыгнула. А её напарник шлёпнулся как мешок с песком.
Армик присел, сжавшись от боли, что должен был ощутить Тазар. Глаза Армика горели злобой.
— Чего лыбишься? — Армик выплюнул всю свою злобу на Шорра.
Шорр хотел ответить по-настоящему. Хотел сказать, что смеялся не над ними, что его переполняло восхищение и радость от их полёта. Но сказал только:
— Нет, нет, ничего… извини.
— Бад, ты безумная шнордиха, — выкрикнул, поднимающийся Тазар и в этом ругательстве «собачья дочь» была злость и ярость.
— А ты, — рассмеялась Бад, — пилот не должен бояться высоты и полёта.
— Да пошла ты, — прорычал Тазар, как раненый в самое нежное место.
Шлёп!
Скела Воксуг мгновенно дал ему подзатыльник, будто вырывая непослушную мысль из головы ученика.
Бад засмеялась. И в этом смехе было всё: победа, независимость, свобода.
Шорр замер. Он не знал, кем была Бад, но понял одно: таких, как она, не забывают. Она была огонь. И он шагнул к канатоходцу. Его сердце застучало чаще, и он ускорился.
Скела следил за Шорром. Мальчишка. Смешной. Слишком уверенный в себе — и потому опасный. Эти, с лёгкой улыбкой и внутренним светом, обычно делают самую большую глупость. А иногда… побеждают.
— Пойдём? — спросил Эван, и голос у него дрожал, но глаза горели.
— Давай, — Шорр кивнул, и они побежали.
Пока лифт уносил их вверх, подальше от шума и в сторону нового приключения, Армик, что-то зло зашептал Тазару. А Тазар, с вечным прищуром, словно он что-то задумал, следил за поднимающимся лифтом. В их глазах не было дружбы. Только общее чувство: зависть, затаённая злоба… предчувствие, что этим двоим придётся заплатить.
А в стороне, в тени, полупаучиха Араши Наис уже видела, как линии судеб пересеклись. И где-то глубоко внутри она усмехнулась. Совсем чуть-чуть.
***
Когда двери разошлись, Шорра встретил пронизывающий ветер и вид, от которого захватило дух.
Шорр стоял на самом краю верхней платформы, вытянув шею, словно надеялся разглядеть саму суть Казибикота — фантастического мегаполиса. Море аттракционов кипело под ярким весенним полуденным небом; город простирался вширь на километры: сияющие аттракционы на воде слева, воздушные справа, и бесконечные ряды павильонов, сверкающих внизу, как разноцветные леденцы, разложенные с тщательностью коллекционера.
Орны, подростки из местной крылатой расы разумных летающих гуманоидов, были частью местного колорита. Они часто дразнили новичков на экстремальных аттракционах, считая это своей привилегией. Их нападения редко расследовались серьёзно, если не было тяжких последствий. Это даже читалось дополнительным уровнем сложности «канатоходца».
И хотя они с Эваном хотели исследовать всё и сразу, успели только пройтись по одной части города, рассматривая аттракционы.
На голографических экранах над каждым павильоном бесконечными звёздами мерцали анимированные рекламные проекции: шумные подземные реки, гломиры, и даже строго ограниченные сектора — для взрослых, и для пожилых. И как они с Эваном решили, точно не для них.
Шорр ощущал лёгкую дрожь в коленях от высоты, и казалось, что из живота протянулась жила туда вниз, и она тянет его шагнуть навстречу земле. И будто сам город зовёт: «Скорее, иди, я жду тебя».
Сердце Шорра билось ровной дрожью, пока он ждал Эвана. Резкий порыв ледяного ветра, обжёг лицо. Эван указывал шестом в сторону скал, где над пропастью кружили сотни летающих орнов. Из ряда худощавых силуэтов отделились несколько более смелых — или безрассудных.
— На счёт три! — весело крикнул Эван, уже стиснув шест, стоя перед своим канатом.
— Раз, — отозвался Шорр, и в его голосе прозвучала та тянущая сила города, что звала вниз.
— Два, — выкрикнул Эван, чуть громче.
— Три! — и они вместе шагнули вперёд.
Они ступили на канат — натянутый нерв над бездной — и ощутили, как он ускользает из-под подошв, как мелкая рыба скользит по ладони. Лёгкость, вместе с испугом: первое чувство. Шорр шагал, почти не касаясь поверхности, и до середины всё казалось шелестом ветра.
Эван шагал уверенно, будто родился на этом канате, скользя ногами вперёд, не отрывая подошв. С каждым шагом канат качался, но не так сильно, как у Шорра. Эван шёл чуть позади. В его голове шагал кто-то другой — тот, кем он боялся стать — бесстрашным и слепым; храбрым и глупым. Он слышал, как Шорр шутит, как увлекается, как бросается на канат, как будто падение — это тоже форма полёта.
Но Эван... Эван врал себе, что не боится.
На самом деле он считал каждый шаг. Для него канат стал символом — натянутый канат между ними, идущим к цели: его друг всегда рвущийся первым на ненадежный канат, и он всегда идущий за ним, чтобы всегда поддержать, всегда быть рядом, даже за гранью. Эван всегда был тем, кто смотрел по сторонам. Тем, кто замечал, как на ступеньке зацепилась чья-то шнуровка. Тем, кто просил: «Давай помедленнее, Шорр». Как говорил его отец – ответственность, вот что толкало Эвана следом за Шорром. Но её же не хватало, чтобы остановить друга. Или он и сам хотел этого безумства?
В стороне, в синеве кружили семеро орнов — их перья переливались. Орны — высокомерные подростки с нарочито взъерошенными перьями. Они окружили, клекоча, на своём щёлкающем языке, явно что-то издевательское.
Шорр ощущал, как нарастает тревога, но вместо страха в нём вспыхнуло раздражение. Он не собирался становиться мишенью.
Один из орнов спикировал, быстро и без предупреждения. Шорр на инстинктах метнул в сторону падающего на него орна шест — попал. Из крыльев орна вырвался веер перьев, и тот, потеряв устойчивость, кувыркаясь, полетел вниз.
Канат дёрнулся, и Шорр, не удержавшись, вскрикнул.
— А-а-а-а! — полетел вниз к поверхности мальчик. Мир превратился в карусель из неба, каната и удаляющихся криков Эвана. На миг Шорр забыл, где верх, а где низ, и понял, что это не похоже на весёлый трюк.
Эван знал: рано или поздно что-то случится — и вот оно случилось. Шорр сорвался. Орны улюлюкали сверху. А он — Эван — не мог его спасти. Потому что был на другом канате. Потому что промедлил. Потому что всегда чуть-чуть сзади.
Несколько орнов стремительно полетели за падающим и клекочущим какие-то ругательства своим товарищем. А четверо более мелких, стали по очереди садиться на канат Эвана, сбивая его ритм и стараясь раскачать канат. Эван отчаянно пытался удержать равновесие — между азартом сохранить равновесие и страхом сорваться вниз.
Они были далеко, и шест был бессилен — они держались на расстоянии.
Эван не думал, прыгать за Шорром или нет. Орны не дали ему на это время. Хотя внутри на мгновение и промелькнул образ: он доходит до дальней платформы, и Шорр встречает его внизу радостными криками и поздравлениями.
— А-а-а-а! — вырвался выдох у Эвана, почувствовав, как основа уходит из-под ног. И это был скорее выдох облегчения, что не нужно делать выбор.
