ГЛАВА 1. То, чего не ожидаешь
Субботнее утро вползло в спальню сквозь неплотно задёрнутые шторы — тонкие полосы света легли на пол, на кровать, на подушку, где лежала Тая. Она перевернулась на живот, уткнулась лицом в прохладную ткань и провалилась обратно в сон, намереваясь не вылезать из постели как минимум до обеда. Выходной — единственный день, когда можно было позволить себе не слышать будильник, не мчаться в офис, не терпеть Анатолия Ивановича.
Звонок в дверь ударил по ушам в начале одиннадцатого. Резкий, требовательный, он разорвал тишину, заставив вздрогнуть. Тая замерла, притворяясь, что не слышит. Звонок повторился — настойчиво, с короткими промежутками. Так звонила только Софа. Тая вздохнула, села на кровати, провела рукой по спутанным волосам. В прихожей снова взвыл звонок.
— Иду, иду.
Она натянула халат — мягкий, махровый, пахнущий порошком — нащупала тапки и побрела открывать. Босые ступни скользили по холодному линолеуму. За дверью обнаружилась Софа — в ярко-жёлтом платье, с двумя огромными сумками, с рыжей копной волос, растрёпанной ветром, и с веснушками, рассыпанными по лицу так густо, что казалось, их можно считать до бесконечности.
— А вот и я! — Софа шагнула внутрь, едва не сбив Таю с ног. От неё пахло аэропортом — синтетикой кресел, кофе из автомата, и поверх всего этого — дорогими духами, терпкими, с нотками апельсина и корицы. — Принимай гостей.
— У меня выходной, — напомнила Тая, закрывая дверь. Замок щёлкнул, и звук этот показался ей непривычно громким в тишине квартиры.
— Тем более. — Софа уже скинула туфли и прошлёпала босиком по коридору. — Выходной надо отмечать, а не дрыхнуть.
В гостиной было прохладно — окно оставалось приоткрытым со вчерашнего вечера, и комнатный воздух смешивался с уличным, сырым, пахнущим мокрой землёй и прелыми листьями. Тая захлопнула створку, пододвинула кресло поближе к дивану, куда Софа уже бросила сумки. Одна из них жалобно хрустнула — что-то внутри зазвенело.
— Осторожнее, там сувениры, — бросила Софа уже хозяйничая на кухне и открывая холодильник. — У тебя и вино есть, молодец. Давно пора.
— Да, купила по случаю... распродажи.
Тая достала бокалы — тонкое стекло, прохладное на ощупь. Белое, полусухое, с лёгкой горчинкой, которую девушка почувствовала даже сквозь первый глоток. Вино обожгло горло, разлилось по пищеводу теплом, и она сразу поняла, что сегодня они выпьют не одну бутылку.
Они вернулись в гостиную, Софа устроилась на диване, поджав под себя ноги, Тая — в кресле напротив.
За окном светило солнце, но уже не по-летнему ярко, а чуть приглушённо, с налётом начинающейся осени. Дворовые тополя ещё стояли зелёные, но листья на них казались тяжелее, чем месяц назад, и при малейшем ветре они шуршали, как старая бумага. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, послышались детские голоса — звонкие, радостные, они ворвались в тишину и так же быстро стихли.
Софа рассказывала без остановки. Про Бодрум, про яхту, про белый песок и бирюзовую воду, про шампанское по утрам и ужины при свечах. Тая слушала, делала глоток за глотком, и чувствовала, как вино разливается по телу теплом, расслабляя плечи, снимая напряжение, копившееся всю неделю. Она опустила руку с дивана — ковёр под пальцами оказался жёстким, колючим.
— А он? — спросила Тая, когда Софа на секунду замолчала, чтобы отпить из бокала.
— Кто? Ах, Сергей. — Софа махнула рукой, и свет торшера отразился от её бокала, бросил золотой зайчик на стену. — Нефтяник, разведён, щедрый, нежный. Я его там и оставила.
— Почему?
— Захотел серьёзных отношений. А я не хочу. Зачем мне серьёзные, если я могу вот так? — Софа обвела рукой пространство, будто показывая всю свою жизнь. — Ты бы тоже могла, если бы перестала себя накручивать.
Тая промолчала. Она знала, что не могла. Никогда не умела вот так — приходить, нравиться, уходить. Её мужчины исчезали сами. Витька сказал «скучно» и сгинул через год после знакомства. А до Витьки был ещё кто-то, и тоже сгинул, оставив после себя только неловкость и пустоту. Она отпила ещё вина, почувствовала, как оно ударяет в голову, делая мысли вязкими.
Софа смотрела на неё внимательно, по-своему, по-подружески. В её глазах, зелёных, с золотыми крапинками, Тая видела жалость, которую терпеть не могла.
— Опять себя накручиваешь?
— Нет, — ответила Тая слишком быстро и налила себе ещё вина.
Бутылка опустела. Софа встала, принесла вторую. В гостиной начало темнеть — солнце ушло за дом, и теперь в окно смотрела только серость пасмурного неба. Тая включила торшер в углу, и жёлтый свет разлился по комнате, высветил пыль на полках, складки на диванном пледе, тёмные круги под глазами Софы — подруга тоже устала с дороги, но не подавала вида. Воздух в комнате стал тяжёлым, спёртым, пахло вином и старыми вещами.
— А ещё я тебе подарок привезла, — сказала Софа, когда Тая начала клевать носом. Она потянулась к сумке, зашуршала. — Держи.
Тяжёлый свёрток, перевязанный грубой бечёвкой, приземлился Тае на колени. Она почувствовала его вес — неожиданно большой для такого размера.
— Что это?
— Открывай.
Тая развязала узел, развернула плотную ткань. На свет торшера упало дерево — тёмное, почти чёрное, покрытое замысловатой резьбой. Форма не оставляла сомнений. Она провела пальцами по поверхности — дерево оказалось гладким, почти полированным, но в углублениях резьбы чувствовалась шероховатость. И тепло. Странное, живое тепло, которое не могло исходить от простого куска древесины.
— Софа! — Тая едва не выронила подарок. — Это что…
— Это кюк, — Софа произнесла слово с лёгким придыханием. — Антиквар в Стамбуле сказал, что это древняя вещь. Знающие люди называют его эрлик таш. Я увидела — сразу поняла, твоё.
— Зачем ты мне это привезла?
— Как зачем? — Софа пожала плечами. — Мужика у тебя нет. Будешь хоть таким…
— У меня уже есть, — буркнула Тая, чувствуя, как лицо заливает краска.
— Есть? — Софа удивилась, потом засмеялась. — А, те резиновые! Я и забыла про них. Ну и ладно, будет коллекция. Мне просто нравится тебе что-то привозить. Такое… неоднозначное.
Тая хотела возмутиться, но осеклась. Мысль о коробке на антресолях кольнула привычным стыдом. Она уже сто раз собиралась её выкинуть — коробку с «резиновыми Ивашками», которую Софа надарила за последние пять лет. Но каждый раз, когда Тая представляла, как идёт во двор с этим картонным ящиком, ей делалось дурно. Соседка снизу вечно торчит в окне, подружки из третьего подъезда таскают мусор в одно с ней время. Кто-нибудь обязательно увидит, заглянет, а там… Даже сейчас, сидя с Софой, Тая ощутила, как внутри всё сжимается от одной мысли, что кто-то может узнать.
— Ты чего? — Софа нахмурилась.
— Ничего. — Тая поставила кюк на стол, сделала большой глоток. Вино показалось ей горьким. — Всё нормально.
Вторая бутылка опустела к десяти вечера. Софа клевала носом, слова путались, она несколько раз повторяла одну и ту же историю про продавца с золотыми зубами. Тая тоже едва держалась — веки тяжелели, мысли текли медленно, как патока. Голова кружилась, и она ухватилась за подлокотник кресла, чтобы не упасть.
— Всё, — сказала Софа, с трудом поднимаясь с дивана. — Мне пора.
Тая встала, пошатнулась, ухватилась за спинку кресла. Софа уже доставала телефон, шарила пальцами по экрану.
— Я вызову такси, — сказала Тая.
— Не надо. — Софа поднесла телефон к уху. — У меня тут… один… поблизости.
Тая проводила её до прихожей, помогла надеть туфли. Софа нажала вызов, поговорила с кем-то неразборчиво, потом повернулась к Тае, поцеловала в щёку. Губы у неё были сухими, пахли вином и помадой.
— Ты главное, не закидывай на антресоли. Может, пригодится.
Они вышли на лестничную площадку. Софа нетвёрдой походкой направилась к лестнице. Тая посмотрела на ступени, потом на подругу и решила, что отпускать её одну нельзя — мало ли, рухнет где-нибудь между этажами.
— Давай провожу, — сказала она, выходя следом и прикрывая дверь.
Спускались медленно, Софа держалась за перила, Тая поддерживала её под локоть. На каждом этаже останавливались передохнуть. В окно на лестничной клетке Тая видела двор — пустые скамейки, тусклый свет фонаря, чёрную иномарку у подъезда. Ветер завывал в щелях, тянуло холодом.
На первом этаже Софа отпустила перила, выпрямилась и почти трезвым голосом сказала:
— Всё, я в порядке. Давай, иди.
— Уверена?
— Более чем.
Тая толкнула тяжёлую дверь подъезда, выглянула. Из чёрной машины вышел мужчина в светлом пиджаке, направился к крыльцу. Софа расплылась в улыбке.
— Вот теперь скажи, на фига мне такси?
— Я-то спрошу, — отозвалась Тая. — Только...
— Ну, это тоже транспорт. — Софа чмокнула её в щёку. — Давай, не скучай. И пользуйся подарком!
Она подобралась, как могла бодро сошла по ступеням, подхватила мужчину под руку, и они скрылись в машине. Дверца хлопнула, и звук этот разнёсся по двору, отражаясь от стен домов.
Тая постояла на крыльце, глядя, как машина сдала назад, выехала со двора и исчезла за поворотом. Осенний ветер тянул холодом, подгонял по ногам, заставлял ёжиться в тонком халате. Тая вернулась в подъезд, начала подниматься. Шестой этаж казался бесконечным — ступени скрипели, перила были холодными и липкими от старой краски.
Квартира встретила тишиной и запахом вина. Где-то на кухне капал кран — мерно, равномерно, каждые три секунды. Тая прошла в гостиную, убрала со стола бокалы, не глядя сунула подарок обратно в пакет. Стекло звякнуло, посуда загремела — она поставила всё в мойку.
В спальне пахло пылью и старой тканью — она не проветривала с утра. Тая рухнула на кровать, не раздеваясь. Полежала минуту, другую. Мысли путались. Софа уехала с очередным, а она осталась одна. Опять. Как всегда.
Тая посмотрела на пакет, оставленный на тумбочке. Потом дотянулась до него и вытряхнула содержимое. Кюк упал на одеяло, тяжело, глухо — матрас прогнулся под его весом.
Она взяла его в руки. Дерево было тёплым — то ли от её ладоней, то ли само по себе. Она провела пальцами по резьбе, ощущая каждый завиток, каждую лунную серпу. Потом поднесла к лицу, провела по щеке — приятно, почти бархатисто. От него пахло — не деревом, не лаком, а чем-то пряным, сладковатым, незнакомым. Запах напоминал благовония, которые она когда-то чувствовала в церкви, но глубже, тяжелее.
В голове шумело. Вино, усталость, одиночество — всё смешалось в один тягучий ком. Тая легла, положила кюк рядом. Потом взяла в руку, сжала. Представила, что в ладони не дерево, а чья-то ладонь, чьё-то тело, чьё-то дыхание.
В комнате было темно, только из-за штор пробивался тусклый свет фонаря — желтоватый, дрожащий, он ложился на пол неровными пятнами. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, послышались шаги, потом стихли. Кран на кухне продолжал капать — кап-кап-кап, как метроном, отмеряющий время.
— Хорошо бы, — прошептала Тая в темноту, чувствуя, как сон наваливается, тянет вниз, забирает с собой остатки сознания. — Чтобы кто-нибудь… по-настоящему…
Она не закончила. Кюк в её ладони стал горячее — сначала чуть-чуть, потом больше, ещё. Тая ощутила это даже сквозь тяжесть сна, но не открыла глаза. Пальцы разжались, артефакт остался лежать на подушке у самого лица. Ткань под щекой нагрелась, запах сандала усилился, заполнил ноздри, смешиваясь с винной горечью и пылью.
Тая провалилась в сон.
Прода от 02.05.2026, 00:02 Глава 2. В некоторые моменты лучше не думать
Сон пришёл не сразу. Сначала темнота сгустилась вокруг — плотная, вязкая, пропитанная винной горечью и тяжестью век. Тая провалилась в неё, утратив чувство тела, и долго плыла куда-то вниз, не касаясь дна. А потом явился запах.
Сандал. Терпкий, пряный, чужой, но почему-то не отталкивающий. Он заполнил комнату, просочился в лёгкие, смешался с каждым выдохом. Тая вздохнула во сне глубоко, жадно, втягивая этот аромат, позволяя ему стать частью себя.
Тепло коснулось плеча. Легко, едва ощутимо — но кожа вспомнила, что значит быть живой. Тая пошевелилась, не открывая глаз, и тепло скользнуло на шею, спустилось по позвоночнику, оставляя дорожку мурашек.
— М-м-м, — выдохнула она, ещё не понимая, где находится, кто это и почему это кажется правильным.
Чьи-то пальцы прошлись по её руке — от запястья к локтю, потом обратно, медленно, изучающе. Тая выгнулась навстречу, сама не зная, чего хочет, но тело знало. Оно помнило, каково это — быть желанной, даже если разум давно забыл.
Губы коснулись затылка. Мягко, почти невесомо — и от этого прикосновения всё внутри сжалось, а потом разжалось с такой силой, что Тая выдохнула, не удержав стона.
— Тихо, — голос прозвучал рядом, низкий, хрипловатый, и от него по спине побежали мурашки. — Не просыпайся.
Она и не хотела просыпаться. Это сон — самый яркий, самый настоящий за последние годы, и Тая не собиралась его прерывать. Во сне можно было всё. Не стесняться, не думать, не бояться показаться смешной, неумелой, скучной. Во сне она становилась свободной.
Руки скользили по телу, оглаживая бока, живот, грудь. Тая выгнулась дугой, когда чьи-то пальцы коснулись соска, сжали, потянули — не больно, а так, что низ живота скрутило тугим узлом. Она закусила губу, чтобы не закричать, и почувствовала, как влажно стало между ног.
— Открой глаза, — прошептал голос, и она послушалась.
Лица не разглядела — только тени, смутные очертания, темноту, из которой на неё смотрели глаза. Какие? В темноте все глаза одинаковы. Но они смотрели так, будто видели её насквозь, будто знали все тайны, все желания, которые она прятала даже от себя.
— Ты хотела, — сказал голос, и в нём послышалась усмешка. — Чтобы тебя захотели по-настоящему.
Тая не ответила. Вместо этого она потянулась к нему сама — первый раз за долгое время сама. Руки нащупали плечи — широкие, твёрдые, кожа горячая. Она провела ладонями по груди, вниз, к животу, чувствуя, как мышцы напрягаются под пальцами. Голос выдохнул что-то неразборчивое, и этот выдох ударил ей в губы, и она втянула его в себя, как тот первый запах сандала.
Он поцеловал её. Не спрашивая, не дожидаясь — просто накрыл её рот своим, и Тая открылась, позволяя языку войти, скользнуть по нёбу, по зубам. Поцелуй тянулся долго, как медовый сироп, и от него кружилась голова, и терялось время, и не существовало ничего, кроме этого — губ, языка, дыхания, чужого, но такого нужного.
Он навис сверху, накрывая своим телом, и Тая раздвинула ноги, не дожидаясь, пока попросят. Ей стало всё равно, кто он, откуда, как оказался в её постели. Это сон. Во сне можно.
Она подалась навстречу, и мир на секунду замер, а потом они встретились — не резко, не грубо, а так, будто тела знали друг друга раньше, чем проснулась память. Тая выгнулась, чувствуя, как он заполняет её — медленно, до самого конца, — и внутри всё сжалось, обхватило, не хотело отпускать. Он замер, давая привыкнуть, и эта секунда растянулась в вечность. Потом начал двигаться — плавно, размеренно, как прилив и отлив. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев, вцепившихся ему в спину, наверное, слишком сильно, но он не жаловался.
Тая закрыла глаза, потому что смотреть необязательно. Важно чувствовать. Его дыхание у виска — горячее, сбитое. Ладонь, скользнувшая по бедру, приподнявшая ногу выше, чтобы войти глубже. Пот на его коже — солёный, живой. И запах — сандал, смешанный с чем-то ещё, с самим ним, таким близким, что казалось, они стали одним целым.
