Затем выпрямился и, пропустив несколько ударов сердца, гордо поднял голову.
- Благодарение Господу! - сказал он. - Я умру, как солдат.
Мойлеф заскулил сильнее, когда хозяин вместе с солдатами стал спускаться вниз. И, торопливо скользя по весенней грязи короткими лапами, мопс неуклюже скатился по ступеням, и оказался на дне рва.
- Встаньте у стены, Конде! - бросил Савари герцогу. - Вам огласят приговор.
Герцог спокойно прошел к каменной стене и встал, в упор глядя на Савари и стоявших поодаль солдат с ружьями.
Юлен развернул свернутый в трубочку лист. Стоявший рядом солдат осветил фонарем бумагу, и Юлен стал читать:
- Суд единодушно признает Луи Конде, бывшего герцога Энгиенского, виновным в участии в интервенции против Республики, в получении денежного содержания от Англии, в составлении заговора против первого консула, а также против безопасности государства, и посему приговаривает его к смертной казни. Вынесено в Венсене 21 марта 1804 года в 2 часа 45 минут пополуночи. Настоящий приговор надлежит прочесть осужденному, после чего привести в исполнение немедленно.
Герцог выслушал приговор спокойно, только побледнел.
- Мне нужен священник, - твердо сказал он.
- Священника здесь нет, - бросил Савари.
- Что же... Бог милосерднее первого консула, - ответил герцог. - Чтобы увидеться с ним, не надо писать прошений о помиловании.
В этот момент Мойлеф залаял и, повернув голову, герцог увидел своего маленького верного друга.
- Мойлеф! - воскликнул он. - Зачем ты здесь? Уходи.
Вместо этого мопс бросился к хозяину и прижался к его ногам, дрожа всем телом.
- Черт! - рявкнул Савари. - Что за балаган! Уберите эту шавку, а то мне и ее придется пристрелить.
- Убийство принца де Конде вам может быть и простят, генерал, - спокойно ответил Луи Антуан. - А вот убийство пса вряд ли.
Нагнувшись, он подхватил мопса на руки и протянул его Юлену:
- Я вижу, вы хороший человек. Его зовут Мойлеф, позаботьтесь о нем. Это мое последнее желание.
- Хорошо, - ответил Юлен, шагнув к герцогу и взяв собачку на руки.
Мойлеф притих и даже не пытался вырваться.
Один из солдат подошел к герцогу, протягивая черную повязку.
- Завяжите глаза, - сказал Юлен. - Так вам будет легче...
- Благодарю, - отозвался герцог. - Это лишнее. Де Конде умеют умирать.
- Солдаты, готовьсь! - энергично скомандовал Савари.
Среди солдат, выстроившихся в одну линию, произошло замешательство.
- Гражданин генерал! - подал голос один из них, - здесь темно очень, осужденного почти не видно.
- Дьявол! - выругался Савари. - Дайте сюда фонарь!
Солдат протянул фонарь, и Савари взял его в руки, раздумывая...
- Если привязать к нему ремень и повесить на шею осужденного... - предложил солдат.
- Давайте, я сам подержу, - предложил герцог Энгиенский.
- Что? - переспросил Савари.
- Я могу подержать фонарь сам. Не беспокойтесь, руки у меня не дрожат.
- Ладно! - бросил Савари. - Держите!
Он протянул фонарь герцогу.
С неба продолжал литься мартовский дождь, и вода текла по лицу герцога. Он уже почти насквозь промок и, держа фонарь слева, у сердца, почувствовал, каким тот был горячим...
- Целься в свет! - снова скомандовал Савари. - Огонь!
Раздался ружейный залп, показавшийся Мойлефу оглушительным. А через мгновение, он увидел, как хозяин упал.
Несмотря на ночное время, в салоне мадам Лаваль царило оживление. Сама виконтесса де Лаваль была любительницей богемной жизни. Бывало, что гости засиживались у нее до самого утра. Время за игрой в карты, музицированием или светскими беседами протекало незаметно.
Шурша длинным подолом серебристого платья, мадам Лаваль подошла к окну и зябко повела красивым обнаженным плечом, задергивая штору.
- Дождь усилился, - проговорила она. - Какая сырая весна в этом году... Не правда ли, господин Талейран?
Человек, к которому она обращалась, сидел у дальней стены за карточным столом.
- Да, пожалуй... - отозвался Шарль Морис Талейран, продолжая тем временем внимательно следить за игрой. Холеная рука аккуратно держала карты, на безымянном пальце сверкал перстень с большим красным камнем. Рядом стояла трость, прислоненная к игральному столику. Еще в детстве, доверенный заботам кормилицы, Талейран получил серьезную травму ноги. Хромота осталась на всю жизнь. Да и сейчас от длительного сидения и сырой погоды коленный сустав начинал понемногу неметь. Талейран вытянул вперед хромую правую ногу, демонстрируя белый шелковый чулок и туфлю с изящной пряжкой. С началом нового, девятнадцатого века многие мужчины перестали уже носить и парики, и чулки. Но Талейран предпочитал выглядеть по-прежнему галантно и старомодно.
- Ваш ход, господин Талейран, - проговорил его соперник по игре.
Талейран кивнул, глядя на карты.
Находившиеся в углу залы большие напольные часы пробили три раза. Талейран небрежно вынул из кармана жилета свои часы, как будто сверяя время.
- В этот момент последний из Конде перестал существовать, - негромко проговорил он.
- Что вы сказали? - переспросила мадам Лаваль.
- Ах, это вездесущее женское любопытство, - ответил Талейран. - Я сказал, что весна в этом году действительно очень дождливая...
И галантно улыбнувшись хозяйке салона, бросил на стол свою карту.
Игра продолжилась...
Первый консул Французской республики с утра был не в духе. Недавно произошла крупная ссора с супругой Жозефиной. Женщина умоляла Наполеона помиловать молодого герцога.
- Очередная женская истерика! - бросил Бонапарт, оттолкнув супругу так, что она чуть не упала.
- Но... послушай! - воскликнула женщина, становясь перед ним на колени. - Прояви милосердие! Я чувствую, что Энгиенский ни в чем не виноват.
- Чувствуешь... - усмехнулся первый консул. - А я предпочитаю не чувства, а доказательства и факты.
И оттолкнув руку цепляющейся за него Жозефины, он решительно вышел из комнаты.
Все это было три дня назад. На следующий день герцог уже был расстрелян. А сейчас в кабинете первого консула перед ним стоял председатель Венсенской военной комиссии Юлен. Министр иностранных дел Шарль Морис Талейран сидел в кресле у окна, опираясь правой рукой на костяной набалдашник трости. Из-за больной ноги ему было позволено сидеть в присутствии первого консула. Да и вообще, было позволено многое...
- Ну... - нетерпеливо бросил Бонапарт, пристально глядя на Юлена и скрестив руки на груди. - Как все прошло?
- Герцог встретил смерть бесстрашно и достойно, - проговорил Юлен. - После расстрела солдатам разрешили забрать его личные вещи, но никто ничего не взял.
Наполеон встал и прошелся по кабинету.
- Похоронили его там же? - спросил он.
- Да, во рву у стен шато, - коротко ответил генерал. - Яма была выкопана заранее.
- Как видите, первый консул, ваш приказ полностью выполнен, - с легкой улыбкой проговорил Талейран. И в его лице появилось что-то лисье.
Юлен молчал, обдумывая, как сказать о следующей вещи, умолчать о которой ему не позволяла совесть.
- Что ж, хорошо! - Наполеон снова сел за стол, принимая прежнюю позу и выражение лица - скрещенные на груди руки, брови, сведенные к переносице. - У вас все, Юлен?
- Нет, - генерал покачал головой. - Есть еще одно...
- Ну, что там? - с легким раздражением в голосе бросил Бонапарт.
- Вот, - Юлен засунул руку во внутренний карман и вытащил, сложенный вчетверо листок бумаги. - Я обязан вам это передать. Письмо от герцога Энгиенского.
- Посмертное завещание? - подал голос Талейран.
- Ваша шутка неуместна, - отозвался Юлен. - Герцог написал его сразу после суда, рассчитывая, что письмо попадет к первому консулу. Савари должен был передать его вам сразу же, но произошла задержка. И письмо хотели отправить только сегодня утром через посыльного. Но я посчитал, что надежнее будет, если я передам его лично.
- Почему же это не сделал сам Савари? - спросил Наполеон.
- Я не знаю, - пожал плечами Юлен.
- Хорошо, давайте сюда! - нетерпеливо бросил Бонапарт, протягивая руку.
Он развернул лист бумаги и пробежал глазами по первым строкам:
- Герцог просит сохранить ему жизнь.
- В его положении это было так естественно, - развел руками Талейран.
- Перестаньте, - нахмурил брови Бонапарт. - Вы же знаете, что он не струсил.
- О чем же он пишет еще? - поинтересовался Талейран.
Наполеон начал читать письмо вслух:
"Я считаю династию Бурбонов конченой. Я глубоко убежден в этом. На Францию я смотрю только как на свою родину и люблю ее со всем пылом самого искреннего патриота. Чувства, которые меня воодушевляют - те же, что чувства всякого французского гражданина. Я нисколько не помышляю завладеть короной, поскольку для прежней династии она утрачена навсегда. Я прошу лишь об одном - разрешения посвятить родине мою жизнь и мои силы. Я готов занять любую должность при французской армии, быть храбрым и верным солдатом, безоговорочно повинующимся приказаниям власти, в чьих бы руках она ни находилась. Я клянусь, что если мне будет сохранена жизнь, то я, соблюдая непоколебимую верность, посвящу себя защите Франции от ее врагов"
Наполеон дочитал последние слова письма.
- Если бы я прочитал это раньше, я бы его простил, - проговорил он, опершись рукой на стол и окинув взглядом присутствующих.
- Дьявол! - внезапно вскипел Бонапарт. - Почему вы не передали мне письмо раньше! Я отменил бы казнь.
- Но... интересы страны, - пробормотал Талейран, как-то съежившись под гневным взглядом первого консула. - Государственные интересы...
Он испуганно приподнялся из кресла, опираясь на трость.
- Это вы виноваты, Талейран! - продолжал разъяряться Наполеон. - Кто меня побуждал к наказанию этого человека, этого несчастного герцога Энгиенского? Кто мне раскрыл тайну его местонахождения?
- Прошу вас, успокойтесь... - как-то прохрипел Талейран. - Энгиенский был опасен уже тем, что являлся принцем и претендентом на престол.
- Он не стал бы его занимать, - подал голос Юлен. - Он написал об этом в письме, дал слово чести...
- Ах, что значит это слово! - сморщился Талейран.
- Для вас - ничего, для герцога - все.
- Вы вор, мерзавец, бесчестный человек! - кричал Наполеон, корсиканский темперамент которого разыгрался в полной мере. - Вы не верите ни в Бога, ни в дьявола. Всех обманываете, всех предаете! Для вас нет ничего святого, вы бы продали родного отца! Почему я вас еще не повесил на решетке Тюильри? Но для этого есть еще достаточно времени! Вы - дерьмо! Дерьмо в шелковых чулках!
Остаток дня первый консул был мрачен и задумчив. Первым его кабинет покинул испуганный Талейран, затем - Юлен. А когда, спустя какое-то время, личный секретарь Бонапарта, Франсуа де Меневаль робко постучал в дверь кабинета, то услышал:
- Катитесь все к чертям! Оставьте меня в покое!
Однако, на следующий день Наполеону все-таки пришлось принять секретаря. А заодно и Талейрана, который уже несколько отошел от пережитого накануне испуга.
- Ну, что там у вас, Меневаль? - раздраженно бросил Бонапарт, подняв глаза на вошедшего молодого человека. Талейрана он не удостоил даже взглядом, хотя тот и склонился в низком подобострастном поклоне.
- Боюсь, новости не очень хорошие... - нерешительно начал Меневаль, протягивая первому консулу какие-то бумаги.
- Что там еще? - бросил Бонапарт. - Давайте сюда!
- Австрия прислала ноту протеста, в связи с казнью Энгиенского, - быстро проговорил секретарь. - Кроме того, свой протест выразила и Россия. Александр I собирается отзывать из Франции российских дипломатов, при дворе в Петербурге объявлен недельный траур. Александр I знал герцога лично и поддерживал с ним дружественные отношения.
- Отзывают дипломатов? - резко переспросил Бонапарт и прошелся по кабинету. - Что ж, тем хуже для Александра и России.
- Ну а вы? - Бонапарт остановился перед Талейраном и смерил его взглядом. - Что мне скажете вы, как министр иностранных дел?
Талейран еще раз склонился в низком поклоне, что было нелегко. Сегодня, в пасмурную погоду, хромая нога болела особенно сильно.
- Вопросы с Россией мы постараемся уладить, - ответил он, улыбнувшись. - Но боюсь, что с нашей стороны придется искать замену нашему послу в Риме. Господин де Шатобриан подал в отставку. Впрочем, незаменимых людей нет и...
- Шатобриан, - перебил его Бонапарт. - И как он объясняет это?
- Вот, прочтите, - Талейран протянул первому консулу лист бумаги. - Но я думаю, не стоит обращать на это особое внимание.
- Убивать без суда и следствия особ древнейшей королевской крови - бесчестно.- Наполеон вслух прочитал слова Шатобриана и нахмурил брови. - Всегда полагал, что он скрытый монархист. Хотя не без таланта и дипломатических способностей.
- Не беспокойтесь, - ободряюще улыбнулся Талейран. - Господину Шатобриану найдется достойная замена. А вопрос с Россией мы уладим...
- Но Австрия...
- Вы покорите Австрию.
В кабинете возникла напряженная пауза. Скромно молчавший все это время Меневаль кашлянул, и первый консул, как будто очнувшись, посмотрел в хитро прищуренные глаза Талейрана.
- И всё-таки я боюсь... - тихо сказал он. - Эта казнь... Мы поспешили. Возможные последствия...
- Эта казнь была нужна для вашей личной безопасности, - Талейран сделал многозначительную паузу. - И для благополучия всего французского народа. Ведь это так?
В кабинете опять повисла тишина... Было слышно, как беспокойно жужжит и бьется о стекло крупная муха.
Наполеон еще раз прошелся по кабинету, заложив руки за спину.
- Да, - бросил он. - Я приказал арестовать и судить герцога Энгиенского потому, что это отвечало безопасности, интересам и чести французского народа.
- Вот и прекрасно, - ответил Талейран. - Вы поступили единственно правильно и политически разумно. А эти страны - Австрия, Россия... вся Европа - они еще увидят величие Франции и ваше лично. - И Талейран снова прогнулся в нижайшем поклоне.
Но Наполеон, не глядя на министра иностранных дел, отошел к окну. Отодвинув штору, он мрачно посмотрел вдаль, на низко нависшие свинцовые облака.
- Дай-то Бог, Талейран, - ответил он. - Но в любом случае, дело сделано.
- Ну, Мойлеф, пойдем, уже совсем стемнело, - женщина средних лет в длинной шерстяной шали, накинутой на плечи, нагнулась и погладила маленькую собачку светло-кофейного окраса. Собачка лежала неподвижно, вытянув передние лапы и подобрав под себя задние. Маленькие плюшевые уши слегка дрогнули, но мопс даже не шелохнулся, делая вид, что не слышит.
Вздохнув, Жанна Арель наклонилась и подхватила собачку на руки.
- Ну что с тобой делать, - проговорила она. - Сам ведь не пойдешь, так и будешь лежать здесь всю ночь.
С собачкой на руках она направилась к земляным ступеням и стала подниматься по ним. Мойлеф выразил свой протест тихим ворчанием, но все-таки позволил женщине унести себя. Он знал, что это ненадолго. Только на одну ночь. А с раннего утра он опять прибежит сюда, чтобы неуклюже скатиться по ступеням на дно рва и уже привычно лечь на то самое место, где он последний раз видел своего любимого хозяина. Там, где его зарыли. На его могилу...
Теперь, спустя два месяца после гибели герцога, комендант Венсенской крепости, Арель, установил на этом месте большой плоский камень. И Мойлеф лежал там каждый день, прижавшись к камню мордой. Раньше была просто черная земля, небольшой холмик...
- Благодарение Господу! - сказал он. - Я умру, как солдат.
Мойлеф заскулил сильнее, когда хозяин вместе с солдатами стал спускаться вниз. И, торопливо скользя по весенней грязи короткими лапами, мопс неуклюже скатился по ступеням, и оказался на дне рва.
- Встаньте у стены, Конде! - бросил Савари герцогу. - Вам огласят приговор.
Герцог спокойно прошел к каменной стене и встал, в упор глядя на Савари и стоявших поодаль солдат с ружьями.
Юлен развернул свернутый в трубочку лист. Стоявший рядом солдат осветил фонарем бумагу, и Юлен стал читать:
- Суд единодушно признает Луи Конде, бывшего герцога Энгиенского, виновным в участии в интервенции против Республики, в получении денежного содержания от Англии, в составлении заговора против первого консула, а также против безопасности государства, и посему приговаривает его к смертной казни. Вынесено в Венсене 21 марта 1804 года в 2 часа 45 минут пополуночи. Настоящий приговор надлежит прочесть осужденному, после чего привести в исполнение немедленно.
Герцог выслушал приговор спокойно, только побледнел.
- Мне нужен священник, - твердо сказал он.
- Священника здесь нет, - бросил Савари.
- Что же... Бог милосерднее первого консула, - ответил герцог. - Чтобы увидеться с ним, не надо писать прошений о помиловании.
В этот момент Мойлеф залаял и, повернув голову, герцог увидел своего маленького верного друга.
- Мойлеф! - воскликнул он. - Зачем ты здесь? Уходи.
Вместо этого мопс бросился к хозяину и прижался к его ногам, дрожа всем телом.
- Черт! - рявкнул Савари. - Что за балаган! Уберите эту шавку, а то мне и ее придется пристрелить.
- Убийство принца де Конде вам может быть и простят, генерал, - спокойно ответил Луи Антуан. - А вот убийство пса вряд ли.
Нагнувшись, он подхватил мопса на руки и протянул его Юлену:
- Я вижу, вы хороший человек. Его зовут Мойлеф, позаботьтесь о нем. Это мое последнее желание.
- Хорошо, - ответил Юлен, шагнув к герцогу и взяв собачку на руки.
Мойлеф притих и даже не пытался вырваться.
Один из солдат подошел к герцогу, протягивая черную повязку.
- Завяжите глаза, - сказал Юлен. - Так вам будет легче...
- Благодарю, - отозвался герцог. - Это лишнее. Де Конде умеют умирать.
- Солдаты, готовьсь! - энергично скомандовал Савари.
Среди солдат, выстроившихся в одну линию, произошло замешательство.
- Гражданин генерал! - подал голос один из них, - здесь темно очень, осужденного почти не видно.
- Дьявол! - выругался Савари. - Дайте сюда фонарь!
Солдат протянул фонарь, и Савари взял его в руки, раздумывая...
- Если привязать к нему ремень и повесить на шею осужденного... - предложил солдат.
- Давайте, я сам подержу, - предложил герцог Энгиенский.
- Что? - переспросил Савари.
- Я могу подержать фонарь сам. Не беспокойтесь, руки у меня не дрожат.
- Ладно! - бросил Савари. - Держите!
Он протянул фонарь герцогу.
С неба продолжал литься мартовский дождь, и вода текла по лицу герцога. Он уже почти насквозь промок и, держа фонарь слева, у сердца, почувствовал, каким тот был горячим...
- Целься в свет! - снова скомандовал Савари. - Огонь!
Раздался ружейный залп, показавшийся Мойлефу оглушительным. А через мгновение, он увидел, как хозяин упал.
Глава 7
Несмотря на ночное время, в салоне мадам Лаваль царило оживление. Сама виконтесса де Лаваль была любительницей богемной жизни. Бывало, что гости засиживались у нее до самого утра. Время за игрой в карты, музицированием или светскими беседами протекало незаметно.
Шурша длинным подолом серебристого платья, мадам Лаваль подошла к окну и зябко повела красивым обнаженным плечом, задергивая штору.
- Дождь усилился, - проговорила она. - Какая сырая весна в этом году... Не правда ли, господин Талейран?
Человек, к которому она обращалась, сидел у дальней стены за карточным столом.
- Да, пожалуй... - отозвался Шарль Морис Талейран, продолжая тем временем внимательно следить за игрой. Холеная рука аккуратно держала карты, на безымянном пальце сверкал перстень с большим красным камнем. Рядом стояла трость, прислоненная к игральному столику. Еще в детстве, доверенный заботам кормилицы, Талейран получил серьезную травму ноги. Хромота осталась на всю жизнь. Да и сейчас от длительного сидения и сырой погоды коленный сустав начинал понемногу неметь. Талейран вытянул вперед хромую правую ногу, демонстрируя белый шелковый чулок и туфлю с изящной пряжкой. С началом нового, девятнадцатого века многие мужчины перестали уже носить и парики, и чулки. Но Талейран предпочитал выглядеть по-прежнему галантно и старомодно.
- Ваш ход, господин Талейран, - проговорил его соперник по игре.
Талейран кивнул, глядя на карты.
Находившиеся в углу залы большие напольные часы пробили три раза. Талейран небрежно вынул из кармана жилета свои часы, как будто сверяя время.
- В этот момент последний из Конде перестал существовать, - негромко проговорил он.
- Что вы сказали? - переспросила мадам Лаваль.
- Ах, это вездесущее женское любопытство, - ответил Талейран. - Я сказал, что весна в этом году действительно очень дождливая...
И галантно улыбнувшись хозяйке салона, бросил на стол свою карту.
Игра продолжилась...
***
Первый консул Французской республики с утра был не в духе. Недавно произошла крупная ссора с супругой Жозефиной. Женщина умоляла Наполеона помиловать молодого герцога.
- Очередная женская истерика! - бросил Бонапарт, оттолкнув супругу так, что она чуть не упала.
- Но... послушай! - воскликнула женщина, становясь перед ним на колени. - Прояви милосердие! Я чувствую, что Энгиенский ни в чем не виноват.
- Чувствуешь... - усмехнулся первый консул. - А я предпочитаю не чувства, а доказательства и факты.
И оттолкнув руку цепляющейся за него Жозефины, он решительно вышел из комнаты.
Все это было три дня назад. На следующий день герцог уже был расстрелян. А сейчас в кабинете первого консула перед ним стоял председатель Венсенской военной комиссии Юлен. Министр иностранных дел Шарль Морис Талейран сидел в кресле у окна, опираясь правой рукой на костяной набалдашник трости. Из-за больной ноги ему было позволено сидеть в присутствии первого консула. Да и вообще, было позволено многое...
- Ну... - нетерпеливо бросил Бонапарт, пристально глядя на Юлена и скрестив руки на груди. - Как все прошло?
- Герцог встретил смерть бесстрашно и достойно, - проговорил Юлен. - После расстрела солдатам разрешили забрать его личные вещи, но никто ничего не взял.
Наполеон встал и прошелся по кабинету.
- Похоронили его там же? - спросил он.
- Да, во рву у стен шато, - коротко ответил генерал. - Яма была выкопана заранее.
- Как видите, первый консул, ваш приказ полностью выполнен, - с легкой улыбкой проговорил Талейран. И в его лице появилось что-то лисье.
Юлен молчал, обдумывая, как сказать о следующей вещи, умолчать о которой ему не позволяла совесть.
- Что ж, хорошо! - Наполеон снова сел за стол, принимая прежнюю позу и выражение лица - скрещенные на груди руки, брови, сведенные к переносице. - У вас все, Юлен?
- Нет, - генерал покачал головой. - Есть еще одно...
- Ну, что там? - с легким раздражением в голосе бросил Бонапарт.
- Вот, - Юлен засунул руку во внутренний карман и вытащил, сложенный вчетверо листок бумаги. - Я обязан вам это передать. Письмо от герцога Энгиенского.
- Посмертное завещание? - подал голос Талейран.
- Ваша шутка неуместна, - отозвался Юлен. - Герцог написал его сразу после суда, рассчитывая, что письмо попадет к первому консулу. Савари должен был передать его вам сразу же, но произошла задержка. И письмо хотели отправить только сегодня утром через посыльного. Но я посчитал, что надежнее будет, если я передам его лично.
- Почему же это не сделал сам Савари? - спросил Наполеон.
- Я не знаю, - пожал плечами Юлен.
- Хорошо, давайте сюда! - нетерпеливо бросил Бонапарт, протягивая руку.
Он развернул лист бумаги и пробежал глазами по первым строкам:
- Герцог просит сохранить ему жизнь.
- В его положении это было так естественно, - развел руками Талейран.
- Перестаньте, - нахмурил брови Бонапарт. - Вы же знаете, что он не струсил.
- О чем же он пишет еще? - поинтересовался Талейран.
Наполеон начал читать письмо вслух:
"Я считаю династию Бурбонов конченой. Я глубоко убежден в этом. На Францию я смотрю только как на свою родину и люблю ее со всем пылом самого искреннего патриота. Чувства, которые меня воодушевляют - те же, что чувства всякого французского гражданина. Я нисколько не помышляю завладеть короной, поскольку для прежней династии она утрачена навсегда. Я прошу лишь об одном - разрешения посвятить родине мою жизнь и мои силы. Я готов занять любую должность при французской армии, быть храбрым и верным солдатом, безоговорочно повинующимся приказаниям власти, в чьих бы руках она ни находилась. Я клянусь, что если мне будет сохранена жизнь, то я, соблюдая непоколебимую верность, посвящу себя защите Франции от ее врагов"
Наполеон дочитал последние слова письма.
- Если бы я прочитал это раньше, я бы его простил, - проговорил он, опершись рукой на стол и окинув взглядом присутствующих.
- Дьявол! - внезапно вскипел Бонапарт. - Почему вы не передали мне письмо раньше! Я отменил бы казнь.
- Но... интересы страны, - пробормотал Талейран, как-то съежившись под гневным взглядом первого консула. - Государственные интересы...
Он испуганно приподнялся из кресла, опираясь на трость.
- Это вы виноваты, Талейран! - продолжал разъяряться Наполеон. - Кто меня побуждал к наказанию этого человека, этого несчастного герцога Энгиенского? Кто мне раскрыл тайну его местонахождения?
- Прошу вас, успокойтесь... - как-то прохрипел Талейран. - Энгиенский был опасен уже тем, что являлся принцем и претендентом на престол.
- Он не стал бы его занимать, - подал голос Юлен. - Он написал об этом в письме, дал слово чести...
- Ах, что значит это слово! - сморщился Талейран.
- Для вас - ничего, для герцога - все.
- Вы вор, мерзавец, бесчестный человек! - кричал Наполеон, корсиканский темперамент которого разыгрался в полной мере. - Вы не верите ни в Бога, ни в дьявола. Всех обманываете, всех предаете! Для вас нет ничего святого, вы бы продали родного отца! Почему я вас еще не повесил на решетке Тюильри? Но для этого есть еще достаточно времени! Вы - дерьмо! Дерьмо в шелковых чулках!
Глава 8
Остаток дня первый консул был мрачен и задумчив. Первым его кабинет покинул испуганный Талейран, затем - Юлен. А когда, спустя какое-то время, личный секретарь Бонапарта, Франсуа де Меневаль робко постучал в дверь кабинета, то услышал:
- Катитесь все к чертям! Оставьте меня в покое!
Однако, на следующий день Наполеону все-таки пришлось принять секретаря. А заодно и Талейрана, который уже несколько отошел от пережитого накануне испуга.
- Ну, что там у вас, Меневаль? - раздраженно бросил Бонапарт, подняв глаза на вошедшего молодого человека. Талейрана он не удостоил даже взглядом, хотя тот и склонился в низком подобострастном поклоне.
- Боюсь, новости не очень хорошие... - нерешительно начал Меневаль, протягивая первому консулу какие-то бумаги.
- Что там еще? - бросил Бонапарт. - Давайте сюда!
- Австрия прислала ноту протеста, в связи с казнью Энгиенского, - быстро проговорил секретарь. - Кроме того, свой протест выразила и Россия. Александр I собирается отзывать из Франции российских дипломатов, при дворе в Петербурге объявлен недельный траур. Александр I знал герцога лично и поддерживал с ним дружественные отношения.
- Отзывают дипломатов? - резко переспросил Бонапарт и прошелся по кабинету. - Что ж, тем хуже для Александра и России.
- Ну а вы? - Бонапарт остановился перед Талейраном и смерил его взглядом. - Что мне скажете вы, как министр иностранных дел?
Талейран еще раз склонился в низком поклоне, что было нелегко. Сегодня, в пасмурную погоду, хромая нога болела особенно сильно.
- Вопросы с Россией мы постараемся уладить, - ответил он, улыбнувшись. - Но боюсь, что с нашей стороны придется искать замену нашему послу в Риме. Господин де Шатобриан подал в отставку. Впрочем, незаменимых людей нет и...
- Шатобриан, - перебил его Бонапарт. - И как он объясняет это?
- Вот, прочтите, - Талейран протянул первому консулу лист бумаги. - Но я думаю, не стоит обращать на это особое внимание.
- Убивать без суда и следствия особ древнейшей королевской крови - бесчестно.- Наполеон вслух прочитал слова Шатобриана и нахмурил брови. - Всегда полагал, что он скрытый монархист. Хотя не без таланта и дипломатических способностей.
- Не беспокойтесь, - ободряюще улыбнулся Талейран. - Господину Шатобриану найдется достойная замена. А вопрос с Россией мы уладим...
- Но Австрия...
- Вы покорите Австрию.
В кабинете возникла напряженная пауза. Скромно молчавший все это время Меневаль кашлянул, и первый консул, как будто очнувшись, посмотрел в хитро прищуренные глаза Талейрана.
- И всё-таки я боюсь... - тихо сказал он. - Эта казнь... Мы поспешили. Возможные последствия...
- Эта казнь была нужна для вашей личной безопасности, - Талейран сделал многозначительную паузу. - И для благополучия всего французского народа. Ведь это так?
В кабинете опять повисла тишина... Было слышно, как беспокойно жужжит и бьется о стекло крупная муха.
Наполеон еще раз прошелся по кабинету, заложив руки за спину.
- Да, - бросил он. - Я приказал арестовать и судить герцога Энгиенского потому, что это отвечало безопасности, интересам и чести французского народа.
- Вот и прекрасно, - ответил Талейран. - Вы поступили единственно правильно и политически разумно. А эти страны - Австрия, Россия... вся Европа - они еще увидят величие Франции и ваше лично. - И Талейран снова прогнулся в нижайшем поклоне.
Но Наполеон, не глядя на министра иностранных дел, отошел к окну. Отодвинув штору, он мрачно посмотрел вдаль, на низко нависшие свинцовые облака.
- Дай-то Бог, Талейран, - ответил он. - Но в любом случае, дело сделано.
***
- Ну, Мойлеф, пойдем, уже совсем стемнело, - женщина средних лет в длинной шерстяной шали, накинутой на плечи, нагнулась и погладила маленькую собачку светло-кофейного окраса. Собачка лежала неподвижно, вытянув передние лапы и подобрав под себя задние. Маленькие плюшевые уши слегка дрогнули, но мопс даже не шелохнулся, делая вид, что не слышит.
Вздохнув, Жанна Арель наклонилась и подхватила собачку на руки.
- Ну что с тобой делать, - проговорила она. - Сам ведь не пойдешь, так и будешь лежать здесь всю ночь.
С собачкой на руках она направилась к земляным ступеням и стала подниматься по ним. Мойлеф выразил свой протест тихим ворчанием, но все-таки позволил женщине унести себя. Он знал, что это ненадолго. Только на одну ночь. А с раннего утра он опять прибежит сюда, чтобы неуклюже скатиться по ступеням на дно рва и уже привычно лечь на то самое место, где он последний раз видел своего любимого хозяина. Там, где его зарыли. На его могилу...
Теперь, спустя два месяца после гибели герцога, комендант Венсенской крепости, Арель, установил на этом месте большой плоский камень. И Мойлеф лежал там каждый день, прижавшись к камню мордой. Раньше была просто черная земля, небольшой холмик...
