Один в постели.
В квартире.
В мире, показавшемся пустым..
Боль от потери была такой пронзительной, что сев на кровати, Бэй обхватил руками голову и застонал.
Открыв глаза в следующий раз, он уставился на стену перед собой, увешенную брелками, где между разноцветными пятнами сувениров горело написанное красной губной помадой слово: «ТВАН».
Как кровоточащая рана, разрывающая привычное бытие, перекрывая даже зов дорог.
Что с ним происходит? Зачем ему эти рваные чувства. Рваное сердце? За что?!
Когда после долгого и холодного душа Кобейн посмотрел на себя в зеркало, то увидел в нем не человека после самой страстной ночи в жизни, а его тень. Как если бы Бэя выжали и лишили всего содержимого. Как после фестиваля – корка от апельсина. На этот раз даже она была помятой. Потемнели глаза, наметились резкие линии скул, казались обветренными потрескавшиеся губы. Даже загорелая кожа выглядела серой.
Не считая пары затяжек марихуаны и единственной таблетки экстази на выпускном Кайта, Кобейн никогда не принимал наркотики или галлюциногенные вещества, потому что слишком дорожил собственным здоровьем и ясностью ума. Но сейчас он был уверен, что глубокое опустошение сродни ломке наркомана после того, как желанная доза выработала себя, оставляя на растерзание бесцветной реальностью и болью.
Разве его влечение к Тайне не болезнь? Не наркотическая зависимость?
Бэй заставил себя одеться и поехал к единственному человеку, которого хотел видеть.
Зося жила недалеко от Зандворта, в небольшой деревне или в городке. В Голландии с этими определениями было трудно. Гаага, например, никогда не получала статуса города, да и вся страна напоминала огромный парк из миниатюрных строений – сплошной Мадуродам*. А в полосе перед дюнами все населенные пункты давно переплелись между собой, слепились, разделенные лишь табличками с названиями.
(* Мадуродам – парк Миниатюрные Нидерланды, расположенный рядом с Гаагой).
Двухэтажный десятиквартирный комплекс стоял в стороне от дороги, рядом с небольшим искусственным водоемом, на который выходили балконы или сады всех квартир, спроектированные так, чтобы в них было удобно жить в инвалидных колясках. Подобные дома привлекали пенсионеров и пожилых людей, задумавшихся о грядущих проблемах, связанных с возрастом.
Ключ был у Бэя с собой, и он позвонил Зосе на телефон, когда заходил в подъезд. Спохватившись, что даже не узнал, дома ли она. Но бабуля сразу же ответила на звонок.
– Я на пороге. Примешь внука?
– Я на террасе. Проходи.
Зося сидела в коляске у кромки воды и кормила лебедей, пребывая в образе старой и немощной, но наслаждающейся жизнью в соответствии с оставшимся энтузиазмом. Утро было прохладное, серое, околодождливое, располагающее к думам и самосозерцанию. Изредка Зося пользовалась коляской при гостях или если ей было лень ходить, заявляя, что таким образом тренируется для неизбежного немощного будущего и успокаивает нервы соседей, которые иначе бы утонули в зависти к чересчур подвижной старушке. Добрососедские отношения бабушка ценила. К тому же, в коляске можно было подъехать к кромке воды, чтобы кормить лебедей, вместо того, чтобы перетаскивать с места на место стулья.
По заверениям бабули, красивые птицы обладали прескверным характером, и с тех пор, как пару лет назад облюбовали маленький пруд, жестоко расправлялись со всякой крылатой конкуренцией. Забыв, что являются перелетным видом, они оставались в Голландии весь год, иногда выползая из пруда на близлежащие поля, чтобы покормиться. Но дурной нрав прощался лебедям за красоту, в чем Зося видела доказательство несправедливости и близорукости мира. Тем не менее, сама регулярно подкармливала белых нахалов, наслаждаясь грацией их движений.
Бэй подошел к бабушке, быстро поцеловал три раза в щеки (голландцы лидировали среди европейцев по числу обязательных поцелуев), и молча опустился на свободный стул. У Зоси везде стояло по паре стульев. Во всех местах, где она могла бы находиться в тот момент, когда к ней пожаловали гости. А гости к бабушке ходили часто и не только преклонного возраста, но и относительно молодые, подхваченные в ее обширный дружественный круг в разных обществах по времеубиванию: кафе, театрах, спортивной школе, где у Зоси нашлось много поклонников среди тренерского состава, тоже появлявшегося иногда на кофе в бабушкиной квартире.
Молча изучив лицо внука, бабуля проговорила:
– Ты же не откажешься сделать мне кофе. Как всегда черный, без сахара... Хотя сегодня у меня настроение шалить. Захвати из шкафа, сам знаешь из какого, коньяк. Подходящее утро для кофе с коньяком.
Конечно, это был рецепт первой помощи для гостя, но Зося никогда не отказывалась от веской причины выпить.
Горячий, терпкий кофе с резким ароматом и вкусом алкоголя обладал тонизирующим действием. И обезболивающим. К концу первой чашки Бэй почувствовал, что наконец способен дышать нормально, а не урывками, словно сломаны ребра.
Зося тоже заметила перемену во внуке и решила, что настал момент для начала разговора.
– Даже не знаю, радоваться мне тому, что я вижу, или нет.
Вместо ответа Бэй лишь наградил бабушку хмурым взглядом.
– Последний и, кстати, единственный раз, когда я видела такое же лицо и пустоту в глазах, был день, когда я смотрела на мать после похорон отца.
Бэй пытался осознать прозвучавшие слова.
– И что в этом может быть радостного?
Зося скорчила совсем нетипичную для пожилых людей гримасу.
– Ой, а можно я не буду разводить романтические сопли о величии чувств? Сам их себе навешаешь. Неси еще кофе и лей мне еще коньяка. – Приказ бабули не позволил внуку снова погрузиться в серое бездумье.
На середине второй чашки Зося снова открыла рот, и в ее взоре на внука появилось лукавство.
– Нет, ну я всегда была уверена, что это должно случиться именно с тобой. Хотя с годами ты заставил меня посомневаться в даре провидения. Стал слишком уж хорош, я начинала волноваться, что никто не сможет, оказавшись рядом, не потеряться или не потерять твое внимание. Даже чемпионку мира тебе случайно сосватала и считала, что не прогадала. Но... – последовала многозначительная пауза: – Это же не она? Не Карина?
Бэй устало потер глаза:
– Не она.
– А кто? – осторожно спросила Зося.
– А тван его знает кто! Даже имени не знаю!
Таким голосом, как у Бэя, должно было говорить отчаяние.
И он рассказал Зосе, опуская подробности и множество деталей, о фестивале, о том, как впервые у него снесло крышу, и к чему это привело. О долгом времени без встреч, и как Тайна напомнила о себе одним словом на салфетке. Как Бэй придумал, где ее искать, чтобы отделаться от ненужных чувств, и закончил тем, что оставил свой адрес. О том, что незнакомка появилась на пороге его квартиры вчера вечером, чтобы провести с ним всю ночь и исчезнуть, оставив его таким каким, каким он заявился к Зосе.
Одиноким на весь мир.
И испачкала помадой стену в его в доме.
Зося отреагировала неожиданно – рассмеялась. Громко.
– Значит, нахальная хищница, поймавшая моего внука в цепкие лапы, зовет тебя Тван? А кому мы теперь подарим задницу? Бэю? Бэйская задница – не звучит. – И залилась, закатилась в смехе, до красноты и до икоты, вызывая раздражение и злость у Кобейна.
– Любимая бабушка, ты проявляешь поистине глубокое сочувствие к любимому внуку, – прорычал он и понял, что впервые с момента пробуждения чувствует что-то иное, чем боль и опустошение. И испытал за это благодарность. И даже сам улыбнулся.
Когда закончился приступ смеха, Зося уменьшилась в размерах, сникла – устала. Все-таки три чашки кофе с коньяком в начале дня были серьезным испытанием для почти столетнего возраста.
– Бэй, – сказала бабушка, борясь с веками, пытавшимися слепиться вместе, и проигрывая сражение, – отвези меня в комнату. И отнеси все на кухню, пожалуйста. Оставь в раковине или на столешнице, неважно. Мне нужно немного подремать.
Когда Кобейн вез Зосю в коляске в комнату, у нее был виноватый вид. Бэй оставил бабулю напротив телевизора и положил рядом на столик пульт. А сам удалился, чтобы прибрать на террасе. Когда он направлялся к выходу, из кресла доносилось тихое похрапывание, но возмущенный голос остановил его на пороге:
– Ты же не собираешься уйти, не поцеловав меня? Со стариками никогда не знаешь, какой поцелуй будет последним.
Зося шутила, а ее слова отозвались в душе Кобейна совсем другим воспоминанием – о его последнем поцелуе в кончик носа спящей Тайны...
Бэй подошел к бабушке и склонился к мягкой щеке, когда Зося вцепилась в его руку, привязывая к себе настойчивым взглядом.
– Она не смогла забыть и не смогла не прийти. Значит, ей тоже плохо без тебя, мой мальчик. В этом твоя надежда. То, что ты описывал – это чувство на двоих.
– Я не знаю, бабушка, хочу ли я этого чувства. Слишком много. Слишком остро. Слишком.
– Оно не спрашивает, – напомнила Зося давнишний разговор. – И не оставляет выбора.
Бэй упрямо покачал головой,
– Выбор есть всегда. Что это за жизнь с рваным сердцем?
Не хотелось признаваться в этом самому себе, но слова Зоси зародили в душе Кобейна маленький росток надежды, что прошедшая ночь с Шенми не была расставанием. Что девушка не сможет исчезнуть навсегда.
Оставалось разобраться, чего хочет сам Бэй.
Покидая дом бабули, он понял, что не вернется в квартиру, хранившую слишком яркие следы и воспоминания о прошедшей ночи. Инстинкт самосохранения подсказывал, что не стоит оставаться наедине с самим собой. Так что день Кобейн провел с матерью, напугав ее своим истерзанным видом. Лилит Ван Дорн бросилась задавать вопросы, но, быстро поняв, что ничего от сына не добьется, перешла в режим ненавязчивого присутствия. К вечеру объявился Кун, не иначе как после звонка обеспокоенной родительницы, и утащил Бэя к себе домой, где снова собирались гости. На этот раз брат не позволил ему исчезнуть в гостевой комнате, отдав заботам своей девушки Джини, и Бэй был благодарен ему за это. Он разговаривал с людьми или слушал чужые разговоры, и погружение в малозначащую информацию немного отвлекало от настойчивых рассуждений.
Кобейн всегда дорожил своей свободой, заслуженным годами тренировок и самосовершенствования контролем над эмоциями, и как следствие – правом выбирать и претендовать на независимость. Но появилась сероглазая Тайна и исчезла в никуда, не оставив ни имени, ни намека, где ее искать, и его тело и разум отказывались подчиняться здравому смыслу. Что будет дальше?
Кто она такая, и почему их отношения не вписываются ни в какие принятые между людьми рамки? Как назвать чувство, возникшее между ними? Болезненная страсть?
С этим даже не стоит спорить.
Или то самое – на двоих, как утверждает Зося?
Не-е-е-ет. Как можно говорить о подобном чувстве к незнакомому человеку, с которым обменялся лишь парой слов?
Значит, у Кобейна был выбор.
Он верил в это. Хотя до сих пор Шенми выбирала, а он подчинялся ее выбору, как преданный пес.
Цепной пес... Преданный пес... Не очень-то лестно звучало для самолюбия Кобейна.
Шенми...
Имя не подходило сероглазой незнакомке.
Хотя какая она незнакомка?
Бэй знал о ней так много – нежность ее кожи, дурманящий запах, какие ласки заставляют Шенми глубоко дышать, или, наоборот, затаить дыхание, какие сводят с ума, и от каких он сходит с ума вместе с ней... Она боялась щекотки, если осторожно провести по стопе ног, мягкой, как у ребенка. У нее был легкий смех, и она немного рычала букву «р», как сытая львица, и заснула у него на груди довольной кошкой.
Но у Бэя не было имени.
Тайна. Его Тайна и Сумасшествие.
Он так много о ней не знал!
Шенми пришла на фестиваль с одной целью (не хотелось даже гадать о причинах). И выбрала для ее достижения именно Кобейна. Но, использовав, не смогла забыть. Или он – наивный дурак и принимает желаемое за действительное, а Тайна играет с ним при каждой встрече?
Теперь даже то, как Бэй задержался в пути, чтобы ждать у полицейского кордона появления мотоциклистов, казалось ходом с ее стороны. Он никогда раньше не делал таких глупостей. Девушка даже не заметила его присутствия на стоянке у дорожного ресторана, но уже тогда заставила рассудительного Кобейна вести себя, как полный идиот. Ничего не сделав, не подозревая о его внимательном взгляде. Только своим ароматом и изгибом гибкой шеи, плавно перетекающей в линию плеч и рук.
А встреча на паркуре? Стоило Шенми сказать пару слов, и Бэй растаял, как мороженое на солнце. И вместо того, чтобы искать пути к освобождению, сам полез в расставленный капкан.
Даже вчера, когда Тайна пришла к нему, это могла быть всего игра, блажь, удовлетворение потребностей тела.
Не-е-ет, Бэй снова пытался обманывать себя. Нельзя так играть. Не может вчерашняя девственница быть ядовито-хладнокровной искусительницей.
Или может? Он же видел ее на аукционе в Лондоне, яркую и дерзкую, видел в гостинице, напомнившую ему сдержанную и стремительную Никиту. Или Натали Портман из Леона Киллера.
Но, может, права Зося? Какой бы ни была игра Шенми, ей тоже плохо без него? У нее болит сейчас сердце и холодит душу одиночество?
– Бэй, ты где вообще сейчас? – вырвал его из размышлений насмешливый голос Джини, бессменной девушки Куна с самого раннего детства. – Ты уверен, что с тобой все в порядке?
– Я просто смертельно устал. Пойду.
Кобейн редко оставался у брата, предпочитая в любое время суток и в любом состоянии преодолеть пятнадцать километров, отделяющих дом Куна от его квартиры у моря, но сегодня не хотелось возвращаться к развороченной холодной постели и стене с кровавой надписью «Тван».
* * *
Следующий день Ван Дорн провел в Амстердаме, забивая каждый час казавшегося бесконечным дня встречами со старыми друзьями, посещением Эрмитажа, снова встречами. Даже залез в экскурсионную лодку и проехал по каналам города, как самый настоящий турист, поразившись, насколько безликой стала записанная на четырех языках экскурсия, потеряв живое общение с гидом. После лодки Бэй зашел в бар Хоппе, недалеко от старого здания Университета и, стиснутый со всех сторон дружелюбной толпой любителей выпить и поговорить, успешно справлялся с воспоминаниями. Почувствовав, что к нему возвращается способность контролировать эмоции, Кобейн отправился в Зандворт.
Вечер был серым, как и весь прошедший день. Погода четырех сезонов, когда, чтобы определить время года, приходилось искать ответы в величине листьев на деревьях, наличии или отсутствии цветов, в поведении птиц. Море все так же сливалось с небом, но после буйства прошлых дней казалось безликим.
Подъезжая к дому, Кобейн взял в руки дистанционное управление для въезда в подземный гараж, когда заметил припаркованный в тени мотоцикл. Взгляд тут же потянулся к темному окну кухни. Ван Дорн привык доверять своим инстинктам. Кто-то ждал его возвращения у квартиры или внутри нее. Глядя на мотоцикл, он даже мог предположить, кто.
Проехав свой дом, Бэй оставил машину на пустой парковке у дюн и вернулся к морю так, чтобы его невозможно было заметить из окна. Он внимательно изучал притихшие к ночи улицы, хоть и был уверен, что гость приехал один. Цепной Пес был слишком уверен в собственных силах, слишком ослеплен яростью и ревностью, глубину которой Кобейн способен был себе представить.
В квартире.
В мире, показавшемся пустым..
Боль от потери была такой пронзительной, что сев на кровати, Бэй обхватил руками голову и застонал.
Открыв глаза в следующий раз, он уставился на стену перед собой, увешенную брелками, где между разноцветными пятнами сувениров горело написанное красной губной помадой слово: «ТВАН».
Как кровоточащая рана, разрывающая привычное бытие, перекрывая даже зов дорог.
Что с ним происходит? Зачем ему эти рваные чувства. Рваное сердце? За что?!
Когда после долгого и холодного душа Кобейн посмотрел на себя в зеркало, то увидел в нем не человека после самой страстной ночи в жизни, а его тень. Как если бы Бэя выжали и лишили всего содержимого. Как после фестиваля – корка от апельсина. На этот раз даже она была помятой. Потемнели глаза, наметились резкие линии скул, казались обветренными потрескавшиеся губы. Даже загорелая кожа выглядела серой.
Не считая пары затяжек марихуаны и единственной таблетки экстази на выпускном Кайта, Кобейн никогда не принимал наркотики или галлюциногенные вещества, потому что слишком дорожил собственным здоровьем и ясностью ума. Но сейчас он был уверен, что глубокое опустошение сродни ломке наркомана после того, как желанная доза выработала себя, оставляя на растерзание бесцветной реальностью и болью.
Разве его влечение к Тайне не болезнь? Не наркотическая зависимость?
Бэй заставил себя одеться и поехал к единственному человеку, которого хотел видеть.
Зося жила недалеко от Зандворта, в небольшой деревне или в городке. В Голландии с этими определениями было трудно. Гаага, например, никогда не получала статуса города, да и вся страна напоминала огромный парк из миниатюрных строений – сплошной Мадуродам*. А в полосе перед дюнами все населенные пункты давно переплелись между собой, слепились, разделенные лишь табличками с названиями.
(* Мадуродам – парк Миниатюрные Нидерланды, расположенный рядом с Гаагой).
Двухэтажный десятиквартирный комплекс стоял в стороне от дороги, рядом с небольшим искусственным водоемом, на который выходили балконы или сады всех квартир, спроектированные так, чтобы в них было удобно жить в инвалидных колясках. Подобные дома привлекали пенсионеров и пожилых людей, задумавшихся о грядущих проблемах, связанных с возрастом.
Ключ был у Бэя с собой, и он позвонил Зосе на телефон, когда заходил в подъезд. Спохватившись, что даже не узнал, дома ли она. Но бабуля сразу же ответила на звонок.
– Я на пороге. Примешь внука?
– Я на террасе. Проходи.
Зося сидела в коляске у кромки воды и кормила лебедей, пребывая в образе старой и немощной, но наслаждающейся жизнью в соответствии с оставшимся энтузиазмом. Утро было прохладное, серое, околодождливое, располагающее к думам и самосозерцанию. Изредка Зося пользовалась коляской при гостях или если ей было лень ходить, заявляя, что таким образом тренируется для неизбежного немощного будущего и успокаивает нервы соседей, которые иначе бы утонули в зависти к чересчур подвижной старушке. Добрососедские отношения бабушка ценила. К тому же, в коляске можно было подъехать к кромке воды, чтобы кормить лебедей, вместо того, чтобы перетаскивать с места на место стулья.
По заверениям бабули, красивые птицы обладали прескверным характером, и с тех пор, как пару лет назад облюбовали маленький пруд, жестоко расправлялись со всякой крылатой конкуренцией. Забыв, что являются перелетным видом, они оставались в Голландии весь год, иногда выползая из пруда на близлежащие поля, чтобы покормиться. Но дурной нрав прощался лебедям за красоту, в чем Зося видела доказательство несправедливости и близорукости мира. Тем не менее, сама регулярно подкармливала белых нахалов, наслаждаясь грацией их движений.
Бэй подошел к бабушке, быстро поцеловал три раза в щеки (голландцы лидировали среди европейцев по числу обязательных поцелуев), и молча опустился на свободный стул. У Зоси везде стояло по паре стульев. Во всех местах, где она могла бы находиться в тот момент, когда к ней пожаловали гости. А гости к бабушке ходили часто и не только преклонного возраста, но и относительно молодые, подхваченные в ее обширный дружественный круг в разных обществах по времеубиванию: кафе, театрах, спортивной школе, где у Зоси нашлось много поклонников среди тренерского состава, тоже появлявшегося иногда на кофе в бабушкиной квартире.
Молча изучив лицо внука, бабуля проговорила:
– Ты же не откажешься сделать мне кофе. Как всегда черный, без сахара... Хотя сегодня у меня настроение шалить. Захвати из шкафа, сам знаешь из какого, коньяк. Подходящее утро для кофе с коньяком.
Конечно, это был рецепт первой помощи для гостя, но Зося никогда не отказывалась от веской причины выпить.
Горячий, терпкий кофе с резким ароматом и вкусом алкоголя обладал тонизирующим действием. И обезболивающим. К концу первой чашки Бэй почувствовал, что наконец способен дышать нормально, а не урывками, словно сломаны ребра.
Зося тоже заметила перемену во внуке и решила, что настал момент для начала разговора.
– Даже не знаю, радоваться мне тому, что я вижу, или нет.
Вместо ответа Бэй лишь наградил бабушку хмурым взглядом.
– Последний и, кстати, единственный раз, когда я видела такое же лицо и пустоту в глазах, был день, когда я смотрела на мать после похорон отца.
Бэй пытался осознать прозвучавшие слова.
– И что в этом может быть радостного?
Зося скорчила совсем нетипичную для пожилых людей гримасу.
– Ой, а можно я не буду разводить романтические сопли о величии чувств? Сам их себе навешаешь. Неси еще кофе и лей мне еще коньяка. – Приказ бабули не позволил внуку снова погрузиться в серое бездумье.
На середине второй чашки Зося снова открыла рот, и в ее взоре на внука появилось лукавство.
– Нет, ну я всегда была уверена, что это должно случиться именно с тобой. Хотя с годами ты заставил меня посомневаться в даре провидения. Стал слишком уж хорош, я начинала волноваться, что никто не сможет, оказавшись рядом, не потеряться или не потерять твое внимание. Даже чемпионку мира тебе случайно сосватала и считала, что не прогадала. Но... – последовала многозначительная пауза: – Это же не она? Не Карина?
Бэй устало потер глаза:
– Не она.
– А кто? – осторожно спросила Зося.
– А тван его знает кто! Даже имени не знаю!
Таким голосом, как у Бэя, должно было говорить отчаяние.
И он рассказал Зосе, опуская подробности и множество деталей, о фестивале, о том, как впервые у него снесло крышу, и к чему это привело. О долгом времени без встреч, и как Тайна напомнила о себе одним словом на салфетке. Как Бэй придумал, где ее искать, чтобы отделаться от ненужных чувств, и закончил тем, что оставил свой адрес. О том, что незнакомка появилась на пороге его квартиры вчера вечером, чтобы провести с ним всю ночь и исчезнуть, оставив его таким каким, каким он заявился к Зосе.
Одиноким на весь мир.
И испачкала помадой стену в его в доме.
Зося отреагировала неожиданно – рассмеялась. Громко.
– Значит, нахальная хищница, поймавшая моего внука в цепкие лапы, зовет тебя Тван? А кому мы теперь подарим задницу? Бэю? Бэйская задница – не звучит. – И залилась, закатилась в смехе, до красноты и до икоты, вызывая раздражение и злость у Кобейна.
– Любимая бабушка, ты проявляешь поистине глубокое сочувствие к любимому внуку, – прорычал он и понял, что впервые с момента пробуждения чувствует что-то иное, чем боль и опустошение. И испытал за это благодарность. И даже сам улыбнулся.
Когда закончился приступ смеха, Зося уменьшилась в размерах, сникла – устала. Все-таки три чашки кофе с коньяком в начале дня были серьезным испытанием для почти столетнего возраста.
– Бэй, – сказала бабушка, борясь с веками, пытавшимися слепиться вместе, и проигрывая сражение, – отвези меня в комнату. И отнеси все на кухню, пожалуйста. Оставь в раковине или на столешнице, неважно. Мне нужно немного подремать.
Когда Кобейн вез Зосю в коляске в комнату, у нее был виноватый вид. Бэй оставил бабулю напротив телевизора и положил рядом на столик пульт. А сам удалился, чтобы прибрать на террасе. Когда он направлялся к выходу, из кресла доносилось тихое похрапывание, но возмущенный голос остановил его на пороге:
– Ты же не собираешься уйти, не поцеловав меня? Со стариками никогда не знаешь, какой поцелуй будет последним.
Зося шутила, а ее слова отозвались в душе Кобейна совсем другим воспоминанием – о его последнем поцелуе в кончик носа спящей Тайны...
Бэй подошел к бабушке и склонился к мягкой щеке, когда Зося вцепилась в его руку, привязывая к себе настойчивым взглядом.
– Она не смогла забыть и не смогла не прийти. Значит, ей тоже плохо без тебя, мой мальчик. В этом твоя надежда. То, что ты описывал – это чувство на двоих.
– Я не знаю, бабушка, хочу ли я этого чувства. Слишком много. Слишком остро. Слишком.
– Оно не спрашивает, – напомнила Зося давнишний разговор. – И не оставляет выбора.
Бэй упрямо покачал головой,
– Выбор есть всегда. Что это за жизнь с рваным сердцем?
Не хотелось признаваться в этом самому себе, но слова Зоси зародили в душе Кобейна маленький росток надежды, что прошедшая ночь с Шенми не была расставанием. Что девушка не сможет исчезнуть навсегда.
Оставалось разобраться, чего хочет сам Бэй.
Покидая дом бабули, он понял, что не вернется в квартиру, хранившую слишком яркие следы и воспоминания о прошедшей ночи. Инстинкт самосохранения подсказывал, что не стоит оставаться наедине с самим собой. Так что день Кобейн провел с матерью, напугав ее своим истерзанным видом. Лилит Ван Дорн бросилась задавать вопросы, но, быстро поняв, что ничего от сына не добьется, перешла в режим ненавязчивого присутствия. К вечеру объявился Кун, не иначе как после звонка обеспокоенной родительницы, и утащил Бэя к себе домой, где снова собирались гости. На этот раз брат не позволил ему исчезнуть в гостевой комнате, отдав заботам своей девушки Джини, и Бэй был благодарен ему за это. Он разговаривал с людьми или слушал чужые разговоры, и погружение в малозначащую информацию немного отвлекало от настойчивых рассуждений.
Кобейн всегда дорожил своей свободой, заслуженным годами тренировок и самосовершенствования контролем над эмоциями, и как следствие – правом выбирать и претендовать на независимость. Но появилась сероглазая Тайна и исчезла в никуда, не оставив ни имени, ни намека, где ее искать, и его тело и разум отказывались подчиняться здравому смыслу. Что будет дальше?
Кто она такая, и почему их отношения не вписываются ни в какие принятые между людьми рамки? Как назвать чувство, возникшее между ними? Болезненная страсть?
С этим даже не стоит спорить.
Или то самое – на двоих, как утверждает Зося?
Не-е-е-ет. Как можно говорить о подобном чувстве к незнакомому человеку, с которым обменялся лишь парой слов?
Значит, у Кобейна был выбор.
Он верил в это. Хотя до сих пор Шенми выбирала, а он подчинялся ее выбору, как преданный пес.
Цепной пес... Преданный пес... Не очень-то лестно звучало для самолюбия Кобейна.
Шенми...
Имя не подходило сероглазой незнакомке.
Хотя какая она незнакомка?
Бэй знал о ней так много – нежность ее кожи, дурманящий запах, какие ласки заставляют Шенми глубоко дышать, или, наоборот, затаить дыхание, какие сводят с ума, и от каких он сходит с ума вместе с ней... Она боялась щекотки, если осторожно провести по стопе ног, мягкой, как у ребенка. У нее был легкий смех, и она немного рычала букву «р», как сытая львица, и заснула у него на груди довольной кошкой.
Но у Бэя не было имени.
Тайна. Его Тайна и Сумасшествие.
Он так много о ней не знал!
Шенми пришла на фестиваль с одной целью (не хотелось даже гадать о причинах). И выбрала для ее достижения именно Кобейна. Но, использовав, не смогла забыть. Или он – наивный дурак и принимает желаемое за действительное, а Тайна играет с ним при каждой встрече?
Теперь даже то, как Бэй задержался в пути, чтобы ждать у полицейского кордона появления мотоциклистов, казалось ходом с ее стороны. Он никогда раньше не делал таких глупостей. Девушка даже не заметила его присутствия на стоянке у дорожного ресторана, но уже тогда заставила рассудительного Кобейна вести себя, как полный идиот. Ничего не сделав, не подозревая о его внимательном взгляде. Только своим ароматом и изгибом гибкой шеи, плавно перетекающей в линию плеч и рук.
А встреча на паркуре? Стоило Шенми сказать пару слов, и Бэй растаял, как мороженое на солнце. И вместо того, чтобы искать пути к освобождению, сам полез в расставленный капкан.
Даже вчера, когда Тайна пришла к нему, это могла быть всего игра, блажь, удовлетворение потребностей тела.
Не-е-ет, Бэй снова пытался обманывать себя. Нельзя так играть. Не может вчерашняя девственница быть ядовито-хладнокровной искусительницей.
Или может? Он же видел ее на аукционе в Лондоне, яркую и дерзкую, видел в гостинице, напомнившую ему сдержанную и стремительную Никиту. Или Натали Портман из Леона Киллера.
Но, может, права Зося? Какой бы ни была игра Шенми, ей тоже плохо без него? У нее болит сейчас сердце и холодит душу одиночество?
– Бэй, ты где вообще сейчас? – вырвал его из размышлений насмешливый голос Джини, бессменной девушки Куна с самого раннего детства. – Ты уверен, что с тобой все в порядке?
– Я просто смертельно устал. Пойду.
Кобейн редко оставался у брата, предпочитая в любое время суток и в любом состоянии преодолеть пятнадцать километров, отделяющих дом Куна от его квартиры у моря, но сегодня не хотелось возвращаться к развороченной холодной постели и стене с кровавой надписью «Тван».
* * *
Следующий день Ван Дорн провел в Амстердаме, забивая каждый час казавшегося бесконечным дня встречами со старыми друзьями, посещением Эрмитажа, снова встречами. Даже залез в экскурсионную лодку и проехал по каналам города, как самый настоящий турист, поразившись, насколько безликой стала записанная на четырех языках экскурсия, потеряв живое общение с гидом. После лодки Бэй зашел в бар Хоппе, недалеко от старого здания Университета и, стиснутый со всех сторон дружелюбной толпой любителей выпить и поговорить, успешно справлялся с воспоминаниями. Почувствовав, что к нему возвращается способность контролировать эмоции, Кобейн отправился в Зандворт.
Вечер был серым, как и весь прошедший день. Погода четырех сезонов, когда, чтобы определить время года, приходилось искать ответы в величине листьев на деревьях, наличии или отсутствии цветов, в поведении птиц. Море все так же сливалось с небом, но после буйства прошлых дней казалось безликим.
Подъезжая к дому, Кобейн взял в руки дистанционное управление для въезда в подземный гараж, когда заметил припаркованный в тени мотоцикл. Взгляд тут же потянулся к темному окну кухни. Ван Дорн привык доверять своим инстинктам. Кто-то ждал его возвращения у квартиры или внутри нее. Глядя на мотоцикл, он даже мог предположить, кто.
Проехав свой дом, Бэй оставил машину на пустой парковке у дюн и вернулся к морю так, чтобы его невозможно было заметить из окна. Он внимательно изучал притихшие к ночи улицы, хоть и был уверен, что гость приехал один. Цепной Пес был слишком уверен в собственных силах, слишком ослеплен яростью и ревностью, глубину которой Кобейн способен был себе представить.
