Бэй даже подумал о Кики и диагнозе раздвоения личности. Может, он тоже сходит с ума, если голова и тело больше не могут понять друг друга?
– Основываясь на опыте всех моих бурных романов в подростковом и юном возрасте, – продолжал между тем Кайт, – с уверенностью могу сказать, что это проходит. Иногда процесс протекает болезненно, иногда легко. Но все проходит. Каким бы ни был всплеск чувств, он успокаивается, как волна после шторма. – Друг кивнул в сторону окна, за которым в черноте ночи ничего не было видно, кроме отпечатков на стекле, наталкивающих на не совсем спокойные воспоминания, но жест был понятен. После двухдневного шторма прошедший день был спокойным, и море колыхалось огромным, тяжелым студнем.
– Может быть, ты прав, – согласился Бэй.
Он хотел верить в то, что говорил друг.
– Ну а если ты со мной даже сейчас согласен, значит, нужно помочь тебе переболеть. И не вздумай в честность и откровения на фоне чувства вины играть.
Бэй разглядывал кусок непропеченной пиццы у себя в руках и видел в ней картину – неровные пятна соуса, огрызок красного перца, белые с оранжевым подтеки растопленного сыра и зеленые крапинки приправ. Кандинский… или Малевич…
С сомнением в голосе он сказал:
– Если это случилось, значит, мои чувства к Карине не те, на которых стоит строить серьезные отношения…
– Бэй, одна интрига! Сумасшедший секс. Ну, может, у тебя и правда гормональный срыв. Не делай таких далеко идущих выводов. Дай себе и Карине время. Шанс. Вы – такая красивая, гармоничная пара. Даже если ты не изменишь своего мнения, до окончания Олимпиады ты – идеальный парень для нашей чемпионки, и от тебя она должна получить поддержку, внимание и любовь на расстоянии.
Бэй упал спиной на кровать, удерживая Кандинского в руке и чувствуя легкое головокружение.
Кайт продолжал и поглощать с аппетитом пиццу, и рассуждать на тему личной жизни друга:
– Считай, что звезды за вас – Карина в России и оттуда сразу улетает в Канаду на Олимпиаду. Телефонную любовь ты же сможешь изобразить?
– Да иди ты... – огрызнулся Бэй, глядя на белый потолок, безликий и безразличный, и испытывая благодарность... за что? Помощь? Нравоучение? Или за то, что Кайт пришнуровывал его своими рассуждениями к тому, о чем твердил Кобейну здравый смысл?
Шенми, девушка с серыми глазами, грацией кошки и силой львицы, разрушала его жизнь и его самого.
Последующие два дня ушли на уборку квартиры, оформление страховки, улаживание бумажных дел с полицией и соседями. Исчезнувший в ночь погрома мотоцикл отследить по шведскому номерному знаку не удалось.
Неудивительно.
Все это время Кобейн жил у брата. Мама попыталась расспрашивать сына о причинах его болезненного и растерзанного вида, о разгроме в квартире, но, не получив никаких ответов, смирилась и ограничилась помощью по организации уборки, искала мастеров для ремонта и замены витражного окна, готовила ужины по любимым рецептам из детства и приносила их в дом Куна. Просто ненавязчиво была рядом.
К концу недели, глядя на опустевшую и казавшуюся чужой квартиру, Бэй понял, что не хочет в нее возвращаться, и попросил Лилит Ван Дорн сдать ее в аренду, а сам собрал вещи и, поставив родных перед фактом, что поживет полгода в Брюсселе, отправился в Бельгию.
Красноречивые фотографии разгрома, которые Кайт отослал Карине, определили направление телефонных разговоров, а то, что мать Волжских чувствовала себя намного лучше, дало пространство для темы Олимпиады. Бэю даже не приходилось притворяться или обманывать. Его интерес и волнение за Карину были искренними. Во время ее коротких пересадок по пути из заснеженной Москвы в заснеженный Торонто времени на встречу не было, и разлука затягивалась еще на месяц, вмещавший самые важные для фигуристки соревнования.
– Мне хотелось, чтобы ты был рядом со мной в Канаде, но я понимаю, что это невозможно, – призналась она в одном из разговоров.
– Представь, я бы сидел среди зрителей на каждом выступлении и в пустом зале на каждой тренировке и ждал тебя в постели каждый вечер или еще хуже – в соседней комнате делал бы вид, что не жду... Помогала бы тебе такая ситуация концентрироваться на пути к победе?
Карина смеялась в ответ и честно признавалась, что нет.
Кобейну казалось, что он хорошо играет свою роль, но в голосе девушки накапливалось напряжение и появлялись сомнения. Особенно после того, как Карина приехала в Канаду и начала активно тренироваться. Натянутые нервы обостряли женскую интуицию, и в разговорах появилась тема холодности, вопросы… Все ли между ними, как прежде? Испытывает ли Бэй такие же чувства, как раньше? Карина нервничала и становилась все больше похожа на Каренину.
Пока Волжская находилась в Канаде, Кобейн обосновался в Брюсселе. Квартира в историческом центре города во всем отличалась от квартиры-студии с окном во всю стену в Зандворте. Она состояла из двух маленьких комнат, ванной, по размеру чуть больше шкафа, и крошечной кухни, на которой места хватало лишь на узкую плиту и стол для двух человек с единственным стулом. Из трех узких длинных окон квартиры одно выходило в глухой колодец близкостоящих зданий, а два других – на шумные улицы центра.
Обычно Бэй не задерживался в бельгийской столице дольше, чем было необходимо по работе, но в этот раз ему не хотелось уезжать из тесной квартиры. Она дарила ему долгожданный покой, потому что в ней ничего не напоминало о девушке с серыми глазами, и даже ночами, в которые Шенми уверенно врывалась, беззастенчиво срывая со своего стройного тела одежды, а с души Бэя – защиту от ее чар, скрип половиц и шум за окном помогали прогнать видения и проснуться.
Никаких сообщений от девушки не приходило, и Бэй не ждал их, но иногда его начинала терзать такая тоска и желание вновь увидеться, что он с трудом останавливал себя от попыток засесть за компьютер и начать поиски. Хорошо, что вовремя включался разум, напоминая, чем заканчивалась каждая встреча, и пугая тем, что следующая поглотит Кобейна, он растворится в сероглазой Тайне, потеряв самого себя.
Вот только даже отрицая лишившую его покоя девушку, Бэй не мог представить рядом с собой другую женщину и отгонял от себя мысли, что будет после возращения Волжской из Канады.
Неизвестно, что бы произошло, если бы Карина не проиграла Олимпиаду. Но она упала во время обязательной программы и сделала одну маленькую, но серьезную ошибку в вольной, отбросившие шансы Волжской на медаль в недостижимые дали. Мир взорвался вокруг Бэя сообщениями от родственников и друзей. Звонками Кайта, требующего от друга участия и поддержки. А потом был звонок Таши.
Улыбчивый Дракон плакал в трубку. Рыдания неслись сквозь океан и лишали Кобейна слов, заставляли сердце сжиматься от жалости и сопереживать.
– Ты видел, как она танцевала умирающего лебедя? Бэй! Она умирала на льду от боли. И не только. Она умирала от страха, что теряет тебя. Что между вами происходит? Умоляю, подхвати ее, иначе она сорвется, – быстро говорила Таша между рыданиями. – Ты же будешь встречать нас послезавтра в аэропорту? Бэй?
– Да, Таша, буду. Обязательно буду.
Перед глазами Кобейна на исчерканном коньками льду скользила Карина в черном платье, легкая, воздушная, теряющая с каждым па танца частичку себя, пока ее стройная фигура не замерла, став похожей на сломанную фарфоровую статуэтку. Танец Волжской в заключительном шоу был настолько сильным и впечатляющим, что зрители встали со своих мест. Камеры показывали людей, смахивающих с лиц слезы. Перед ними была фигуристка, достойная главного приза, но потерявшая шанс и, похоже, надежду, что когда-нибудь сможет завоевать медаль Олимпиады. Умирающий лебедь прощался с мечтой, и что-то надломилось в душе Бэя, выпустив напряжение последних недель, примирив его с самим собой и со своей жизнью. Поддержать свою женщину, окружить ее теплом и заботой стало важнее собственных душевных метаний. Как он мог сомневаться в том, кто ему дороже? Поэтому Кобейн приехал встречать Волжских в аэропорт Мюнхена, впервые не прячась от поклонников фигуристки, с телефонами ожидавших ее прилета. У него в руках был букет белых роз, на лице светилась улыбка искренней радости, которая стерла напряжение с лица Карины и вернула блеск ее глазам.
Из аэропорта встречающие и вернувшиеся поехали в дом Волжских, и Бэй не смог уйти. Потом остался еще на один день. Потом прошла неделя. Он съездил за некоторыми вещами в Брюссель и снова вернулся.
Сестры Волжские не отпустили его, ни разу не попросив остаться.
От обеих исходила такая искренняя радость оттого, что он был рядом, что Кобейну было тепло и комфортно. Иногда он задавался вопросами, кто кому помогает и кому из них важнее вернуть душевный покой? Ему? Или Карине? Или ее сестре?
Комнаты сестер находились в разных сторонах просторного дома, так что даже Бэй, привыкший жить один, не испытывал неудобств, и ему была приятна организованная суета дома Волжских.
Уже на следующий день после возращения сестер из Канады, появился Курт и, увидев Бэя, позвал на тренировки. В совершенствовании паркура больше не было необходимости, но Кобейн с энтузиазмом включился в занятия, замечая, что легко увеличил нагрузки и даже заработал задумчивый взгляд Фримана и завистливые перешептывания некоторых ребят, когда уже через неделю на маленьких пробных трассах стал приходить одним из первых.
– Признайся, ты занимался. Все это время активно занимался, – настаивал Лис, еще более раздражительно реагируя на присутствие Чужака, как ребята называли между собой Кобейна. Фриман был недоволен прозвищем, но правила группы не запрещали выбор имен, если они всех устраивали, а Кобейн не возражал. Какая разница? Не сурок, не куница, и то хорошо.
– Занимался, – согласился он, решив, что ложь будет более удобным объяснением тому, чему он сам не мог придумать объяснений.
Но факт оставался фактом – его физическая форма резко улучшилась. Заметно это было не только на паркуре. Когда объявился Кардинал, настойчиво предлагая приехать в Нидершерли, чтобы якобы проверить, как восстановились после перелома кости руки, Бэй догадался, что кто-то из его тренеров, скорее всего, Барт, докладывает герцогу об успехах подопечного. Можно было, даже нужно было отказаться, но Ван Дорн обещал приехать в ближайшее время.
После того как Кобейн был допущен Ташей в семью, он получил доступ к спортивным планам фигуристки на будущее и узнал, что следующей Олимпиады не будет. Старая травма бедра все больше напоминала о себе, и Карина устала терпеть постоянные боли – кроме бедра, было еще плечо, спина, колени. Карина и раньше иногда постанывала во сне, но после возвращения с Олимпиады ее состояние ухудшилось. Несмотря на сильные обезболивающие и противовоспалительные, она с трудом засыпала по ночам и прятала слезы после ежедневных разминок и физиотерапии. Казалось, что виной было не только падение. Осознав, что олимпийской медали в ее карьере не случится, фигуристка лишилась сил и желания сопротивляться. В карих глазах поселилась тоска. Только рядом с Бэем на лицо Карины возвращалась искренняя улыбка. Так что его внимание и забота стали главными лекарствами. И Кобейн старательно раздавал пилюли разного цвета и разного свойства. Увозил девушку на выходные в горы и на озера, чтобы часами наслаждаться природой, водил в кино и рестораны, а уезжая по делам, оставлял в доме в разных местах записки с глупыми, но теплыми словами.
Временно работая из Мюнхена, Бэй взял себе парочку мелких дел. Поиск камней Гашика не продвигался, полиция тоже пока топталась на месте. Лучше обстояло дело со Срайтнером, как обозвал загадку пропавшей картины Кайт. Бэй был уверен в том, что картину подменила молодая мачеха пострадавшей, чтобы скрыть крупную растрату из семейного бюджета. Оставалось вынудить женщину признаться в связи с художником, от большой любви решившимся на подделку, и можно было закрывать дело.
Пока Карина собиралась в Италию, Бэй поискал и быстро нашел сбежавшую из дома дочь крупного банкира. Чтобы вразумить девчонку и заставить вернуться к отцу, хватило информации о том, что полиция разыскивает участников акции Гринписа, вылившейся в акт вандализма. Прежде чем отправиться домой, разъяренная девица успела расцарапать Бэю руки и щеку и порвать новую рубашку. Растерзанный вид детектива, когда он вернулся из Лондона в дом Волжских, привел сестер в восторг, вызвав у них желание поиграть в больницу. Карина лечила царапины Кобейна, как боевые раны, и в ее взгляде оставалось меньше тоски, привезенной с Олимпиады. Через месяц почти семейной жизни она вернулась к соревнованиям, а частный детектив – в Брюссель. Как в самом начале их отношений, встречи стали происходить в разных городах. Короткие, яркие, украшенные иллюминацией и историями разных городов, они расставляли все на свои места. Девушка с серыми глазами все дальше исчезала в прошлом, а чувства, связанные с ней, начинали казаться Кобейну чужими.
Оттягивая посещение Нидершерли, он придумывал причины для встречи с Кардиналом, когда Анджи сам нашел их, прислав сообщение, что в конце марта будет проездом в Амстердаме и предлагает Кобейну и его девушке присоединиться к нему на ужин в Эксельсиоре.
На цветочных полях уже протянулись яркие ленты гиацинтов, а вдоль дорог вытягивались к серому небу желтоголовые солдаты-нарциссы. Вместо букета Кобейн подарил своей девушке целый парк первоцветов. Пришлось, правда, посоветоваться с матерью, как не задохнуться в цветочном раю от многочисленных туристов. Бэй привез Карину в Кеукенхоф* во второй половине дня, когда вереницы посетителей потянулись к экскурсионным автобусам, заводившим моторы на стоянках. Через час выстуженный промозглым ветром парк принадлежал только им двоим. Еще было слишком рано для ярких и сочных тюльпановых композиций, в грунте цвели гиацинты, подснежники, незабудки, фиалки и еще какие-то нежные первоцветы, названий которых Бэй даже не пытался запомнить. Голые деревья с крохотными листочками добавляли хрупкости призрачному миру, Кобейн достал фотоаппарат и стал снимать Карину, используя резкие линии и грани света, размазывая кадры широкой диафрагмой и дрожащим полотном вечернего тумана, впервые не преследуя контрасты.
(*Кеукенхоф – парк первоцветов, расположенный недалеко от города Лиссе. Открыт только два месяца в году – с конца марта до середины мая).
К Зосе Бэй и Карина приехали промерзшими, но счастливыми.
Бабуля встретила их довольным взглядом и заявила, что появление гостей – это всегда приятная новость для стариков, а появившиеся вовремя гости – большой праздник. И тут же отправила Бэя за бутылкой дженивера и красного вина.
– Кариночка, – ласково обратилась Зося к мировой знаменитости, – если на часах больше пяти, в Голландии наступает время выпить рюмочку ячменной водки, желательно, в приятной компании. Кроме того, спиртного требуют ваши посиневшие от холода лица.
– Бабуля, ты забыла, что моя девушка – спортсменка и пить не будет. Карине – чай. К тому же, нас еще ждет званый ужин у моих родителей в компании Куна.
Карина заметно нервничала и при упоминании приближающегося знакомства с семьей Бэя еще больше побледнела.
– Они тебя не съедят, – рассмеялась Зося, – моя дочь убежденная вегетарианка, а ее муж до неприличия воспитан, опасаться нужно только Куна.
– Основываясь на опыте всех моих бурных романов в подростковом и юном возрасте, – продолжал между тем Кайт, – с уверенностью могу сказать, что это проходит. Иногда процесс протекает болезненно, иногда легко. Но все проходит. Каким бы ни был всплеск чувств, он успокаивается, как волна после шторма. – Друг кивнул в сторону окна, за которым в черноте ночи ничего не было видно, кроме отпечатков на стекле, наталкивающих на не совсем спокойные воспоминания, но жест был понятен. После двухдневного шторма прошедший день был спокойным, и море колыхалось огромным, тяжелым студнем.
– Может быть, ты прав, – согласился Бэй.
Он хотел верить в то, что говорил друг.
– Ну а если ты со мной даже сейчас согласен, значит, нужно помочь тебе переболеть. И не вздумай в честность и откровения на фоне чувства вины играть.
Бэй разглядывал кусок непропеченной пиццы у себя в руках и видел в ней картину – неровные пятна соуса, огрызок красного перца, белые с оранжевым подтеки растопленного сыра и зеленые крапинки приправ. Кандинский… или Малевич…
С сомнением в голосе он сказал:
– Если это случилось, значит, мои чувства к Карине не те, на которых стоит строить серьезные отношения…
– Бэй, одна интрига! Сумасшедший секс. Ну, может, у тебя и правда гормональный срыв. Не делай таких далеко идущих выводов. Дай себе и Карине время. Шанс. Вы – такая красивая, гармоничная пара. Даже если ты не изменишь своего мнения, до окончания Олимпиады ты – идеальный парень для нашей чемпионки, и от тебя она должна получить поддержку, внимание и любовь на расстоянии.
Бэй упал спиной на кровать, удерживая Кандинского в руке и чувствуя легкое головокружение.
Кайт продолжал и поглощать с аппетитом пиццу, и рассуждать на тему личной жизни друга:
– Считай, что звезды за вас – Карина в России и оттуда сразу улетает в Канаду на Олимпиаду. Телефонную любовь ты же сможешь изобразить?
– Да иди ты... – огрызнулся Бэй, глядя на белый потолок, безликий и безразличный, и испытывая благодарность... за что? Помощь? Нравоучение? Или за то, что Кайт пришнуровывал его своими рассуждениями к тому, о чем твердил Кобейну здравый смысл?
Шенми, девушка с серыми глазами, грацией кошки и силой львицы, разрушала его жизнь и его самого.
Последующие два дня ушли на уборку квартиры, оформление страховки, улаживание бумажных дел с полицией и соседями. Исчезнувший в ночь погрома мотоцикл отследить по шведскому номерному знаку не удалось.
Неудивительно.
Все это время Кобейн жил у брата. Мама попыталась расспрашивать сына о причинах его болезненного и растерзанного вида, о разгроме в квартире, но, не получив никаких ответов, смирилась и ограничилась помощью по организации уборки, искала мастеров для ремонта и замены витражного окна, готовила ужины по любимым рецептам из детства и приносила их в дом Куна. Просто ненавязчиво была рядом.
К концу недели, глядя на опустевшую и казавшуюся чужой квартиру, Бэй понял, что не хочет в нее возвращаться, и попросил Лилит Ван Дорн сдать ее в аренду, а сам собрал вещи и, поставив родных перед фактом, что поживет полгода в Брюсселе, отправился в Бельгию.
Красноречивые фотографии разгрома, которые Кайт отослал Карине, определили направление телефонных разговоров, а то, что мать Волжских чувствовала себя намного лучше, дало пространство для темы Олимпиады. Бэю даже не приходилось притворяться или обманывать. Его интерес и волнение за Карину были искренними. Во время ее коротких пересадок по пути из заснеженной Москвы в заснеженный Торонто времени на встречу не было, и разлука затягивалась еще на месяц, вмещавший самые важные для фигуристки соревнования.
– Мне хотелось, чтобы ты был рядом со мной в Канаде, но я понимаю, что это невозможно, – призналась она в одном из разговоров.
– Представь, я бы сидел среди зрителей на каждом выступлении и в пустом зале на каждой тренировке и ждал тебя в постели каждый вечер или еще хуже – в соседней комнате делал бы вид, что не жду... Помогала бы тебе такая ситуация концентрироваться на пути к победе?
Карина смеялась в ответ и честно признавалась, что нет.
Кобейну казалось, что он хорошо играет свою роль, но в голосе девушки накапливалось напряжение и появлялись сомнения. Особенно после того, как Карина приехала в Канаду и начала активно тренироваться. Натянутые нервы обостряли женскую интуицию, и в разговорах появилась тема холодности, вопросы… Все ли между ними, как прежде? Испытывает ли Бэй такие же чувства, как раньше? Карина нервничала и становилась все больше похожа на Каренину.
Пока Волжская находилась в Канаде, Кобейн обосновался в Брюсселе. Квартира в историческом центре города во всем отличалась от квартиры-студии с окном во всю стену в Зандворте. Она состояла из двух маленьких комнат, ванной, по размеру чуть больше шкафа, и крошечной кухни, на которой места хватало лишь на узкую плиту и стол для двух человек с единственным стулом. Из трех узких длинных окон квартиры одно выходило в глухой колодец близкостоящих зданий, а два других – на шумные улицы центра.
Обычно Бэй не задерживался в бельгийской столице дольше, чем было необходимо по работе, но в этот раз ему не хотелось уезжать из тесной квартиры. Она дарила ему долгожданный покой, потому что в ней ничего не напоминало о девушке с серыми глазами, и даже ночами, в которые Шенми уверенно врывалась, беззастенчиво срывая со своего стройного тела одежды, а с души Бэя – защиту от ее чар, скрип половиц и шум за окном помогали прогнать видения и проснуться.
Никаких сообщений от девушки не приходило, и Бэй не ждал их, но иногда его начинала терзать такая тоска и желание вновь увидеться, что он с трудом останавливал себя от попыток засесть за компьютер и начать поиски. Хорошо, что вовремя включался разум, напоминая, чем заканчивалась каждая встреча, и пугая тем, что следующая поглотит Кобейна, он растворится в сероглазой Тайне, потеряв самого себя.
Вот только даже отрицая лишившую его покоя девушку, Бэй не мог представить рядом с собой другую женщину и отгонял от себя мысли, что будет после возращения Волжской из Канады.
Глава 10
Неизвестно, что бы произошло, если бы Карина не проиграла Олимпиаду. Но она упала во время обязательной программы и сделала одну маленькую, но серьезную ошибку в вольной, отбросившие шансы Волжской на медаль в недостижимые дали. Мир взорвался вокруг Бэя сообщениями от родственников и друзей. Звонками Кайта, требующего от друга участия и поддержки. А потом был звонок Таши.
Улыбчивый Дракон плакал в трубку. Рыдания неслись сквозь океан и лишали Кобейна слов, заставляли сердце сжиматься от жалости и сопереживать.
– Ты видел, как она танцевала умирающего лебедя? Бэй! Она умирала на льду от боли. И не только. Она умирала от страха, что теряет тебя. Что между вами происходит? Умоляю, подхвати ее, иначе она сорвется, – быстро говорила Таша между рыданиями. – Ты же будешь встречать нас послезавтра в аэропорту? Бэй?
– Да, Таша, буду. Обязательно буду.
Перед глазами Кобейна на исчерканном коньками льду скользила Карина в черном платье, легкая, воздушная, теряющая с каждым па танца частичку себя, пока ее стройная фигура не замерла, став похожей на сломанную фарфоровую статуэтку. Танец Волжской в заключительном шоу был настолько сильным и впечатляющим, что зрители встали со своих мест. Камеры показывали людей, смахивающих с лиц слезы. Перед ними была фигуристка, достойная главного приза, но потерявшая шанс и, похоже, надежду, что когда-нибудь сможет завоевать медаль Олимпиады. Умирающий лебедь прощался с мечтой, и что-то надломилось в душе Бэя, выпустив напряжение последних недель, примирив его с самим собой и со своей жизнью. Поддержать свою женщину, окружить ее теплом и заботой стало важнее собственных душевных метаний. Как он мог сомневаться в том, кто ему дороже? Поэтому Кобейн приехал встречать Волжских в аэропорт Мюнхена, впервые не прячась от поклонников фигуристки, с телефонами ожидавших ее прилета. У него в руках был букет белых роз, на лице светилась улыбка искренней радости, которая стерла напряжение с лица Карины и вернула блеск ее глазам.
Из аэропорта встречающие и вернувшиеся поехали в дом Волжских, и Бэй не смог уйти. Потом остался еще на один день. Потом прошла неделя. Он съездил за некоторыми вещами в Брюссель и снова вернулся.
Сестры Волжские не отпустили его, ни разу не попросив остаться.
От обеих исходила такая искренняя радость оттого, что он был рядом, что Кобейну было тепло и комфортно. Иногда он задавался вопросами, кто кому помогает и кому из них важнее вернуть душевный покой? Ему? Или Карине? Или ее сестре?
Комнаты сестер находились в разных сторонах просторного дома, так что даже Бэй, привыкший жить один, не испытывал неудобств, и ему была приятна организованная суета дома Волжских.
Уже на следующий день после возращения сестер из Канады, появился Курт и, увидев Бэя, позвал на тренировки. В совершенствовании паркура больше не было необходимости, но Кобейн с энтузиазмом включился в занятия, замечая, что легко увеличил нагрузки и даже заработал задумчивый взгляд Фримана и завистливые перешептывания некоторых ребят, когда уже через неделю на маленьких пробных трассах стал приходить одним из первых.
– Признайся, ты занимался. Все это время активно занимался, – настаивал Лис, еще более раздражительно реагируя на присутствие Чужака, как ребята называли между собой Кобейна. Фриман был недоволен прозвищем, но правила группы не запрещали выбор имен, если они всех устраивали, а Кобейн не возражал. Какая разница? Не сурок, не куница, и то хорошо.
– Занимался, – согласился он, решив, что ложь будет более удобным объяснением тому, чему он сам не мог придумать объяснений.
Но факт оставался фактом – его физическая форма резко улучшилась. Заметно это было не только на паркуре. Когда объявился Кардинал, настойчиво предлагая приехать в Нидершерли, чтобы якобы проверить, как восстановились после перелома кости руки, Бэй догадался, что кто-то из его тренеров, скорее всего, Барт, докладывает герцогу об успехах подопечного. Можно было, даже нужно было отказаться, но Ван Дорн обещал приехать в ближайшее время.
После того как Кобейн был допущен Ташей в семью, он получил доступ к спортивным планам фигуристки на будущее и узнал, что следующей Олимпиады не будет. Старая травма бедра все больше напоминала о себе, и Карина устала терпеть постоянные боли – кроме бедра, было еще плечо, спина, колени. Карина и раньше иногда постанывала во сне, но после возвращения с Олимпиады ее состояние ухудшилось. Несмотря на сильные обезболивающие и противовоспалительные, она с трудом засыпала по ночам и прятала слезы после ежедневных разминок и физиотерапии. Казалось, что виной было не только падение. Осознав, что олимпийской медали в ее карьере не случится, фигуристка лишилась сил и желания сопротивляться. В карих глазах поселилась тоска. Только рядом с Бэем на лицо Карины возвращалась искренняя улыбка. Так что его внимание и забота стали главными лекарствами. И Кобейн старательно раздавал пилюли разного цвета и разного свойства. Увозил девушку на выходные в горы и на озера, чтобы часами наслаждаться природой, водил в кино и рестораны, а уезжая по делам, оставлял в доме в разных местах записки с глупыми, но теплыми словами.
Временно работая из Мюнхена, Бэй взял себе парочку мелких дел. Поиск камней Гашика не продвигался, полиция тоже пока топталась на месте. Лучше обстояло дело со Срайтнером, как обозвал загадку пропавшей картины Кайт. Бэй был уверен в том, что картину подменила молодая мачеха пострадавшей, чтобы скрыть крупную растрату из семейного бюджета. Оставалось вынудить женщину признаться в связи с художником, от большой любви решившимся на подделку, и можно было закрывать дело.
Пока Карина собиралась в Италию, Бэй поискал и быстро нашел сбежавшую из дома дочь крупного банкира. Чтобы вразумить девчонку и заставить вернуться к отцу, хватило информации о том, что полиция разыскивает участников акции Гринписа, вылившейся в акт вандализма. Прежде чем отправиться домой, разъяренная девица успела расцарапать Бэю руки и щеку и порвать новую рубашку. Растерзанный вид детектива, когда он вернулся из Лондона в дом Волжских, привел сестер в восторг, вызвав у них желание поиграть в больницу. Карина лечила царапины Кобейна, как боевые раны, и в ее взгляде оставалось меньше тоски, привезенной с Олимпиады. Через месяц почти семейной жизни она вернулась к соревнованиям, а частный детектив – в Брюссель. Как в самом начале их отношений, встречи стали происходить в разных городах. Короткие, яркие, украшенные иллюминацией и историями разных городов, они расставляли все на свои места. Девушка с серыми глазами все дальше исчезала в прошлом, а чувства, связанные с ней, начинали казаться Кобейну чужими.
Оттягивая посещение Нидершерли, он придумывал причины для встречи с Кардиналом, когда Анджи сам нашел их, прислав сообщение, что в конце марта будет проездом в Амстердаме и предлагает Кобейну и его девушке присоединиться к нему на ужин в Эксельсиоре.
На цветочных полях уже протянулись яркие ленты гиацинтов, а вдоль дорог вытягивались к серому небу желтоголовые солдаты-нарциссы. Вместо букета Кобейн подарил своей девушке целый парк первоцветов. Пришлось, правда, посоветоваться с матерью, как не задохнуться в цветочном раю от многочисленных туристов. Бэй привез Карину в Кеукенхоф* во второй половине дня, когда вереницы посетителей потянулись к экскурсионным автобусам, заводившим моторы на стоянках. Через час выстуженный промозглым ветром парк принадлежал только им двоим. Еще было слишком рано для ярких и сочных тюльпановых композиций, в грунте цвели гиацинты, подснежники, незабудки, фиалки и еще какие-то нежные первоцветы, названий которых Бэй даже не пытался запомнить. Голые деревья с крохотными листочками добавляли хрупкости призрачному миру, Кобейн достал фотоаппарат и стал снимать Карину, используя резкие линии и грани света, размазывая кадры широкой диафрагмой и дрожащим полотном вечернего тумана, впервые не преследуя контрасты.
(*Кеукенхоф – парк первоцветов, расположенный недалеко от города Лиссе. Открыт только два месяца в году – с конца марта до середины мая).
К Зосе Бэй и Карина приехали промерзшими, но счастливыми.
Бабуля встретила их довольным взглядом и заявила, что появление гостей – это всегда приятная новость для стариков, а появившиеся вовремя гости – большой праздник. И тут же отправила Бэя за бутылкой дженивера и красного вина.
– Кариночка, – ласково обратилась Зося к мировой знаменитости, – если на часах больше пяти, в Голландии наступает время выпить рюмочку ячменной водки, желательно, в приятной компании. Кроме того, спиртного требуют ваши посиневшие от холода лица.
– Бабуля, ты забыла, что моя девушка – спортсменка и пить не будет. Карине – чай. К тому же, нас еще ждет званый ужин у моих родителей в компании Куна.
Карина заметно нервничала и при упоминании приближающегося знакомства с семьей Бэя еще больше побледнела.
– Они тебя не съедят, – рассмеялась Зося, – моя дочь убежденная вегетарианка, а ее муж до неприличия воспитан, опасаться нужно только Куна.
