— Не страшно. Я не ругаю тебя, просто напоминаю. — Я чуть улыбнулась, пытаясь избавить ту от смущения и переключила внимание. — Ты что-то принесла?
— Да! — встрепенулась она, поняв что меня правильно. — Это мазь. Мне велели смазать ваши раны и помогать вам по дому.
Она протянула мне баночку. Я взяла, открутила крышку и понюхала. Запах был густой, травяной: ромашка, календула и что-то горьковатое, напоминающее полынь. Цвет мази оказался зеленоватым, консистенция плотной, с вкраплениями мелких тёмных частиц. Скорее всего их растирали с помощью ступки. Семена и сушеные листья. Может еще что-то. Но моих познаний хватило только на это.
Я провела пальцем по поверхности. Прохладная, чуть зернистая. Пахнет летом, лугом, детством. Решив не мучиться, просто спросила из чего она сделана.
— Её делают наши, — ответила Ева, осмелев. — Из трав, которые растут у восточного ручья. Там есть календула, зверобой и ещё... я не помню, как называется. Но помогает. Даже от глубоких порезов. Мне в детстве такой смазывали колени, и другие раны, когда я неудачно падала или наносила себе травмы в играх. Обычно на третий день уже ничего не было.
— Хорошо, — сказала я, возвращая ей банку. — Что нужно делать?
— Вам нужно снять платье, госп... — она осеклась. — Саша. Я обработаю спину, бока и... всё, что болит.
Я кивнула и на мгновение замешкалась. Платье было на мне всего несколько минут. Первая одежда, не считая рубашки Дана за несколько дней. Я уже привыкла быть голой — в этом доме иначе не получалось, — но сейчас, когда платье было на мне, и я почувствовала себя почти человеком, вновь расставаться с этим ощущением... не хотелось.
Но боль в боку напомнила о себе. Я вздохнула и отошла к креслу — тому самому, с высокой спинкой, обитому тёмно-зелёной тканью. Села, потянулась к завязкам на шее и развязала узел. Ткань соскользнула вниз, собираясь складками на талии. Я стянула платье до бёдер, оставляя его смятым кольцом вокруг ног, и выпрямила спину.
Ева отступила на шаг и опустила глаза. Пальцы сжались на баночке, щёки снова порозовели. Она была смущена. Даже сильнее, чем я ожидала. Посвящённая Альфе, но до сих пор стесняется женской наготы. Я сделала мысленную пометку — не озвучивать, но запомнить.
— Ева, — сказала я спокойно. — Ты уже видела моё тело. Там, на поляне. И до этого, когда вылизывала мои раны. А также вчера, когда мыла меня и вела на кухню. Не нужно меня стестняться
— Да, но... — она запнулась, подняла глаза и тут же снова опустила. — Там было другое. А сейчас... вы сидите здесь. В кресле. И платье...
— Сейчас это просто комната. И мазь. Ничего больше. — Я повернулась к ней спиной, перекинув волосы вперёд через плечо. — Начни с плеч. Им, кажется, больше всего досталось.
Она подошла ближе. Поставила мазь на столик и зачерпнула ее двумя пальцами, наклоняясь ко мне. Через мгновение почувствовала прохладное прикосновение к коже. Пальцы Евы были тёплыми, почти горячими, но я уже и так знала, что температура оборотней чуть выше обычной, Ева двигалась по плечам с удивительной осторожностью. Она обводила каждый синяк, каждую царапину, и боль, если она и была в том месте тут же начинала уходить. Я подумала, что если у меня получиться увидеться с греем надо будет попробовать передать ему эту мазь.
Пока Ева обрабатывала мои раны, я смотрела в окно. Гостиная выходила на главную улицу поселения — ту самую, по которой меня вели ночью. Сейчас там было пусто. Почти. По дороге шёл мужчина в простой рубахе. Он поднял голову, увидел меня в окне — обнажённую до пояса, сидящую в кресле, — и тут же отвёл взгляд. Шаг его не замедлился. Он просто прошёл мимо, будто ничего не видел.
Я усмехнулась. Я узнала его, Это был один тот самый мужчина, что был первым в тот вечер. Тот что называл меня "Сучкой". И чья борода закрывала половину лица.
— Тактичные, сволочи. — усмехнулась я провожая его взглядом. Нет, я не была мстительной, но откуда то знала, что его душа была была чернее, чем растительность на его лице. — А во время ритуала вы были другими.
Ева на мгновение замерла — я её пальцы дрогнули на моём плече, — но она промолчала, продолжив втирать мазь, теперь чуть более сосредоточенно. Но потом решила таки вставить комментарий.
— Теперь вы госпожа, — в голосе её не было ни подобострастия, ни лести, что мне в ней нравилось. Просто констатация факта. — Никто не посмеет открыто смотреть или как то выражать свое мнение.
Я не ответила. Думала о том, как странно устроен этот мир: вчера я была вещью, которую мог взять любой, а сегодня я сижу у окна, и никто не смеет поднять глаза. Метка Дана изменила всё. Вроде надо радоваться, но как то не получалось.
Тем временем Ева, закончив обрабатывать плечи, перешла к бокам. Её ладонь легла мне на талию, придерживая, пока другая наносила мазь. Я чувствовала тепло её руки даже сквозь прохладу мази. И вдруг — резкая вспышка боли, когда пальцы какого-то места под рёбрами. Я вздрогнула.
— Простите, — прошептала она. — Я постараюсь осторожнее.
— Ничего. — Я как смогла опустила голову и посмотрела на то место, но увидеть всю царапину под таким углом не могла. А в зеркале как то не обращала на нее внимания. — Откуда это? Я не помню.
Ева замерла. Её пальцы всё ещё лежали на моей коже, но больше не двигались.
— Это след когтя, — тихо сказала она. — Я видела, что один из мужчин, когда был... внутри вас..., начал частично обращаться. У него удлинились когти. И когда он схватил вас за бок...
Я закрыла глаза. Никаких воспоминаний. Ни единого.
— Частичная трансформация? — переспросила я.
— Да. Некоторые теряют контроль, когда сильно возбуждены. Клыки и когти могут удлиняться сами собой. При укусе.
Я вспомнила Грея. Как он кусал меня в плечо — тогда, на кухне, в моей квартире, в другой жизни. Укус был глубоким, но зажил быстро. Тогда я не думала о том, что его клыки стали длиннее обычных. Я вообще мало о чём думала в тот момент.
— Значит, это нормально? — спросила я. — Для оборотней?
— Это случается, — ответила Ева. — Не со всеми. Но в гон или... — она запнулась, — или когда очень сильное возбуждение.
Я кивнула и не стала больше спрашивать. Вместо этого снова посмотрела вперёд — и встретилась глазами со своим отражением. Большое зеркало в углу комнаты, которое я заметила раньше, стояло прямо напротив кресла. Я видела себя — обнажённую до пояса, с закрытыми глазами, с расслабленными плечами. И Еву — сосредоточенную, склонившуюся надо мной, с баночкой мази в одной руке и тёплой ладонью на моей спине.
Это было странно. Впервые за долгое время я чувствовала себя не вещью, не объектом для использования, а человеком, о котором заботятся. Не потому, что хотят что-то получить взамен. Не потому, что выполняют приказ. Просто потому, что кому-то не всё равно. От этого даже чуть защипало в глазах, и я заставила себя моргнуть.
Ева, обработав порезы на боках, вновь вернулась к плечам, а точнее к основанию шею, попросив нем чуть наклонить голову, отчего волосы упали на лицо, перекрывая обзор.
Она продолжила работать, и теперь её движения стали чуть более мягкими, почти невесомыми. Она не просто наносила мазь — она разминала мышцы у основания шеи, находя узлы напряжения, о которых я сама не подозревала. Её пальцы двигались кругами, медленно, ритмично, и я почувствовала, как напряжение, копившееся днями, начинает отпускать.
— Ева, — сказала я, не открывая глаз. — У тебя очень сильные руки. И в то же время нежные.
— Спасибо, — ответила она тихо.
— Тебя учили массажу?
Пальцы замерли.
— Ма... сажу? — она произнесла слово медленно, по слогам, будто пробовала незнакомое блюдо. — Я не знаю, что это.
Я удивленно вскинула голову. Она стояла растерянная, с банкой мази в одной руке и с таким выражением лица, будто я спросила её о чём-то совершенно невозможном.
— Массаж — это когда разминают мышцы, — попыталась объяснить я. — Снимают напряжение. Помогают телу расслабиться. То, что ты только что делала с моими плечами — это он и есть. Ты делала это интуитивно.
Ева нахмурилась. Я видела, что слова не складываются для неё в понятную картину. У неё не было ассоциаций — ни спа, ни салонов, ни курсов, ни даже простого «потри мне спину» в её мире, похоже, не существовало.
— Ладно, — сказала я. — Проще показать.
— На вас? — спросила она.
— На мне, — ответила я. И, чуть помедлив, добавила: — Или на Дане.
Ева опустила глаза. Всего на мгновение, но я успела заметить. Её пальцы чуть заметно дрогнули, сжимая баночку с мазью. Она не сказала ни слова — но я всё поняла.
Она была не просто подчинена Дану. Не была просто посвящена. Она, похоже, была влюблена в него. По-настоящему. С той молчаливой, преданной, безнадёжной любовью, которую не выражают словами, но которая читается в одном движении ресниц. Девчачья любовь к кому то сильному и недоступному, вроде того, как девочки влюбляются в известных смазливых мальчиков, а мальчики наоборот к каких-нибудь популярных девушек. С одним нюансом. Дан был более доступен. Физически.
Я поймала себя на мысли, что просчитываю на два шага вперёд. Как в шахматах. Раньше я так не делала. Раньше я просто... жила. Но сейчас это было единственным способом не сломаться.
Я посмотрела на Еву и, отмечая ее реакцию, решила.
— Знаешь, что... давай на Дане. Я постараюсь сейчас объяснить тебе основу, а практиковаться будем на нем.
Она подняла глаза. В них была паника пополам с надеждой.
— Я не... я не смогу. Он не позволит. Он... Альфа!
— Он в первую очередь мужчина! Это первое. А второе. Мы не будем спрашивать, — я чуть улыбнулась. — Просто предложим. Скажем, что я хочу показать ему кое-что. Что это поможет ему расслабиться после тяжёлого дня. Он согласится а ты мне нужна в качестве помощницы.
— Вы уверены?
— Нет. — Я помолчала, понимая что и вправду многое на себя беру, с учетом своего сомнительного статуса. — Но попробовать стоит. Ты умеешь прикасаться так, что боль уходит. Это редкий дар. Если ты покажешь это Дану — он увидит тебя иначе. Не как посвящённую, которая просто ждёт своей очереди. А как женщину, которая может дать ему что-то особенное, что не дадут остальные.
Ева смотрела на меня широко раскрытыми глазами. В них стояли слёзы — не горя, не обиды, а чего-то другого. Может быть, надежды.
— Вы... вы правда думаете, что я смогу? Что он...
— Ты сможешь. — Я повернулась к ней лицом и взяла её за руку. Ладонь у неё была тёплой и чуть влажной от мази. — Мы попробуем вместе. Ты и я. Договорились?
Она на мгновение замерла, потом робко кивнула.
— Хорошо... Саша.
Я улыбнулась и снова повернулась к ней спиной.
— Вот и отлично. А теперь давай заканчивай с мазью. И я покажу основы. Смотри.
Я завела правую руку за плечо и коснулась пальцами основания собственной шеи.
— Вот здесь, — сказала я, надавливая большим пальцем на точку чуть выше лопатки, — мышцы часто зажимаются. Положи на это место подушечки пальцев начинай двигать по этому месту круговыми движениями. В результате такого взаимодействия напряжение, с этого места, уходит. Попробуй.
Ева неуверенно поднесла пальцы к моему плечу и повторила движение. Получилось робко, почти невесомо.
— Сильнее, — подсказала я. — Не бойся сделать больно. Мышцы это любят.
Она нажала чуть увереннее — и я почувствовала, как тёплые подушечки её пальцев погружаются в напряжённую плоть. По телу пробежала волна облегчения.
— Вот так. Теперь двумя руками. Обхвати плечи с двух сторон и разминай большими пальцами вдоль позвоночника. Снизу вверх.
Она послушно пристроилась сзади. Её ладони легли на мои плечи — тёплые, чуть влажные от мази, — и начали двигаться. Сначала неуверенно, потом всё более ритмично. Она и правда чувствовала, где мышцы напряжены сильнее, и её пальцы сами находили эти точки, задерживаясь на них, разминая, отпуская.
— У тебя настоящий талант, — сказала я, прикрывая глаза. — Честное слово.
— Я просто... чувствую, где болит, — тихо ответила она. — Не знаю, как объяснить.
— Это и есть талант. Не каждому дано.
Она промолчала, но её руки стали двигаться ещё более сосредоточенно, ещё более бережно. И пока она была занята вспомнила еще один момент, который вызывал у меня вопросы.
— Ева, — сказала я, не открывая глаз. — Расскажи мне про еду. Почему она вся такая... простая?
Её пальцы на мгновение замедлились.
— Что вы имеете в виду?
— Каша, лепёшки, мясо. Никаких соусов, никаких супов, никакой выпечки. Я не жалуюсь, — поспешно добавила я. — Просто хочу понять. Это потому, что не принято? Или потому, что не из чего?
— И то, и другое, — ответила она, продолжая разминать мои плечи. — Взрослые волки предпочитают есть сырое мясо. В волчьей форме. Это лучше для их силы и для роста волка. Еда, которую готовят здесь,чаще всего, нужна тем, кто не может обратиться. Беременным, кормящим, детям. И тем, кто временно в человеческой форме.
— Как я, — сказала я.
— Да. как вы. Большинство... — она замялась, — большинство не думает о том, чтобы делать еду вкусной. Это просто нужно, чтобы поддерживать тело.
Я кивнула. Значит, кухня здесь — необходимость, а не удовольствие. Волки не гурманы. Они хищники, и их вкусы формируются в лесу, а не у плиты.
— Кто обычно готовит в доме? — спросила я.
— Госпожа Селин, — ответила Ева. — Она умеет. Госпожа Райна иногда, но редко. Она не любит стоять у плиты. Говорит, что это не её дело. А госпожу Кэт я не разу не видела на кухне.
— А ты?
— Я иногда просто помогаю, если приказывают. Режу, мою, приношу. Но сама — нет. Меня не учили.
— Почему?
Ева вздохнула, и я почувствовала, как её пальцы чуть сильнее сжали мои плечи — не от раздражения, а от какого-то застарелого, привычного смирения.
— Моя мама умерла, когда я была маленькой. И господа Райна ... она сказала, что раз мам не обучила меня, то мне это не пригодится. Что моё дело — не у плиты стоять, а быть рядом с Альфой. И учиться тому, что положено знать посвящённой Альфе.
— Сейчас ты посвящена Альфе. Но так, как я понимаю, было не всегда. А что было... до того как твоя мама погибла.
Ева помолчала, но потом сказала:
— Я была невестой Боромира, кровного брата Альфы. Так как у меня хорошая кровь и наследственность.
Я снова подавила глухое раздражение. Не на Еву — на этот мир. На эту систему, в которой девочек учат только одному: ждать мужчину. И не далеко ушли от средневековья, где женщины были расходным товаром, для заключения союзов. Сначала Селин, а теперь оказывается и Ева. Тема эта конечно была интересной, но было видно что она не очень приятная для Евы, к тому же изначально я хотела выяснить другое.
— Что сейчас есть из продуктов в доме? — спросила я, меняя тему. — Я видела молоко, крупы, яйца. Что еще есть?
— У нас есть небольшое хозяйство за южной стеной, — оживилась Ева, продолжая массировать. — Коровы, козы, куры. За ними ухаживают женщины, которые временно не могут обратиться. Молоко приносят каждый день. Часть выпивают, часть оставляют скисать.
— Скисать? — я чуть повернула голову. — И что делают со скисшим молоком?
— Из него делают сыр, — ответила Ева. — И масло. Сыр хранится долго, его едят зимой, когда меньше добычи. А масло — в кашу или на лепёшки.
