Глава 1
Над Эврикой только что взошло солнце, и город засветился тысячью бликов. Лучи скользили по медным крышам, застревали в ребристых стеклах оранжерей и дробились в каплях росы, повисших на листьях вековых платанов. В Эврике было много металла и пара, но еще больше было зелени. Плющ оплетал высокие башни, корни старых дубов вспарывали брусчатку, а в воздухе пахло не только машинным маслом, но и цветущим жасмином, и свежей землей. Начало лета раскрасило город буйно: сирень громоздилась лиловыми шапками у подножия паровых насосов, кусты шиповника стелились вдоль трамвайных линий, а клумбы на каждом перекрестке казались случайно выросшими яркими, неаккуратными и живыми драгоценностями.
Механическое сердце Эврики билось ровно. Где-то внизу, под улицами, вращались гигантские шестерни, поднимая платформы для утренних дирижаблей. Над крышами лениво ползли аэростаты с рекламой зубных эликсиров и гаечных ключей. Свистки мануфактур сплетались с пением птиц, и никто никому не желал уступать.
На углу Парфюмерной и Клепальной, прямо под сенью старой лиственницы, уже работал маленький зеленый человек. Его звали Кнопс, и он был гоблином. Ровно метр ростом, если не считать пары вершков от острых, торчащих в стороны ушей. Кожа его имела оттенок молодого мха с легкой желтизной на локтях и ладонях. Кнопс стоял на табуретке, привинчивая к фасаду старого каменного здания новую вывеску: «Кнопс и Ко. Юридическая контора. Иски, договоры, претензии (ретроактивные)».
- Опять ты со своими скобками, - раздался голос из-за приоткрытой двери. Оттуда выглянула худая женщина в чепце и испачканная в муке. - Что значит «ретроактивные»?
- А то и значит, миссис Бригс, - не оборачиваясь, ответил Кнопс. Голос у него был скрипучий, как у несмазанного шарнира. - Если вы задолжали моему клиенту три года назад, я имею право напомнить. С процентами. И приложениями.
Миссис Бригс фыркнула и убралась в свою булочную, из которой пахло сдобой и ванилью. Гоблин остался доволен: вывеска висела ровно. Он слез с табуретки, отряхнул узкие штаны с кожаными заплатками и оглядел улицу.
По мостовой катился омнибус на паровой тяге, оставляя за собой шлейф пара и треск. Из открытых окон верхнего этажа доносилась гамма, ведь кто-то учился играть на армонике, механическом родственнике клавесина. Под аркой соседнего дома двое людей в котелках пили кофе, косясь на гоблина. Кнопс сделал вид, что не заметил. Злопамятность, как он любил повторять, - это не слабость, а долгосрочное инвестирование.
Гоблин потянул носом воздух. Лето. Листья над головой шевелились от теплого ветерка, а в щелях между медными трубами, тянувшимися вдоль стены, пробивались крошечные белые цветы, так называемая гоблинская трава. Ее семена когда-то принесли с собой первые гоблины-переселенцы. С тех пор она росла только там, где проживал зеленый народец.
Кнопс как раз достал из кармана жилета маленький термос с настойкой из корня одуванчика, когда со стороны Зубчатого проспекта донесся ровный гул.
Гоблин негромко выругался, завинтил крышку и вытянул шею.
Из-за поворота, сверкая медными бляхами на мантиях, вывалила толпа студентов. Человек двадцать, не меньше. Они шли плотной группой, но распадались на три невидимые струи, как вода, обтекающая камни. Кнопс узнал эти мантии: серые, с нашивками разного цвета. Академия Механомагии. Он скривил рот.
- Ишь, высыпали, - пробормотал Кнопс себе под нос. - Птенчики Теофана Зубчатого.
Первыми шли самые тихие. Их мантии были отделаны черным бархатом по вороту, а на груди у каждого висела маленькая медная пластина в форме раскрытой человеческой ладони. Это были энграмматики. Душеловы. Кнопс невольно поежился, хотя отлично знал, что бояться тут нечего.
- Мышеловы, - поправил он сам себя шепотом. - Крысоловы.
Потому что душеловы не трогали людей. И не потому, что были такими добрыми, а потому, что никто, ни один механомаг за всю историю Этеры не смог заключить человеческую душу в механизм. Пробовали. В старых хрониках писали о дерзких экспериментах, о тайных обществах, о добровольцах, завещавших себя великим машинам. Ничего не вышло. Человеческая душа оказывалась слишком тяжелой, слишком сложной и слишком… живой. Она рвала медные пластины, как перегретый пар рвет котел. Она плавила шестерни изнутри. Она кричала в энграмматических камерах так, что у лаборантов шла кровь из ушей.
Так что энграмматика давно и прочно специализировалась на малом. На очень малом.
Студенты-душеловы учились вынимать душу из мертвой крысы и загонять ее в дверной звонок. Из дохлого воробья делать механического певца, который чирикал ровно ту же песню, что при жизни. Самый талантливый выпускник прошлого года, как шептались в городе, запер душу старого почтового голубя в малый дирижабельный компас, и компас теперь сам тянулся к югу, как живой. Другой умудрился заключить душу хомяка в кофемолку, и та каждое утро молола зерна с такой яростью, что искры летели.
- Птицедухи, - проворчал Кнопс, отхлебывая настойку. - Грызуноводы.
Одна девушка с рыжими волосами, затянутыми в медные кольца, зачем-то коснулась ствола лиственницы, и Кнопс вздрогнул. Ему почудилось, что дерево на секунду скрипнуло жалобно. Душеловы вообще имели привычку трогать все подряд. Говорили, они слышали остаточные энграммы - слабые отпечатки душ, которые оставляли на вещах живые существа. Старый стул помнил своего хозяина. Ржавый ключ помнил замок. А лиственница помнила всех, кто сидел в ее тени за последние сто лет.
- Руки убрала, - негромко сказал гоблин, но она не услышала.
Энграмматики несли с собой запах чего-то сладковато-тоскливого, отчего у Кнопса начинали зудеть ладони. Он отогнал это ощущение и перевел взгляд на вторую группу.
Эти шли громче. На их мантиях нашивки были серебряными, изображающими раскрытый глаз с шестерней вместо зрачка. Пневмотроники. Мыслеприводники. В отличие от душеловов, они не молчали. Они перекрикивались через улицу, жестикулировали, и стоило одному из них, тощему парню с бакенбардами, просто подумать о чем-то, как ближайший фонарь трижды мигнул. Никто этого не заметил, кроме Кнопса.
- Хвастуны, - определил гоблин. - От них одни мигрени.
Пневмотроников в городе не любили. И не потому, что они были злыми, а потому, что они вечно забывали закрывать двери силой мысли, и в результате у нормальных людей сквозило. Или, того хуже, случайно заставляли чужие карманные часы бить полночь в середине дня.
- Эй, зеленый! - крикнул кто-то из пневмотроников, заметив Кнопса. – Ты хоть один иск выиграл?
Кнопс медленно поднес термос к губам, сделал глоток, потом так же медленно убрал. И сказал, не повышая голоса:
- Ваш декан на прошлой неделе проиграл мне в арбитраже. По вопросу о незаконном прослушивании чужих мыслей. Если хотите, я могу показать решение суда.
Парень с бакенбардами побледнел и отвернулся. Его товарищи притихли. Гоблин же удовлетворенно кивнул сам себе. Ретроактивные претензии - великая вещь, когда знаешь, кому их предъявить.
Третья группа шла отдельно от всех. Их было всего пятеро, и мантии на них висели мешковато, будто чужие. Нашивки были бронзовые и имели форму капли, падающей на наковальню. Метаморфозы. Те, кто менял состояние металла одним прикосновением.
Кнопс невольно переложил термос из правой руки в левую. Металлические вещи рядом с этими парнями становились… нервными.
Метаморфозы не запирали души в механизмы и не двигали их силой мысли. Они делали нечто более простое и одновременно более жуткое: они касались металла, и он менялся. Становясь мягким, как воск. Или твердым, как алмаз. Или текучим, как вода, хотя это уже считалось высшим пилотажем.
Один из метаморфозов, коренастый парень с руками, покрытыми мелкими шрамами, явно следствие неудачных лабораторных работ, на ходу провел пальцем по чугунной ограде. И палец оставил в чугуне борозду, как в масле. Через секунду металл затянулся обратно, но Кнопс видел это своими глазами.
- Цирк, - прошипел гоблин. - Чистый цирк.
Он слышал, что лучшие из метаморфозов могут сделать сталь мягкой, как глина, вылепить из нее что угодно, а потом закалить обратно одним выдохом. Худшие - случайно превращают медные монеты в труху. Одна второкурсница в прошлом году, говорят, коснулась своего жениха во время первого танца, и золотое кольцо на его пальце расплылось лужицей по перчатке. Жених, правда, оказался терпеливым, и свадьба все равно состоялась. Но кольцо пришлось делать заново.
- Доброе утро, господин Кнопс, — неожиданно сказала девушка из третьей группы. Маленькая, с косичками, на поясе у нее висела связка инструментов, которых гоблин никогда раньше не видел. - Моя мама говорила, что вы помогли ей с иском против часовой мастерской. Спасибо.
Кнопс моргнул. Он не привык к благодарностям.
- Обращайтесь, - сухо ответил он. - У меня есть специальный тариф для механомагов. Дорогой.
Девушка улыбнулась и побежала догонять своих.
Студенты скрылись за поворотом, в сторону Академии. Гул стих. Остался только запах нагретого металла. А гоблин допил настойку, спрятал термос и посмотрел на вывеску.
«Кнопс и Ко. Юридическая контора».
«Ко» пока не существовало. Ни партнеров, ни помощников. Только он сам, табуретка и память на чужие долги.
Гоблин вздохнул, поправил съехавший набок воротник и побрел в контору разбирать утреннюю почту. Среди счетов и жалоб лежал конверт с сургучной печатью — на ней была не буква и не герб, а маленькая шестерня, вписанная в круг. Кнопс замер.
С Академией он дел не имел. Никогда. И не собирался начинать.
Пальцы сами потянулись к конверту.
Кнопс разорвал конверт с той осторожностью, которую он обычно приберегал для особо коварных договоров. Сургуч хрустнул, и гоблин выудил из плотной бумаги сложенный втрое лист. Гербовая бумага. Дорогая. На ощупь будто с водяными знаками.
«Уважаемый господин Кнопс», - начиналось письмо. Почерк был округлым, живым, с легким наклоном вправо. Кнопс знал, что так пишут люди, которые не боятся улыбаться, даже когда пишут по делу.
«Позвольте представиться: Ингрид Блэквуд, профессор энграмматики, заведующая кафедрой малых форм Академии Механомагии имени Теофана Зубчатого, дочь Магнуса Блэквуда, владельца земель к северо-востоку от Эврики. Мой покойный отец всегда отзывался о вас как о самом проницательном юристе в городе и, что для меня важнее, как о человеке, умеющем хранить тайну.
Я приглашаю вас на обед в ресторан „Золотая гайка“. Сегодня, в час пополудни. Дело касается земель Блэквудов, которые более пятидесяти лет назад были отданы в долгосрочную аренду Академии Механомагии. Мне нужна ваша консультация по вопросу о праве собственности на полезные ископаемые, обнаруженные на этих землях.
Приходите, пожалуйста. Я угощаю.
С искренним уважением,
Профессор Ингрид Блэквуд»
Кнопс приподнял бровь. Профессор? Он мысленно перебрал всех Блэквудов, о которых слышал в городе. Банкиры, фабриканты, один даже был бургомистром лет сорок назад. Но профессор? Женщина-профессор в Академии? Это было редкостью даже в Эврике.
Гоблин перечитал письмо дважды.
- Не нравится мне это, - сказал он пустому кабинету.
Кабинет промолчал. Из соседней булочной пахло свежими бубликами. Где-то на улице чихнул омнибус. Кнопс сложил письмо, сунул его в жилетный карман к термосу и запасной лупе и подошел к окну. Денек был самый что ни на есть замечательный для прогулки, на которой еще и покормят. Поэтому гоблин запер контору, повесил на дверь табличку «Ушел по делу. Претензии принимаются завтра» и пошел в сторону Клепальной площади.
По пути он купил у уличного торговца жареный каштан, сжег язык, выругался и все равно съел. Потом завернул в лавку старьевщика, где взял по знакомству чистый носовой платок (у себя дома все платки были в чернилах). И только после этого, уже на полпути к гостинице, вдруг остановился, как вкопанный.
- Что я делаю? - спросил остроухий юрист у прохожего кота, который грелся на крышке люка.
Кот посмотрел на него с тем особым презрением, на которое способны только уличные коты Эврики, и умылся.
- Вот именно, - сказал Кнопс. - Ничего умного.
Но ноги уже несли его к «Золотой гайке».
Ресторан «Золотая гайка» при гостинице «Паровая устрица» оказался именно таким, как Кнопс себе и представлял: мраморные полы, хрустальные подвески на люстрах и официанты в белых перчатках.
- У меня заказан столик, - сказал гоблин. - На имя Блэквуд.
Его без вопросов провели в отдельный кабинет на втором этаже. Там было светло, пахло лимоном и горячим воском. Стол с белой скатертью украшали тяжелые приборы и хрустальный графин, а у окна, спиной к свету, стояла женщина.
Ингрид Блэквуд обернулась.
На вид ей было около тридцати. Темные длинные, волосы были убраны в аккуратный пучок и открывали тонкую шею и изящные уши без сережек. Карие глаза будто светились изнутри, словно она только что чему-то обрадовалась или вот-вот собиралась обрадоваться. Ингрид улыбнулась, и улыбка ее была широкой и искренней.
- Господин Кнопс! - сказала она, делая шаг навстречу. - Как я рада, что вы пришли. Садитесь, пожалуйста. Я взяла на себя смелость заказать для вас салат из одуванчиков. Мне сказали, вы его любите. Если нет, мы закажем что-то другое.
Кнопс моргнул. Такой встречи он не ожидал.
- Салат подойдет, - буркнул он, усаживаясь на специально подготовленный высокий стул. - Вы хотели поговорить о землях.
- Да, - кивнула Ингрид, и улыбка ее стала чуть тише, серьезнее. Она села напротив и сложила руки на скатерти. - О землях. О долгосрочной аренде. И о полезных ископаемых.
Девушка замолчала на секунду, словно подбирая слова.
- Видите ли, господин Кнопс, - продолжила она, глядя гоблину прямо в глаза. - На прошлой неделе во время тестов нового механизма грунт на полигоне осыпался и под ним обнаружились… ископаемые.
Ингрид помолчала.
- Договор аренды, который заключил мой прадед, не содержит прямого указания на недра. Там говорится только о поверхности. О праве Академии строить на земле и проводить испытания. Но кто владеет тем, что находится под землей? Арендатор? Или арендодатель?
- В общем случае - арендодатель, - ответил Кнопс, начиная понимать, куда она клонит. - Если иное не прописано в договоре. Ваш прадед был неглупым человеком?
- Думаю, да, - улыбнулась Ингрид. - Но он не мог знать, что там внизу. Никто не знал.
- А что там внизу? - спросил гоблин.
Профессор Блэквуд посмотрела на него долгим взглядом. Улыбка ее стала чуть загадочной, но не хитрой, а скорее осторожной.
- Это, господин Кнопс, я бы хотела пока оставить при себе. Если вы не возражаете. Я плачу вам за юридическую консультацию, а не за геологическую разведку.
Кнопс хмыкнул. Логично.
- Хорошо, - сказал он, доставая из кармана маленький блокнот и огрызок карандаша. - Тогда задавайте вопросы. Я слушаю.
- Как отменить договор аренды?
Гоблин замер с карандашом на полпути к блокноту.
- Отменить? - переспросил он, словно проверяя, правильно ли расслышал. - Договор на девяносто девять лет, подписанный вашим прадедом, заверенный тремя нотариусами и скрепленный печатью городского совета? Вы хотите его отменить?
- Да, - спокойно ответила Ингрид. - Или хотя бы расторгнуть досрочно.
Гоблин отложил блокнот. Откинулся на спинку стула, насколько позволял его рост, сложил руки на животе и уставился на профессора долгим, оценивающим взглядом.
