СЛ
?
Кедров Савелий
S.T.A.L.K.E.R.
''Чернобыльская Эпопея 2013 – 2015 годы.''?
Книга 2.
«Белым по чёрному»
Grande haine, grands efforts. –– Honore de Balzac.
«Могущество тьмы»
Пользуясь случаем, автор в очередной раз выражает читателю благодарность за то, что тот и без докучающих ему ремарок убеждён в подлинности настоящего повествования на всём его протяжении, от самой первой заглавной буквы и вплоть до завершающей тэ-че-ка, а потому мне нет необходимости подгонять свой рассказ под так называемые стандарты литературы, давно уже пошатанные громоздкими попи?сами криворуких опоссумов, пишущими 40 с +-ом томов о похождениях на удивление смекалистых программистов/ролевиков/без пяти минут мертвецов, загибающихся в больницах от спидорака/бывших спецназовцев и так далее (нужное подчеркнуть), раз за разом волшебным образом попадающих в иные миры с общим языком, на выучивание которого времени тратится меньше, чем на прочтение этого предложения, государствами, управляемыми, очевидно, той же манерой, что и Россия по Миниху (Русское государство обладает тем преимуществом перед другими, что оно управляется непосредственно самим богом, иначе невозможно понять, как оно существует), т.к. у государств этих нет ни здоровых законов, ни боеспособных армий, ни вменяемых разведывательных сетей, а единственные их богатства составляют дерзкие на язык и охочие до поебушек остроухие принцессы, сказав которым несколько слов, попаданец наблюдает за обильным слюновыделением в районе колготок. Любое действие же в таких книжках умещается на трёхстрочный абзац. Вот вам смешно, а ведь кто-то покупает эту дрысоту.
И тем не менее, допуская всего только как разминку ума мысль о том, что какая-то часть данной истории, предположим, является выдумкой, я бы продолжил её примерно в подобном духе:
Давным-давно, в далёкой Молдавии, в поместье, на лестнице между первым и вторым этажом два брата случайно разбили вазу. Спускавшийся в это время отец, заметив случившееся, решил, что пришло время привить сыновьям воспитание. Присев на корточки у черепков, валявшихся возле тумбы, он начал им объяснять, что каждый мужчина обязан нести ответственность за свершаемые поступки, после чего предложил выбор: принять наказание здесь и сейчас, либо отложить его до совершеннолетия. Первый из братьев, старший, избрал второй вариант, младший же предпочёл нести ответственность сразу. Отец кивнул, затем неспешно выпрямился и стал вытягивать ремень из брюк.
С того дня так и росли они – один без промедления отвечал за провинность, другой, напротив, жил вне стеснения и тревог, забыв вскоре о том, что проступки копятся. Чем старше он становился, тем призрачней казалась ему сама возможность его наказания, т.к. в общении отец оставался всегда одинаков с ними обоими.
Когда же совершеннолетие всё-таки, отец неожиданно позвал его в коридор, поздравил, а после избил старшего так, что тот, лёжа на ковре, мокром от крови, ещё пол часа трясся, не в состоянии подняться на четвереньки. Всхлипывания ещё не кончились, когда отец молча поднял его и выгнал на улицу, заперев перед носом входную дверь, с хлопком которой в сердце изгнанника навсегда поселилась ненависть, не находящая себе опоры ненависть: поочерёдно набрасываясь в его уме сперва на брата, потом на отца, затем на самого себя, опять на брата и так до бесконечности, чувство обиды и уязвлённой совести жгло его до тех пор, пока прожгло до самых корней его понимание справедливости. Нет, он отнюдь не разуверился в ней. Он просто не знал теперь, что это такое.
Вот так бы я начал, но я так не начну.
?
за 21 год до 2013-ого
Городам не впервые воспламеняться. В некотором смысле огонь одновременно объединяет в себе свойства комков красок палитры и швейной машинки. Не сосчитать, к примеру, сколько раз перекраивал он мою Русь, меняя изначальные древесные её краски сперва на невзрачный и серый цвет каменных блоков, затем на белый, а после на статусный красный кирпич. Наивысшей же формой его работы автор считает огненный шторм, обрушенный на головы человечества во времена Второй мировой войны. Бомбардировки Сталинграда и Дрездена, горящая Волга и многоэтажные немецкие здания, лопавшиеся, не выдержав жара, ревущего вокруг них. Стекла взрывались вместе с окнами и балконами. Рушились не просто какие-то здания. Оспаривалось само право на жизнь.
Идя на поводу у романтизма можно придумать сотни красивых сопроводительных к огню легенд. К примеру, о том, что голубые глаза отражают реки и потому обладают большей стойкостью перед лицом подобного зрелища, в то время как зеленые наоборот содрогаются, перенимая страхи своих братьев-деревьев. К реальности всё это отношения не имеет, ведь какие бы люди не имели глаза, частичку пламени каждый из них носит внутри себя. Чем дольше люди живут, чем больше земли они населяют, тем активнее пытаются они её потушить, не понимая, что, выживаемый изнутри, огонь начинает искать пути наружу, а на его месте образуется холодная и неосвещённая пустота, пещера, пригодная только для жизни зверя. Один из ярких примеров тому – советская дедовщина, явление настолько же омерзительное, насколько и противоестественное для армии-победительницы. Сложно представить себе подобное в каком-нибудь сорок третьем году, тогда бы подобного просто не поняли. Автору известен стандартный ответ защитников этого скотства, что де, в мужских коллективах всегда так бывает и бла-бла-бла... Я даже не буду его оспаривать. Я просто напомню, что ровно такими же аргументами доказывается абсолютная естественность гомосечины: ну, сами понимаете, в мужских коллективах... достаточно только на приматов взглянуть... да и не только на приматов... Подобное поведение – потеря людского вида и присущая скорее зверю озлобленность – первый из маркеров мужского тления. Лишённая возможности раздуть в себе облагораживающее её пламя мужественности и деятельности, заготовка под юношу выбрасывает его вовне, довольствуясь плодами наступающего после холода. Второй маркер мужского тления, а говорить я буду в первую очередь о мужчинах, это угнетаемая ярость, ибо ярость – это одна из форм человеческого огня, а мужчина и ярость – есть одно целое, как нёбо и зубы или спина и отбрасываемая ею тень. Её отсутствие, а точней – невозможность её применения в необходимых для жизни дозах (самооборона карается жёстче убийства, а оздоровительный эффект порождаемого здоровой жизнерадостной яростью – желания занятья спортом – отпугивает мужчин, её отринувших. Слабаки эти по-своему правы, так как разогнанная по телу кровь снабжает кислородом разум и мышцы, стимулируя наш организм к совершенствованию, что в конечном итоге почему-то делает в глазах женщины (и не только) мужчину, похожего не кусок говна, а на мужчину вариантом более предпочтительным как с точки зрения продолжения рода (и не только), а разве в таком случае позволено нам – здоровым – отринуть мужскую солидарность и злостно использовать такие немыслимые читы?) приводит к вырождению достойных, уверенных в себе людей, с каждодневным подтверждением которого читатель сталкивается изо дня в день. Признайтесь, вы ведь видели такие посты: лишённые огня нищеброды называют женщин тарелочницами, точно такие же нищебродки в ответ обвиняют в нищете уже их.
Стремительно угасла ярость и в литературе. Хотелось бы сказать, что только в русской, но вынужден констатировать: вообще в мировой. Ранее она давала нам возможность посмотреть на мир, где царят рукотворные внутренний холод и внешний жар, двусторонний ад, если хотите, в нашей стране, наверно, замалчиваемый ввиду потенциального очередного оскорбления очередных верующих. Здесь автор пропустит мимо ушей выкрики отдельных невменяемых женщин (их можно опознать по крикам, в стиле: «–– Библия – это живая книга!». Как всё-таки хорошо, что я в чернобыльской зоне и могу свободно отсюда сказать: Чучундры, очухайтесь. Живая книга – эта та, которая делала Гарри Поттеру кусь-кусь за ногу. Вот это – живая книга) и сообщит читателю следующее: ведь ад – это не бывалая кузница кадров. Ну если ты так сильно бьёшься за спасение своей души, будь уж так добр – изучи предмет своего ужаса. Если у зла есть адрес с пропиской, было бы неплохо время от времени ходить на него смотреть. По крайней мере для того, чтобы знать, как оно выглядит. К тому же с каких пор ад приватизировал монополию на огонь? Он ведь вроде существовал и до девяностых.
Посредством литературы прошлого он часто являлся нам всеми своими гранями: бытовой ад и ад рукотворный, выстроенный врагом или же являющийся плодом собственного заблуждения. Сегодня люди пытаются от него оградиться. «–– Я стараюсь не думать о таком». А надо бы. «–– Мне всякого дерьма и в жизни хватает, ещё я буду про это читать». Как правило "всякое дерьмо" в таких случаях – это её/его усталость от сидячей работы в колл-центре, после которого оно приходит домой, валится носом в подушку и лайкает мемы с призывающими к обжорству котами. Люди как будто забыли, что зло всегда стремиться напомнить о себе вне зависимости от их желания и настроенья и инструментов для этого у него ровно два: язык явлений и язык письменный. Когда люди отмахиваются от второго, первый приходит вслед за ним по следам угасших в сердцах огней и тут же воспринимается идиотами за божие откровение, ибо если целые они, неспособные определить даже того, что баба Аглая обвешивают их на рынке, вдруг не находят причинно-следственных связей в тех или иных явлениях, то это, естественно, глас господень. Будучи слабыми, омежки принимают за него любую шелуху, от измены своей напомаженной жерди, до скисшего на подоконнике молочка потому что... Ну не может же быть в его жизни большей трагедии! Господь ведь любит его: лживого, мерзкого, жирного, ленивого, взбалмошного, добровольно принявшего сколиоз, запустившего свои полку в шкафе и рабочее место, не видящего смысла ни в отжимании, ни в чтении, а потом удивляющегося тахикардии и тому, что не помнит, какой сегодня день. От одного только перечисления всего этого огненный вихрь поднимается в груди нормального человека и потому здесь я умолкаю, иначе эта книга будет запрещена за оскорбление человеческого достоинства (в некоторых случаях – было бы что оскорблять), однако, надеюсь, мне, в общих чертах удалось объяснить читателю, отчего люди так страшатся огня. Во-первых, они не способны пользоваться внутренним; во-вторых, они видят в нем судьбу своей слабости – пепелище, т.к. настолько сроднились с ней, что ошибочно принимают за себя свою слабость.
Читатель может спросить меня: но, если внутри нас уже есть огонь, зачем в таком случае нам соприкосновение с внешним? Отвечаю. Соприкосновение с ним (т.е. – с адом) есть борьба двух огней – созидательного и разрушительного, обогревающего и уничтожающего, укрощённого и недостойного этой великой участи, неконтролируемого безумия и рассудительного расчёта. В наивысших формах подобные соприкосновения оставляют на людях свои отпечатки. Достаточно вспомнить Андрея Соколова из «Судьбы человека» с его как бы присыпанный пеплом взглядом. Взгляда человека, видевшего, как зверь, неспособный согреть себя сам, поджигает всё вокруг, чтобы согреться. Однако оставим истории это великое поколение. Мы даже мыслить о них не достойны.
Как нетрудно догадаться, важной составляющей любого огня является дым или его отсутствие. Человеческое сердце горит огнём без дыма. Чтобы доказать это, достаточно вспомнить Данко: разве смог бы он указать дорогу людям, если бы его сердце окутывал дым? А вот в аду его навалом. Густой и чёрный, он несёт в себе предвестье выжженной земли – финального аккорда, воплощённого результата трудов адского пламени. Сперва оранжевое, а потом – серое с чёрным, огонь, а после – пепел с землей, так выглядит, в частности, и эпически загоревшийся город. Ничего этого, конечно же, не было.
Где-то вдали горела, а точнее – стухала пара домов; за зелеными клёнами дымила крыша старого гастронома. Человек немногим за двадцать пять сидел у порога на деревянном стуле со спинкой, держа взгляд поверх пустующей улицы. Тонкие молочные струйки стремительно истончались в нескольких местах, среди домов и зелёных деревьев, недостатка в которых не было. Во всей этой картине не было и полслова о выжженной земли, а тем не менее она присутствовала. Она смотрела из карих глаз, затянутых пепельной пеленой, отражавших когда-то спаленную душу. Ничто уже не трогало их. Тот случай с отцом опустошил его. Урок пах гарью, под слоем которой теплились останки былого юноши.
Менее получаса назад Емил Крецу, а именно так в эти дни Аквилла ещё продолжал звать себя, проходил мимо повреждённого здания яслей, экстренно переезжавших из-за молдавского наступления. Планов на день у него не было и потом он остановился и стал помогать носить грудничков и разные вещи. Имеющие родителей и воспитанники интернатов, все они, в сопровождении воспитательниц, отцов, матерей переезжали от войны в, как им казалось, более безопасное место – город Грозный. Аквилла перенес несколько мальчиков с пухлыми губами. Все они были очаровательные микрочелы?.
Теперь же он сидел за округлым столом с видом на город, каковой обеспечивали придавленные сапогами кусты смородины. Дом был не его. Вот уже семь лет, как он жил в общежитии. Вопреки отцу, смысл поступка которого Аквилла давно перестал искать, т.к. его не было, он всё же выучился и поступил, закончил институт и военную кафедру, пошёл работать.
Позади него, прислонённые к углу дома стояли одноногие плакаты, повернутые надписями к кирпичам, словно стесняясь собственных лозунгов. Им было уже два года, дожди размыли надписи, однако их всё ещё можно было прочесть. «Хотим национальную армию!». «Мы не хотим служить оккупанту!». Десятки и сотни подобных плакатов были раскиданы по всей стране, потеряв свою силу и служа теперь растопкой во времена отключения электричества. В том, что стояли они и здесь, во дворе дома в одиннадцати километрах от Тирасполя, не было ничего удивительного: так называемые ждуны присутствуют всегда и везде. Как следовало из плакатов, хозяин дома выступал за объявившую государственным языком только молдавский Молдову. Написаны плакаты, естественно, были на русском.
Не так давно опустевшие ныне улицы были наполнены митингами, демонстрациями. Уже были созваны первые отряды полиции особого назначения (сокращённо – ОПОНы), уже пролилась кровь Дубоссар, уже молдавский народ, под руководством русского Карасева и бывшего "коммуниста" Мирчи Друка, не так давно вышвырнутый из партии за национализм и слёзно просившего о восстановлении, шёл к национальному государству, в то время как Приднестровье, под руководством украинца Костенко и молдаванина Кицака выступало за народное добрососедство; ОПОНом уже был предпринят рывок в сторону украинской границы, не дойдя до которой отряд расстрелял несколько сел и автобус с туристами из Украины; в Приднестровье уже стекались добровольцы всех видов – от уже известных читателю УНА-УНСО и безусого Гиркина, которые совсем скоро встанут по разные баррикады, до казаков, которые не имели ничего общего с нынешним пидорами из реестрового казачества. Семену Дриглову оставалось жить менее двух часов.
?
Кедров Савелий
S.T.A.L.K.E.R.
''Чернобыльская Эпопея 2013 – 2015 годы.''?
Книга 2.
«Белым по чёрному»
Grande haine, grands efforts. –– Honore de Balzac.
Часть I
«Могущество тьмы»
Пользуясь случаем, автор в очередной раз выражает читателю благодарность за то, что тот и без докучающих ему ремарок убеждён в подлинности настоящего повествования на всём его протяжении, от самой первой заглавной буквы и вплоть до завершающей тэ-че-ка, а потому мне нет необходимости подгонять свой рассказ под так называемые стандарты литературы, давно уже пошатанные громоздкими попи?сами криворуких опоссумов, пишущими 40 с +-ом томов о похождениях на удивление смекалистых программистов/ролевиков/без пяти минут мертвецов, загибающихся в больницах от спидорака/бывших спецназовцев и так далее (нужное подчеркнуть), раз за разом волшебным образом попадающих в иные миры с общим языком, на выучивание которого времени тратится меньше, чем на прочтение этого предложения, государствами, управляемыми, очевидно, той же манерой, что и Россия по Миниху (Русское государство обладает тем преимуществом перед другими, что оно управляется непосредственно самим богом, иначе невозможно понять, как оно существует), т.к. у государств этих нет ни здоровых законов, ни боеспособных армий, ни вменяемых разведывательных сетей, а единственные их богатства составляют дерзкие на язык и охочие до поебушек остроухие принцессы, сказав которым несколько слов, попаданец наблюдает за обильным слюновыделением в районе колготок. Любое действие же в таких книжках умещается на трёхстрочный абзац. Вот вам смешно, а ведь кто-то покупает эту дрысоту.
И тем не менее, допуская всего только как разминку ума мысль о том, что какая-то часть данной истории, предположим, является выдумкой, я бы продолжил её примерно в подобном духе:
Давным-давно, в далёкой Молдавии, в поместье, на лестнице между первым и вторым этажом два брата случайно разбили вазу. Спускавшийся в это время отец, заметив случившееся, решил, что пришло время привить сыновьям воспитание. Присев на корточки у черепков, валявшихся возле тумбы, он начал им объяснять, что каждый мужчина обязан нести ответственность за свершаемые поступки, после чего предложил выбор: принять наказание здесь и сейчас, либо отложить его до совершеннолетия. Первый из братьев, старший, избрал второй вариант, младший же предпочёл нести ответственность сразу. Отец кивнул, затем неспешно выпрямился и стал вытягивать ремень из брюк.
С того дня так и росли они – один без промедления отвечал за провинность, другой, напротив, жил вне стеснения и тревог, забыв вскоре о том, что проступки копятся. Чем старше он становился, тем призрачней казалась ему сама возможность его наказания, т.к. в общении отец оставался всегда одинаков с ними обоими.
Когда же совершеннолетие всё-таки, отец неожиданно позвал его в коридор, поздравил, а после избил старшего так, что тот, лёжа на ковре, мокром от крови, ещё пол часа трясся, не в состоянии подняться на четвереньки. Всхлипывания ещё не кончились, когда отец молча поднял его и выгнал на улицу, заперев перед носом входную дверь, с хлопком которой в сердце изгнанника навсегда поселилась ненависть, не находящая себе опоры ненависть: поочерёдно набрасываясь в его уме сперва на брата, потом на отца, затем на самого себя, опять на брата и так до бесконечности, чувство обиды и уязвлённой совести жгло его до тех пор, пока прожгло до самых корней его понимание справедливости. Нет, он отнюдь не разуверился в ней. Он просто не знал теперь, что это такое.
Вот так бы я начал, но я так не начну.
?
Глава 1. «Аквилла»
за 21 год до 2013-ого
Городам не впервые воспламеняться. В некотором смысле огонь одновременно объединяет в себе свойства комков красок палитры и швейной машинки. Не сосчитать, к примеру, сколько раз перекраивал он мою Русь, меняя изначальные древесные её краски сперва на невзрачный и серый цвет каменных блоков, затем на белый, а после на статусный красный кирпич. Наивысшей же формой его работы автор считает огненный шторм, обрушенный на головы человечества во времена Второй мировой войны. Бомбардировки Сталинграда и Дрездена, горящая Волга и многоэтажные немецкие здания, лопавшиеся, не выдержав жара, ревущего вокруг них. Стекла взрывались вместе с окнами и балконами. Рушились не просто какие-то здания. Оспаривалось само право на жизнь.
Идя на поводу у романтизма можно придумать сотни красивых сопроводительных к огню легенд. К примеру, о том, что голубые глаза отражают реки и потому обладают большей стойкостью перед лицом подобного зрелища, в то время как зеленые наоборот содрогаются, перенимая страхи своих братьев-деревьев. К реальности всё это отношения не имеет, ведь какие бы люди не имели глаза, частичку пламени каждый из них носит внутри себя. Чем дольше люди живут, чем больше земли они населяют, тем активнее пытаются они её потушить, не понимая, что, выживаемый изнутри, огонь начинает искать пути наружу, а на его месте образуется холодная и неосвещённая пустота, пещера, пригодная только для жизни зверя. Один из ярких примеров тому – советская дедовщина, явление настолько же омерзительное, насколько и противоестественное для армии-победительницы. Сложно представить себе подобное в каком-нибудь сорок третьем году, тогда бы подобного просто не поняли. Автору известен стандартный ответ защитников этого скотства, что де, в мужских коллективах всегда так бывает и бла-бла-бла... Я даже не буду его оспаривать. Я просто напомню, что ровно такими же аргументами доказывается абсолютная естественность гомосечины: ну, сами понимаете, в мужских коллективах... достаточно только на приматов взглянуть... да и не только на приматов... Подобное поведение – потеря людского вида и присущая скорее зверю озлобленность – первый из маркеров мужского тления. Лишённая возможности раздуть в себе облагораживающее её пламя мужественности и деятельности, заготовка под юношу выбрасывает его вовне, довольствуясь плодами наступающего после холода. Второй маркер мужского тления, а говорить я буду в первую очередь о мужчинах, это угнетаемая ярость, ибо ярость – это одна из форм человеческого огня, а мужчина и ярость – есть одно целое, как нёбо и зубы или спина и отбрасываемая ею тень. Её отсутствие, а точней – невозможность её применения в необходимых для жизни дозах (самооборона карается жёстче убийства, а оздоровительный эффект порождаемого здоровой жизнерадостной яростью – желания занятья спортом – отпугивает мужчин, её отринувших. Слабаки эти по-своему правы, так как разогнанная по телу кровь снабжает кислородом разум и мышцы, стимулируя наш организм к совершенствованию, что в конечном итоге почему-то делает в глазах женщины (и не только) мужчину, похожего не кусок говна, а на мужчину вариантом более предпочтительным как с точки зрения продолжения рода (и не только), а разве в таком случае позволено нам – здоровым – отринуть мужскую солидарность и злостно использовать такие немыслимые читы?) приводит к вырождению достойных, уверенных в себе людей, с каждодневным подтверждением которого читатель сталкивается изо дня в день. Признайтесь, вы ведь видели такие посты: лишённые огня нищеброды называют женщин тарелочницами, точно такие же нищебродки в ответ обвиняют в нищете уже их.
Стремительно угасла ярость и в литературе. Хотелось бы сказать, что только в русской, но вынужден констатировать: вообще в мировой. Ранее она давала нам возможность посмотреть на мир, где царят рукотворные внутренний холод и внешний жар, двусторонний ад, если хотите, в нашей стране, наверно, замалчиваемый ввиду потенциального очередного оскорбления очередных верующих. Здесь автор пропустит мимо ушей выкрики отдельных невменяемых женщин (их можно опознать по крикам, в стиле: «–– Библия – это живая книга!». Как всё-таки хорошо, что я в чернобыльской зоне и могу свободно отсюда сказать: Чучундры, очухайтесь. Живая книга – эта та, которая делала Гарри Поттеру кусь-кусь за ногу. Вот это – живая книга) и сообщит читателю следующее: ведь ад – это не бывалая кузница кадров. Ну если ты так сильно бьёшься за спасение своей души, будь уж так добр – изучи предмет своего ужаса. Если у зла есть адрес с пропиской, было бы неплохо время от времени ходить на него смотреть. По крайней мере для того, чтобы знать, как оно выглядит. К тому же с каких пор ад приватизировал монополию на огонь? Он ведь вроде существовал и до девяностых.
Посредством литературы прошлого он часто являлся нам всеми своими гранями: бытовой ад и ад рукотворный, выстроенный врагом или же являющийся плодом собственного заблуждения. Сегодня люди пытаются от него оградиться. «–– Я стараюсь не думать о таком». А надо бы. «–– Мне всякого дерьма и в жизни хватает, ещё я буду про это читать». Как правило "всякое дерьмо" в таких случаях – это её/его усталость от сидячей работы в колл-центре, после которого оно приходит домой, валится носом в подушку и лайкает мемы с призывающими к обжорству котами. Люди как будто забыли, что зло всегда стремиться напомнить о себе вне зависимости от их желания и настроенья и инструментов для этого у него ровно два: язык явлений и язык письменный. Когда люди отмахиваются от второго, первый приходит вслед за ним по следам угасших в сердцах огней и тут же воспринимается идиотами за божие откровение, ибо если целые они, неспособные определить даже того, что баба Аглая обвешивают их на рынке, вдруг не находят причинно-следственных связей в тех или иных явлениях, то это, естественно, глас господень. Будучи слабыми, омежки принимают за него любую шелуху, от измены своей напомаженной жерди, до скисшего на подоконнике молочка потому что... Ну не может же быть в его жизни большей трагедии! Господь ведь любит его: лживого, мерзкого, жирного, ленивого, взбалмошного, добровольно принявшего сколиоз, запустившего свои полку в шкафе и рабочее место, не видящего смысла ни в отжимании, ни в чтении, а потом удивляющегося тахикардии и тому, что не помнит, какой сегодня день. От одного только перечисления всего этого огненный вихрь поднимается в груди нормального человека и потому здесь я умолкаю, иначе эта книга будет запрещена за оскорбление человеческого достоинства (в некоторых случаях – было бы что оскорблять), однако, надеюсь, мне, в общих чертах удалось объяснить читателю, отчего люди так страшатся огня. Во-первых, они не способны пользоваться внутренним; во-вторых, они видят в нем судьбу своей слабости – пепелище, т.к. настолько сроднились с ней, что ошибочно принимают за себя свою слабость.
Читатель может спросить меня: но, если внутри нас уже есть огонь, зачем в таком случае нам соприкосновение с внешним? Отвечаю. Соприкосновение с ним (т.е. – с адом) есть борьба двух огней – созидательного и разрушительного, обогревающего и уничтожающего, укрощённого и недостойного этой великой участи, неконтролируемого безумия и рассудительного расчёта. В наивысших формах подобные соприкосновения оставляют на людях свои отпечатки. Достаточно вспомнить Андрея Соколова из «Судьбы человека» с его как бы присыпанный пеплом взглядом. Взгляда человека, видевшего, как зверь, неспособный согреть себя сам, поджигает всё вокруг, чтобы согреться. Однако оставим истории это великое поколение. Мы даже мыслить о них не достойны.
Как нетрудно догадаться, важной составляющей любого огня является дым или его отсутствие. Человеческое сердце горит огнём без дыма. Чтобы доказать это, достаточно вспомнить Данко: разве смог бы он указать дорогу людям, если бы его сердце окутывал дым? А вот в аду его навалом. Густой и чёрный, он несёт в себе предвестье выжженной земли – финального аккорда, воплощённого результата трудов адского пламени. Сперва оранжевое, а потом – серое с чёрным, огонь, а после – пепел с землей, так выглядит, в частности, и эпически загоревшийся город. Ничего этого, конечно же, не было.
Где-то вдали горела, а точнее – стухала пара домов; за зелеными клёнами дымила крыша старого гастронома. Человек немногим за двадцать пять сидел у порога на деревянном стуле со спинкой, держа взгляд поверх пустующей улицы. Тонкие молочные струйки стремительно истончались в нескольких местах, среди домов и зелёных деревьев, недостатка в которых не было. Во всей этой картине не было и полслова о выжженной земли, а тем не менее она присутствовала. Она смотрела из карих глаз, затянутых пепельной пеленой, отражавших когда-то спаленную душу. Ничто уже не трогало их. Тот случай с отцом опустошил его. Урок пах гарью, под слоем которой теплились останки былого юноши.
Менее получаса назад Емил Крецу, а именно так в эти дни Аквилла ещё продолжал звать себя, проходил мимо повреждённого здания яслей, экстренно переезжавших из-за молдавского наступления. Планов на день у него не было и потом он остановился и стал помогать носить грудничков и разные вещи. Имеющие родителей и воспитанники интернатов, все они, в сопровождении воспитательниц, отцов, матерей переезжали от войны в, как им казалось, более безопасное место – город Грозный. Аквилла перенес несколько мальчиков с пухлыми губами. Все они были очаровательные микрочелы?.
Теперь же он сидел за округлым столом с видом на город, каковой обеспечивали придавленные сапогами кусты смородины. Дом был не его. Вот уже семь лет, как он жил в общежитии. Вопреки отцу, смысл поступка которого Аквилла давно перестал искать, т.к. его не было, он всё же выучился и поступил, закончил институт и военную кафедру, пошёл работать.
Позади него, прислонённые к углу дома стояли одноногие плакаты, повернутые надписями к кирпичам, словно стесняясь собственных лозунгов. Им было уже два года, дожди размыли надписи, однако их всё ещё можно было прочесть. «Хотим национальную армию!». «Мы не хотим служить оккупанту!». Десятки и сотни подобных плакатов были раскиданы по всей стране, потеряв свою силу и служа теперь растопкой во времена отключения электричества. В том, что стояли они и здесь, во дворе дома в одиннадцати километрах от Тирасполя, не было ничего удивительного: так называемые ждуны присутствуют всегда и везде. Как следовало из плакатов, хозяин дома выступал за объявившую государственным языком только молдавский Молдову. Написаны плакаты, естественно, были на русском.
Не так давно опустевшие ныне улицы были наполнены митингами, демонстрациями. Уже были созваны первые отряды полиции особого назначения (сокращённо – ОПОНы), уже пролилась кровь Дубоссар, уже молдавский народ, под руководством русского Карасева и бывшего "коммуниста" Мирчи Друка, не так давно вышвырнутый из партии за национализм и слёзно просившего о восстановлении, шёл к национальному государству, в то время как Приднестровье, под руководством украинца Костенко и молдаванина Кицака выступало за народное добрососедство; ОПОНом уже был предпринят рывок в сторону украинской границы, не дойдя до которой отряд расстрелял несколько сел и автобус с туристами из Украины; в Приднестровье уже стекались добровольцы всех видов – от уже известных читателю УНА-УНСО и безусого Гиркина, которые совсем скоро встанут по разные баррикады, до казаков, которые не имели ничего общего с нынешним пидорами из реестрового казачества. Семену Дриглову оставалось жить менее двух часов.
