Нажрались, встаем. Все губы в заусенцах, Лексей вон стеклом немного порезался. Э-эх, хорошо! Подошли к углу, взяли себе плетей, вилы, накладные рога (новый указ по ношенью фуражек, собственные рога приказано напильником сбрить, чтоб материала не портить, но и имидж-то тоже ронять нельзя, так что поверх фуражки надели рожки), патроны к наганам и на улицу вышли. Смотрю – впереди бригадир лагерный. Ясный стоит, бригаду смефуечками балует (ну не кормить же ее). Сидит он уже не упомню сколько, сын ГУЛАГа, обычай лагерный знает назамерз. Фамилия у него – Барашков.
Увидел меня и давай напяливать шапку. Ну, я стегнул его для порядку по маковке и дальше пошел. Справа и слева бараки, низкие, неказистые. Из них черной массой выносит волнами зэков. На всех номера, у кого стертые, у кого не очень и у всех у них такие глаза... Невиноватые. Оно и понятно – сидят же ни за что, причем все поголовно. Этот вот в советских солдат стрелял. Стрелял, надо понимать, без злого умысла, по недомыслию просто. Этот – продукты интервентам носил да информацией их снабжал. Че их теперь, сажать что ли? Этим двоим вот власть не нравилась, они собирались устроить переворот со стрельбой, да-а-а... Бардак, конечно. Но это только у нас, в кровавом совке. Вот за границей, там кто захочет может делать че хочет, правительства у них меняются с лютой скоростью, аж электростанции можно запитывать, а если и не меняются, то все равно это ж лучше, чем при коммунизме.
Вышли кормильцы лагерные, ЗК выстроились вереницами, дневальные повара между ними проходят с едой. Ну-у, как с едой? Кормить мы их не кормим, у нас ведь задача всех уморить, поэтому так – чисто кипятка налили в ладошки, они похлебали и на работу. Я за ними не пошел, ленно мне. У нас вообще коммунизм, делаю че хочу. Поправил наган и пошел на вышку.
Поднялся, постоял, покурил. Смотрю сверху коршуном из-под козырька фуражкинского. Те вон что-то носят, те что-то строят, попеременно звучат выстрелы – это кого-то по приколу расстреливают, в отчетности напишем, что в побег пошли, а надо всем – пар поднимается, выходящий из открытых окон головного барака. Хорошо-о-о. Постоял минут пять, осточертело. Спустился, иду, мне на встречу Лексей. К Марку зовет, норму по политической сдавать пора. За ним иду.
Протиснувшись между живыми и мертвыми (вон изможденные уже кого-то грызут, а надзиратели знай себе вилами их подпихивают, да плеточками над головушками посвистывают) зашли мы в каменный узкий барак и по ступенькам поднялись на второй этаж к прорезиненной двери. Вместо таблички с верхотуры ее на нас взирает огромная, косматая, с кошачьим прищуром голова того, кому аж сам Сатаналин в верности клялся на крови Коли II-ого Несчастного – Карл Маркс-с-с (Чезарэ в честь него назвался, так-то он Изя, понятное дело. Ну а кто еще пойдет добровольно в красные?).
Вошли. Рипмав нас уже заждался. Обои все красные, в огромных ромбах с черными перекрестьями, впереди стол большой с книгами, переплеты которых выполнены из человеческой кожи. Садимся. Я потянулся к одной из них, открыл и неспешно начал листать, страница за страницей обретая коммунятскую мудрость. Что тут у нас? «Главная проблема цитат в интернете в том, что люди сразу верят в их подлинность. –– Ленин», это понятно. «Ивашек надо дурить». Опять он. О, вот еще: «Как меня бесит свобода, как я ненавижу индивидуума, сука, просто пиздец. Особенно свободу индивидуума, охуеть вообще. Сука. Ходят тут, радуются. При коммунизме все в ГУЛАГах сидеть будите, бляди». Это Карл Маркс-с-с, куда ж без него. Другого тунеядца (как известно, оба эти прохвоста, что Маркс-с-с, что первый прихвостень его Энгельс-с-с ни дня не работали, а только и знали, что баламутить рабочих) мне не попалось. Повторили, друг другу пересказали, как поняли, приняли друг у дружки, затем по норме надо было выдумать что-нибудь этакое. Стали мы думать. Думали-думали, однако ж в мыло лицом не ударили, сдюжили. С Лексеевой помощью выдумали следующее: обратную депортацию. Сейчас объясню. Вот как обычно выглядит депортация? Правильно – скучно, не интересно. Бабы вопят, дети плачут, поезда трогаются. Миллионов восемь в вагон и покатили. Пока доедешь до станции, уже 50 лет прошло, все перемерли, естественно. Вроде неплохо, но, как по мне, недостаточно. Поэтому мы решили устроить обратный процесс: депортировать сразу землю. Ну а чем? Причем прямо в людей! Разработали такой план: первыми под раздачу по нашему плану попали земли Тамбовские и Тюменские. Почему? Не, ну а че это они своими первыми буквами слипаются в аббревиатуру ТТ, а? На боеготовность красной армии покушаются? Так вот, чтоб неповадно им было, решили с них и начать. Набросали примерно, как это будет выглядеть: поезда пищат, землю высыпают, голые деревья ревут, камни по мамкам плачут... Красота! На печатной машинке это все отпечатали, послали в центр, со дня на день награды ждем.
Закончив здесь, поднялись мы с Лексеем да и пошли к выходу. А Рипмав остался – ему отчетность писать. С одной стороны, отчетность писать – благодать одна. Пиши, че хочешь, выдумывай из башки, всем на все по херу. Коммунизм, все дела. К тому же специальный язык придуман. Мы ж от дореволюционной, исконной нашей грамматики-то избавились, вместо таких понятных и нужных мягкого знака с крестом, обозначающим "е" и твердым знаком за каждым словом, понятных даже интуитивно, понавыдумывали какой-то фигни. Осталось только натащить еще монгольских иероглифов и вот тогда – вообще кайф. Ну так в общем. Избавившись от "е" и твердого знака, наш лагерь решил еще дальше пойти и мы давно у себя у же приняли место точек, вопросительных и восклицательных знаков семерку. Не, ну а че? Сидишь такой, в Москву телеграфируешь: «У нас все хорошо7 А у вас7». И пойди разберись, действительно у нас все хорошо, или мы за нос ведем руководство и у нас за два часа три побега уже. Вот так вот забористо коммуняки отчеты пишут.
А разобраться – для кого эти проценты? И не только здесь, а шире – по стране. Вот кому оно надо – стройки эти, планы, %-ы, опять-таки? Для самих же себя, понятное дело. У нас – для лагеря. Мы ж не на страну работаем, а так – чисто из собственной прихоти. И все остальные также. Сами себе тысячи лишние приписываем, сами себе премии раздаем. Не, ну лиса? Нам вон за плетку. Барашкову – ему кипятком перебиться. Двести грамм кипятка жизнью правят. Так-о, официально, деньги им не положены, не платим им ни копья. Я вообще так считаю, пускай бы, непосредственно, питаются божьей благостью, (еще кипяток на них переводить!), но так, если им вдруг чего передали, то сразу в бухгалтерию и на лицевой счет. Купил-не купил что, неважно, спишем в конце месяца все одно.
А если шире задуматься, Барашков-то, наверно, каждый день вспоминает, как раньше жировал в деревне: картошку ел – целыми сковородами, кашу – чугунками, а еще раньше мясо – ломтями здоровыми. Да молоко дули – пусть брюхо лопнет, вот прямо как мы сейчас жрем. Можно, конечно, подумать, а чего это в российской империи голод был через год и каждый год, и что что-то не сходится, но это пустое. Лучше подумайте вот о чем: а ведь мы для него вообще-то стараемся. Теперь-то он понял, что так не надо было. Есть надо – чтоб думка была на одной еде, вот как сейчас у него на одном кипятку. Пьешь его с ладоней, согреваешь язык, щеками подсасываешь – и такой тебе духовитый этот кипяток парной. По сути, что Барашков восемь/девять лет ест, акромя кипятку? Ничего. А ворочает? Хо-го! Это мы, мы всегда жрем нерассудительно, бойко, хрум-хрум. Ну да что с нас-то взять, мы-то люди пропащие.
В подобных мыслях вышел я на улицу. Решил пройтись. Послушать так сказать, настроения контингента. Иду, слушаю.
Шалопаи какие-то заняты бездельем – вместо того, чтобы бревна строгать, стоят, об солнышке рассуждают.
–– А что. –– Говорит один. –– Неужто теперь полдень на час позже по декрету ихнему?
Второй отвечает:
–– Да.
Первый не унимается.
–– Как же ш так можно? Неужто им вообще починяется все, красным головам?
Скотское нутро мое, признаюсь, не выдержало. Выхватил плеть и как начал освистывать его по спине, по щекам.
–– Драть тебя в рот! –– Ору ему. –– Ты что, паскуда, контрреволюционный саботаж здесь устроить вздумал?! Да я тебя!..
–– Смилуйтесь, дьявол-начальник, какой саботаж? –– Скулит эта сволочь у моих ног.
–– Как какой?! –– Свирепею. –– Под сомнение ставишь могущество большевистское своими вопросами?! На кого крошишь, на В ужосе содрогнись?! Да он!.. Он захочет, не то, что на час солнце раньше иль позже вставать будет! Если надо ему, оно вставать будет на западе! И садиться тоже на западе будет! Или на юге! Или вообще будет день круглый год! Ему все подвластно, понял?! Солнышко лучистое греет на земле. Знать оно у Сталина побыло в кремле! Течет вода любой реки, куда велят большевики, слышал!? Что-о-о?! По роже вижу, сомневаешься! Может он еще и по воде ходить не умеет?!
И освистал я его еще и еще, до седьмого пота. Так освистал, что аж рога слезли на козырек и с него свесились. Плетку свернул, лоб утер. Аж поработать захотелось. Развернулся я и пошел работы искать. Иду, быстро ли, длинно ли, слышу – возле барака больничного жалобы очередные. Одни жалуются, что срок идет, а дни не идут. День сурка, стало быть. А другие рассказывают, как их сюда сослали за то, что они – сыны кулаков. «Эх» –– Думаю. –– «Дурни. По первости знал я одного, так его вообще сослали сюда за то, что он был – тень кулака! Так что с вами – еще по-божески». Третьи заняты устным счетом:
–– Вот хлеба четыреста, да двести, да в матрасе не меньше двести (запомним, это: 400 + 200 + 200 = 800). И хватит. Двести сейчас нажать, завтра утром пятьсот пятьдесят улупить, четыреста на работу – житуха (стало быть: 200 + 550 + 400 = 750 + 400 = 1150. 800 у нас заявлено, 1150 – потенциальный расход. Выходит: 800 – 1150 = – 350. Не херовый подсчет)! А те, что в матрасе (т.е. 200) еще полежат (т.е. – 350 + (– 200) = – 550. Арифметика просто – мое почтение).
Решил я посмотреть, кто это такой счетовод выискался. Глазами зыркаю и тут вдруг вижу его – ГИГАНКВДЭШНИКА. О нем мне говорили, что он по лагерям да по тюрьмам, за контингентом вослед чалится несчетно и ни одна пенсия его не прикоснулась, а как один лагерь вместе с подручными душегубами он изведет, так его сразу в новый суют.
Теперь рассмотрел я его вблизи. Изо всех наших привыпрямленных (логику не ищите, мне – для антонима) лагерных спин его спина отменна была крутизною, и над людьми казалось, будто он еще сверх порожка вскочил. На голове его густой-густой стричь было бесполезно – волоса укрупнились и въелись накрепко от херовой-то жизни. Глаза молодца юрили всему в след, что вокруг делалось, а поверх рогов моих не поднимались. Весь рот его был в сплошных рядах клычьев, которыми он рвал в столовой еду вместе с тарелками. Иные, когда жрут нет-нет, да и подстелят в пылу голодном тряпку под еду какую, а этот – нет, все так, прямо с досок, а еще лучше – с земли, на воздухе пожирает. Лицо его было свежим, но не как бы из камня тесанного, темного, а как скорее у слабого фитиля-инвалида. Руки у него были крохотные, как у ти-рексика и гладкие, и видно было по ним, что вот уже долгие годы встает он рано и ни черта не делает, т.к. ну лиса? Одет он был, как у нас и принято, супер-дупер роскошно, весь в золоте и мехах. Мы ж Революцию для того совершали, не забывайте.
Едва увидев его, поработать мне захотелось в четыре раза сильнее. Выхватил я наган, да как начну стрелять по невинным. Кровища хлынула. Слезы летят вперемешку с кишками. ГИГАНКВДЭШНИК увидел это, встал рядом со мной и тоже поливать стал. Охрана услышала, сбежались все и давай нас поддерживать. Марк и Лексей тоже тут.
–– Чезарэ, Лексей! Тащите скорей пулеметные ленты. Пока наганы не лопнут, будем расстреливать!
Они побежали. Нет, вы, конечно, можете спросить, какие к дьяволу пулеметные ленты к наганам, но в таком случае уже я должен буду у вас спросить: а вы, все еще логику в наших действиях ищите? Мы ж коммуняки, лиса!
–– Ленты! –– Крикнул Чезарэ и бросил пулеметную змею к моей ноге. Я нагнулся, выудил ее из-под гильз, вставил и пошел поливать бодрее. Обернулся, смотрю, а нас уже линия целая автоматчиков. И все поливают. Заключенные падают один за другим. Вот один ряд скосили. Вот скосили второй. Лишь справа и слева иногда покрикивают: «–– Ленты, ленты!» и Лексей с Чезарэ все носятся туда-сюда, туда-сюда, все за лентой, за лентой. Наконец все. Вспотели, умаялись, наганы лопнули, обожжа руки. Смотрю – пять рядков перестреляли. «Ну» –– Думаю. –– «Хорошо». Поднял голову, а на черном небе уже месяц выплыл. Стало быть, скоро ночная смена – нас, упырей да чертей сменят оборотни. Начали все расходиться.
Я тоже начал, да нагнулся к одному трупу, умыться в крови, что у развороченной грудины. Запустил руки в ребра и вдруг случайно листик из кармана выудил. Открыл его, однако темно, ничего не видно. Решил, встану в гроб, там уже прочту. Так и сделал. Стою, шелестю бумагою. Написанное – мутью муть. Благо у меня карандашик в кармане, могу немного подправить попавшуюся графомань. Провести, так сказать, урок малограмотности.
Рук не чувствуя, с дымящимся ведром Шухов вернулся в надзирательскую и сунул руки в колодезную воду. Потеплело.
По-моему мнению, лучше бы было как-нибудь так: Не чувствуя рук, Шухов вернулся в надзирательскую с (дымящимся/дымящим/дымившим) ведром и сунул их воду. Потеплело. Или: Не чувствуя рук, Шухов возвратился с ведром в надзирательскую и сунул (пальцы/ладони) дымившую воду. Потеплело.
Ну, +–. Но, с другой стороны, куда мне, сиволапому, со своим рыло в калачный ряд лезть, редактировать интеллигента. По первичному тексту, который привел я перед своими потугами, ясно видно, что автор его не графоман и не дебил, верно7
...
Коммунятское послесловие: Лису просьба звать по ее имени. Имя смотри в романе «Священная книга оборотня» у В.О. Пелевина. Сейчас, кончено, такого автора нет, на мало ли, может родиться в будущем. Не, ну лиса?
Увидел меня и давай напяливать шапку. Ну, я стегнул его для порядку по маковке и дальше пошел. Справа и слева бараки, низкие, неказистые. Из них черной массой выносит волнами зэков. На всех номера, у кого стертые, у кого не очень и у всех у них такие глаза... Невиноватые. Оно и понятно – сидят же ни за что, причем все поголовно. Этот вот в советских солдат стрелял. Стрелял, надо понимать, без злого умысла, по недомыслию просто. Этот – продукты интервентам носил да информацией их снабжал. Че их теперь, сажать что ли? Этим двоим вот власть не нравилась, они собирались устроить переворот со стрельбой, да-а-а... Бардак, конечно. Но это только у нас, в кровавом совке. Вот за границей, там кто захочет может делать че хочет, правительства у них меняются с лютой скоростью, аж электростанции можно запитывать, а если и не меняются, то все равно это ж лучше, чем при коммунизме.
Вышли кормильцы лагерные, ЗК выстроились вереницами, дневальные повара между ними проходят с едой. Ну-у, как с едой? Кормить мы их не кормим, у нас ведь задача всех уморить, поэтому так – чисто кипятка налили в ладошки, они похлебали и на работу. Я за ними не пошел, ленно мне. У нас вообще коммунизм, делаю че хочу. Поправил наган и пошел на вышку.
Поднялся, постоял, покурил. Смотрю сверху коршуном из-под козырька фуражкинского. Те вон что-то носят, те что-то строят, попеременно звучат выстрелы – это кого-то по приколу расстреливают, в отчетности напишем, что в побег пошли, а надо всем – пар поднимается, выходящий из открытых окон головного барака. Хорошо-о-о. Постоял минут пять, осточертело. Спустился, иду, мне на встречу Лексей. К Марку зовет, норму по политической сдавать пора. За ним иду.
Протиснувшись между живыми и мертвыми (вон изможденные уже кого-то грызут, а надзиратели знай себе вилами их подпихивают, да плеточками над головушками посвистывают) зашли мы в каменный узкий барак и по ступенькам поднялись на второй этаж к прорезиненной двери. Вместо таблички с верхотуры ее на нас взирает огромная, косматая, с кошачьим прищуром голова того, кому аж сам Сатаналин в верности клялся на крови Коли II-ого Несчастного – Карл Маркс-с-с (Чезарэ в честь него назвался, так-то он Изя, понятное дело. Ну а кто еще пойдет добровольно в красные?).
Вошли. Рипмав нас уже заждался. Обои все красные, в огромных ромбах с черными перекрестьями, впереди стол большой с книгами, переплеты которых выполнены из человеческой кожи. Садимся. Я потянулся к одной из них, открыл и неспешно начал листать, страница за страницей обретая коммунятскую мудрость. Что тут у нас? «Главная проблема цитат в интернете в том, что люди сразу верят в их подлинность. –– Ленин», это понятно. «Ивашек надо дурить». Опять он. О, вот еще: «Как меня бесит свобода, как я ненавижу индивидуума, сука, просто пиздец. Особенно свободу индивидуума, охуеть вообще. Сука. Ходят тут, радуются. При коммунизме все в ГУЛАГах сидеть будите, бляди». Это Карл Маркс-с-с, куда ж без него. Другого тунеядца (как известно, оба эти прохвоста, что Маркс-с-с, что первый прихвостень его Энгельс-с-с ни дня не работали, а только и знали, что баламутить рабочих) мне не попалось. Повторили, друг другу пересказали, как поняли, приняли друг у дружки, затем по норме надо было выдумать что-нибудь этакое. Стали мы думать. Думали-думали, однако ж в мыло лицом не ударили, сдюжили. С Лексеевой помощью выдумали следующее: обратную депортацию. Сейчас объясню. Вот как обычно выглядит депортация? Правильно – скучно, не интересно. Бабы вопят, дети плачут, поезда трогаются. Миллионов восемь в вагон и покатили. Пока доедешь до станции, уже 50 лет прошло, все перемерли, естественно. Вроде неплохо, но, как по мне, недостаточно. Поэтому мы решили устроить обратный процесс: депортировать сразу землю. Ну а чем? Причем прямо в людей! Разработали такой план: первыми под раздачу по нашему плану попали земли Тамбовские и Тюменские. Почему? Не, ну а че это они своими первыми буквами слипаются в аббревиатуру ТТ, а? На боеготовность красной армии покушаются? Так вот, чтоб неповадно им было, решили с них и начать. Набросали примерно, как это будет выглядеть: поезда пищат, землю высыпают, голые деревья ревут, камни по мамкам плачут... Красота! На печатной машинке это все отпечатали, послали в центр, со дня на день награды ждем.
Закончив здесь, поднялись мы с Лексеем да и пошли к выходу. А Рипмав остался – ему отчетность писать. С одной стороны, отчетность писать – благодать одна. Пиши, че хочешь, выдумывай из башки, всем на все по херу. Коммунизм, все дела. К тому же специальный язык придуман. Мы ж от дореволюционной, исконной нашей грамматики-то избавились, вместо таких понятных и нужных мягкого знака с крестом, обозначающим "е" и твердым знаком за каждым словом, понятных даже интуитивно, понавыдумывали какой-то фигни. Осталось только натащить еще монгольских иероглифов и вот тогда – вообще кайф. Ну так в общем. Избавившись от "е" и твердого знака, наш лагерь решил еще дальше пойти и мы давно у себя у же приняли место точек, вопросительных и восклицательных знаков семерку. Не, ну а че? Сидишь такой, в Москву телеграфируешь: «У нас все хорошо7 А у вас7». И пойди разберись, действительно у нас все хорошо, или мы за нос ведем руководство и у нас за два часа три побега уже. Вот так вот забористо коммуняки отчеты пишут.
А разобраться – для кого эти проценты? И не только здесь, а шире – по стране. Вот кому оно надо – стройки эти, планы, %-ы, опять-таки? Для самих же себя, понятное дело. У нас – для лагеря. Мы ж не на страну работаем, а так – чисто из собственной прихоти. И все остальные также. Сами себе тысячи лишние приписываем, сами себе премии раздаем. Не, ну лиса? Нам вон за плетку. Барашкову – ему кипятком перебиться. Двести грамм кипятка жизнью правят. Так-о, официально, деньги им не положены, не платим им ни копья. Я вообще так считаю, пускай бы, непосредственно, питаются божьей благостью, (еще кипяток на них переводить!), но так, если им вдруг чего передали, то сразу в бухгалтерию и на лицевой счет. Купил-не купил что, неважно, спишем в конце месяца все одно.
А если шире задуматься, Барашков-то, наверно, каждый день вспоминает, как раньше жировал в деревне: картошку ел – целыми сковородами, кашу – чугунками, а еще раньше мясо – ломтями здоровыми. Да молоко дули – пусть брюхо лопнет, вот прямо как мы сейчас жрем. Можно, конечно, подумать, а чего это в российской империи голод был через год и каждый год, и что что-то не сходится, но это пустое. Лучше подумайте вот о чем: а ведь мы для него вообще-то стараемся. Теперь-то он понял, что так не надо было. Есть надо – чтоб думка была на одной еде, вот как сейчас у него на одном кипятку. Пьешь его с ладоней, согреваешь язык, щеками подсасываешь – и такой тебе духовитый этот кипяток парной. По сути, что Барашков восемь/девять лет ест, акромя кипятку? Ничего. А ворочает? Хо-го! Это мы, мы всегда жрем нерассудительно, бойко, хрум-хрум. Ну да что с нас-то взять, мы-то люди пропащие.
В подобных мыслях вышел я на улицу. Решил пройтись. Послушать так сказать, настроения контингента. Иду, слушаю.
Шалопаи какие-то заняты бездельем – вместо того, чтобы бревна строгать, стоят, об солнышке рассуждают.
–– А что. –– Говорит один. –– Неужто теперь полдень на час позже по декрету ихнему?
Второй отвечает:
–– Да.
Первый не унимается.
–– Как же ш так можно? Неужто им вообще починяется все, красным головам?
Скотское нутро мое, признаюсь, не выдержало. Выхватил плеть и как начал освистывать его по спине, по щекам.
–– Драть тебя в рот! –– Ору ему. –– Ты что, паскуда, контрреволюционный саботаж здесь устроить вздумал?! Да я тебя!..
–– Смилуйтесь, дьявол-начальник, какой саботаж? –– Скулит эта сволочь у моих ног.
–– Как какой?! –– Свирепею. –– Под сомнение ставишь могущество большевистское своими вопросами?! На кого крошишь, на В ужосе содрогнись?! Да он!.. Он захочет, не то, что на час солнце раньше иль позже вставать будет! Если надо ему, оно вставать будет на западе! И садиться тоже на западе будет! Или на юге! Или вообще будет день круглый год! Ему все подвластно, понял?! Солнышко лучистое греет на земле. Знать оно у Сталина побыло в кремле! Течет вода любой реки, куда велят большевики, слышал!? Что-о-о?! По роже вижу, сомневаешься! Может он еще и по воде ходить не умеет?!
И освистал я его еще и еще, до седьмого пота. Так освистал, что аж рога слезли на козырек и с него свесились. Плетку свернул, лоб утер. Аж поработать захотелось. Развернулся я и пошел работы искать. Иду, быстро ли, длинно ли, слышу – возле барака больничного жалобы очередные. Одни жалуются, что срок идет, а дни не идут. День сурка, стало быть. А другие рассказывают, как их сюда сослали за то, что они – сыны кулаков. «Эх» –– Думаю. –– «Дурни. По первости знал я одного, так его вообще сослали сюда за то, что он был – тень кулака! Так что с вами – еще по-божески». Третьи заняты устным счетом:
–– Вот хлеба четыреста, да двести, да в матрасе не меньше двести (запомним, это: 400 + 200 + 200 = 800). И хватит. Двести сейчас нажать, завтра утром пятьсот пятьдесят улупить, четыреста на работу – житуха (стало быть: 200 + 550 + 400 = 750 + 400 = 1150. 800 у нас заявлено, 1150 – потенциальный расход. Выходит: 800 – 1150 = – 350. Не херовый подсчет)! А те, что в матрасе (т.е. 200) еще полежат (т.е. – 350 + (– 200) = – 550. Арифметика просто – мое почтение).
Решил я посмотреть, кто это такой счетовод выискался. Глазами зыркаю и тут вдруг вижу его – ГИГАНКВДЭШНИКА. О нем мне говорили, что он по лагерям да по тюрьмам, за контингентом вослед чалится несчетно и ни одна пенсия его не прикоснулась, а как один лагерь вместе с подручными душегубами он изведет, так его сразу в новый суют.
Теперь рассмотрел я его вблизи. Изо всех наших привыпрямленных (логику не ищите, мне – для антонима) лагерных спин его спина отменна была крутизною, и над людьми казалось, будто он еще сверх порожка вскочил. На голове его густой-густой стричь было бесполезно – волоса укрупнились и въелись накрепко от херовой-то жизни. Глаза молодца юрили всему в след, что вокруг делалось, а поверх рогов моих не поднимались. Весь рот его был в сплошных рядах клычьев, которыми он рвал в столовой еду вместе с тарелками. Иные, когда жрут нет-нет, да и подстелят в пылу голодном тряпку под еду какую, а этот – нет, все так, прямо с досок, а еще лучше – с земли, на воздухе пожирает. Лицо его было свежим, но не как бы из камня тесанного, темного, а как скорее у слабого фитиля-инвалида. Руки у него были крохотные, как у ти-рексика и гладкие, и видно было по ним, что вот уже долгие годы встает он рано и ни черта не делает, т.к. ну лиса? Одет он был, как у нас и принято, супер-дупер роскошно, весь в золоте и мехах. Мы ж Революцию для того совершали, не забывайте.
Едва увидев его, поработать мне захотелось в четыре раза сильнее. Выхватил я наган, да как начну стрелять по невинным. Кровища хлынула. Слезы летят вперемешку с кишками. ГИГАНКВДЭШНИК увидел это, встал рядом со мной и тоже поливать стал. Охрана услышала, сбежались все и давай нас поддерживать. Марк и Лексей тоже тут.
–– Чезарэ, Лексей! Тащите скорей пулеметные ленты. Пока наганы не лопнут, будем расстреливать!
Они побежали. Нет, вы, конечно, можете спросить, какие к дьяволу пулеметные ленты к наганам, но в таком случае уже я должен буду у вас спросить: а вы, все еще логику в наших действиях ищите? Мы ж коммуняки, лиса!
–– Ленты! –– Крикнул Чезарэ и бросил пулеметную змею к моей ноге. Я нагнулся, выудил ее из-под гильз, вставил и пошел поливать бодрее. Обернулся, смотрю, а нас уже линия целая автоматчиков. И все поливают. Заключенные падают один за другим. Вот один ряд скосили. Вот скосили второй. Лишь справа и слева иногда покрикивают: «–– Ленты, ленты!» и Лексей с Чезарэ все носятся туда-сюда, туда-сюда, все за лентой, за лентой. Наконец все. Вспотели, умаялись, наганы лопнули, обожжа руки. Смотрю – пять рядков перестреляли. «Ну» –– Думаю. –– «Хорошо». Поднял голову, а на черном небе уже месяц выплыл. Стало быть, скоро ночная смена – нас, упырей да чертей сменят оборотни. Начали все расходиться.
Я тоже начал, да нагнулся к одному трупу, умыться в крови, что у развороченной грудины. Запустил руки в ребра и вдруг случайно листик из кармана выудил. Открыл его, однако темно, ничего не видно. Решил, встану в гроб, там уже прочту. Так и сделал. Стою, шелестю бумагою. Написанное – мутью муть. Благо у меня карандашик в кармане, могу немного подправить попавшуюся графомань. Провести, так сказать, урок малограмотности.
Рук не чувствуя, с дымящимся ведром Шухов вернулся в надзирательскую и сунул руки в колодезную воду. Потеплело.
По-моему мнению, лучше бы было как-нибудь так: Не чувствуя рук, Шухов вернулся в надзирательскую с (дымящимся/дымящим/дымившим) ведром и сунул их воду. Потеплело. Или: Не чувствуя рук, Шухов возвратился с ведром в надзирательскую и сунул (пальцы/ладони) дымившую воду. Потеплело.
Ну, +–. Но, с другой стороны, куда мне, сиволапому, со своим рыло в калачный ряд лезть, редактировать интеллигента. По первичному тексту, который привел я перед своими потугами, ясно видно, что автор его не графоман и не дебил, верно7
...
Коммунятское послесловие: Лису просьба звать по ее имени. Имя смотри в романе «Священная книга оборотня» у В.О. Пелевина. Сейчас, кончено, такого автора нет, на мало ли, может родиться в будущем. Не, ну лиса?
