Слова о старости.
Настоящие войны рождаются из огня. Он есть их кровь, их кости, их взгляд, отражающий блеск покрывающих раны медалей, их стать вместе с выправкой, зубы, сама их суть – это пламя. Неукротимое, оно вспыхивает вокруг них и одновременно внутри во время рождения. И тотчас же за дело берутся оруженосцы. Многоголосой песней тысячи молотов звучит их труд, когда они, окружив война, облачают его в стальные доспехи, сращивая стихии – холод доспеха, поддавшийся уговорам огня и огонь, сумевшей статься холодным внутри кирасы. Громовые раскаты звучат в небесах, оглушая родившегося военным ритмом, тем приучая его ко всем грозным звукам. По латам скользят отблески пожара. Едва остынет каркас, подгоняют вооружение. Каждый воин обладает отменным зрением. Его глаз – алмаз, его глаз – это корабельная рубка. Руки его крепки, ноги фактически вгрызаются в землю. Еще не сошел дым, а война уже считают рожденным.
И вот, один, полностью вооружившись, срывается он с постамента, первым же делом сталкиваясь с дисциплиной. Именно она заставляет его держать ярость в узде, именно она, выступая естественным раздражителем, ибо идет одним шагом со своими сестрами – войной и славой, подбрасывает трескучие сучья в камин его сердца – камин с заваленным дымоходом, медленно, но верно наполняющим едким дымом всю комнату дымом. Задыхаясь от нетерпения, воин учится ждать.
И вот десятки обузданных грузятся в эшелоны. Стальные стрелы бога войны во всю мощь печи – своего сердца, что сжигает леса, мчат их вперед, в туманную предвоенщину. Зори встают над мелькающим лесом, тесные стены на рельсах шумят, утренний свет пробивается в щели вместе с морозным воздухом. Лишь изредка ночью доносится крик запоздалой перелетной птицы, которая, обманувшись долго стоящей теплой погодой, осталась теперь один на один с разбитым внутренним компасом и вынуждена выживать, ни на что не надеясь. Ведь не найти в военное время теплой зимы, ибо сама природа чувствует холод десятков и сотен, тысяч и туменов остывающих трупов, губы которых взывают к отмщению, и в замогильные объятия к ним несутся сейчас новые войны.
И вот – перрон. Дряблый, военный. Воители с усилием сходят с него на шатающихся, слегка барахлящих шестернях, изредка поводя оружием по сторонам. Приказ – резерв. Или фланговое прикрытие. Или укрепление старых позиций. Или же спячка мучительного ожидания. Но рано или поздно любой из них получает ту самую, с волнением ожидаемую команду. Да, сквозь беспощадные кровавые руки, рано или поздно этот жребий дойдет и тебе, и нет в мире заговора против этого жребия. Наступление – его имя.
Поступь воителя меняется в этот миг, оружие делается как бы немного тяжелее, спина – могучее, силуэт – смелее. Дан наконец выход скопившемуся смраду, и тьма, что горела в нем, восходит к небесам, таким же сомкнутым, как свеже-закопанные могилы. Оруженосцы готовят их к выходу. Их стальных уст касается огненная вода, зажиганием вспыхивает в глазах предначертанное и войны срываются с места по зову медных труб артиллерии.
Земля вырывается из-под ног комьями, трещат пополам замешкавшиеся на пути деревья, могучим плечом обращаются в прах стены домов, где не уже не отыщешь подпол, стулья и люстру. Именно таким шагом воин идет на врага. Идет через топи, поля и заросли леса, через заснеженные холмы, останавливаясь только на дозаправку – огненная вода, вот и все его надобности.
Он получает ранения: снаряды рвутся с обеих сторон, коварнейшие бомбарды мелькают над наступающими, выбивая искры, оглушая, отбрасывая, разрывая товарищей, вышвыривая их головы за пяты только что подошедшим или заставляют вспыхнуть изорванные в клочья тела. Противник не дремлет. Его броня также крепка, руки и ноги быстры, глаза – проворны. Перекрестьем, похожим на оборонительные ежи, украшен его доспех, в его руках – огненная дубина, способная вогнать плечи в печенку, обездвижить и обезглавить, оторвать челюсти и изломать всего так, что в дальнейшем собрать тебя не удастся уже никакому кудеснику. Стены, что крепли еще до рождения ваших отцов служат ему защитой, злоба в дыму заменяет ему ориентир и он не тратит время, чтобы направлять мысли к звездам за помощью. Сталь, доставляемая с дальних земель, по изменчивым кочкам закаляющих ее вод идет ему на броню, а земля вокруг него воспламеняется от одного его помысла, и нет волны, что могла бы потушить этот огонь, кроме одной: твоей. Рукотворной. Огненной. Идущей валом из бесстрашного сердца. Клыки на клыки, сердце на сердце, кулак на кулак, спина на спину, в конце концов остервенение на остервенение – вот тот замес, вот то торнадо, в котором сходится безумная сталь, эхо битвы которой разбрасывает сражающихся, вызывает приливы дымящихся кровавых слез, вывернутые рушником ребра, образующие зловещую тиару у случайного пня. Это все – битва. Это все – величайшие из гремевших когда-то боев. Города гинут, медленно и неумолимо. Обломки их падают на раненных и живых, мирных и трусов, маскирующихся под них. Их архитектура перетекает в анархию, памятники их поэтов стоят среди оставшихся от довоенных годов руин, протягивая руку к музе, с восхищением указывая ей на пылающие камни среди гейзеров пыли.
Затем победа. Затем эшелон и путь из чужих земель через всю страну, чрез хула-хупы цветов и салютов к океану, этому тихому роддому звезды, чтобы принять участие в еще одном сражении. На броне появились славные ордена. Под ногтями остались следы запекшейся крови. Новые кличи появляются на груди, отражая настрой и неприятие страха. Сигнал ракетницы и леса бамбука содрогаются под ожившей грудой живого железа. Струи огня мечутся средь стеблей, ударные волны срывают части доспехов, меткие удары врагов слепят... И все равно руки находят его и его глаза стекают по рукавам, подобно яйцам дрозда, расплющенным вместе с гнездом силой безжалостных взрывов, гремящих над вами. Земля здесь другая, склоны круты, изменился облик деревень и деревьев. Но в корне своем все здесь такое же: люди и города приземисты и храбры, и великих трудов стоит свернуть им шеи, ибо, как и за тысячи шагов на другой стороне земли, они бьются здесь с войнами в полную мощь и сталь их также горда, крепка и жестока.
И вот море принимает их одного за другим. Словно угасшие в атмосфере кометы, словно мотыль, нашедший ночью фонарь, они добровольно кончают с собой, срываясь с утесов, бросаясь на железо, или сдаваясь, как и надлежит побежденному. Избродив сотни зарослей и сменив под подошвой не одну разновидность глины, тебе, воитель, надлежит славное возвращение, чествование и мир... Или же Родина призовет тебя к новым битвам? Далеко, еще дальше, чем ты забирался, лежат земли с милыми и простыми людьми. Тучи сгущаются над ними против их воли. Гроза, с каждым разрядом которой становится труднее дышать, ибо несет от нее нефтью и смогом, песком и брильянтами, золотом, никелем и молибденом, застыла в одном шаге от них. Предатели, что забыли и нарушили клятвы, те самые, с которыми не так давно вы шли единым потоком победы по выжженным пустошам, некогда носивших звание улиц, теперь намерены начать истребление слабых, просто потому что могут. Опьянели от силы.
Колорит красок ложиться на чело война, записанного теперь в список новой армии. Иноземец, что надевает на себя неродной камуфляж, он тем не менее, все еще остается воином. Огненная вода здесь с тухлыми примесями, бедность и скупость порождены отчаянием, господство в небе давно принадлежит врагу, ясность его – неба – попрана, краски его расхищены, как и любой уголок, куда приходят поработители, не так давно рядившиеся освободителями. Военным преступлениям нету начала, нет и конца, и только кровь, перебои со снабжением, злоба и обветшалые кости – вот твое оружие в этой войне, которая будет идти десятки лет под проливными ливнями, сквозь которые ты ощутишь жар от сбрасываемых с неба огня и яда, которые коснуться абсолютно всех, ибо противнику нет никакого различия в вас и давно вытянутый жребий нависает над тобой тенью воспоминаний. Согреться можно, лишь купаясь в крови, которые, в отличии от тебя обновили доспехи, провели лазерную коррекцию зрения, подновили мышцы, используя фарму и истребление сделали своим именем. И так проходит за годом год, и войско воителей постепенно редеет, а конца и края как не было, так и нет.
И вот – победа. Кости давно превратились в пыль, глаза почти слепы. Их взор угас от вида непрестанно текущих пред ними кровавых рек. Доспех давно отдан оруженосцам на тачки, лопаты и другое хозяйство, которыми пользуются обездоленные и нищие. Веление сердца, отдающееся в груди тяжким биением, превращает бесстрашного бойца в бескорыстного труженика, и он, не жалея спины впрягается в плуг, бороздя землю, тягает бревна, помогает в строительстве крохотных домиков и изредка отдыхает, смотря в наконец-то ставшее мирным небо, по которому, как и в начале жизни, подсвеченной славой, плывут безмятежные белые облака. Перед его глазами медленно течет жизнь, добротные поршни сменяют гнилые, нормализуется быт, уходит в прошлое глиняная посуда и лишь взрывы на остающихся заминированными полях, редкие, но трагичные, да столь же малочисленные встречи с друзьями-ветеранами, напоминают ему о былом.
И вот, ошметками приходят новости о падение вдалеке великой страны, той самой, в предгорных горнилах которой они рождались, и старый воитель устремляет к ней мысленный взор из небытия своего состояния. Он устал, он слаб, он только тень молодого себя. По прошествии же определенного количества лет, проведенных в труде, несломленном кризисом, весть, как сомнение, оглушает его: выдан билет домой, его ждут дома. Оруженосцы, что были малыми мальчиками во времена бушующей бури, бережно и тоскливо помогают старичкам взобраться в вагоны, пред этим подновив и заштопав парадный мундир и вот, неторопливо, как луч, скользящий по подметенному полу, воитель едет к себе домой.
На перроне царит оживление необычайное. Малые дети и мужи, что когда-то были детьми, красные девушки, умилительные оруженосцы одного с ними возраста и оруженосцы, чей возраст равняется сроку службы воителей, встречают их с шумом, букеты цветов ложатся на грудь, как пуговицы, улыбки производят омолаживающий эффект, символический кубок – огненная вода, того же вкуса, что и в далекое время – вот то, что поддерживает и расцвечивает старика, который совсем недавно с трудом щурил веки.
Ободренный, любимый, пусть и не столь помпезно, как того заслуживают его дела, он дает проводить себя к месту последнего своего поста, куда становится скромно, попрощавшись с друзьями и неустанно несет караул, немым взглядом своим выражая напутствие малому человеку, пришедшему послушать про стародавние войны, еще не зная, кем он сам станет в будущем. И вечный огонь горит в старых жилах. И вечный огонь загорается в молодых.
Посвящается советским танкам всех моделей, прошедшим ВОВ, затем сражавшимся с пиндосами во Вьетнаме, а после – вернувшимся с почетом домой и заступившим в мавзолеи-музеи. Хочется верить, что после нескольких лет патриотической турбулентности их не сдадут втихую на металлолом, чтобы... Чтоб что потом? Чтобы их пустили на карбюраторы для какого-нибудь АвтоВаза? Чтоб на заклепки пошли? На петли дверные? Те самые петли, которые упившийся в хлам какой-нибудь Гриша начнет по белке вкручивать, сорвав резьбу, потому что его шаболда ему опротивела? Нет, это безумно, стыдно и мерзко.
Настоящие войны рождаются из огня. Он есть их кровь, их кости, их взгляд, отражающий блеск покрывающих раны медалей, их стать вместе с выправкой, зубы, сама их суть – это пламя. Неукротимое, оно вспыхивает вокруг них и одновременно внутри во время рождения. И тотчас же за дело берутся оруженосцы. Многоголосой песней тысячи молотов звучит их труд, когда они, окружив война, облачают его в стальные доспехи, сращивая стихии – холод доспеха, поддавшийся уговорам огня и огонь, сумевшей статься холодным внутри кирасы. Громовые раскаты звучат в небесах, оглушая родившегося военным ритмом, тем приучая его ко всем грозным звукам. По латам скользят отблески пожара. Едва остынет каркас, подгоняют вооружение. Каждый воин обладает отменным зрением. Его глаз – алмаз, его глаз – это корабельная рубка. Руки его крепки, ноги фактически вгрызаются в землю. Еще не сошел дым, а война уже считают рожденным.
И вот, один, полностью вооружившись, срывается он с постамента, первым же делом сталкиваясь с дисциплиной. Именно она заставляет его держать ярость в узде, именно она, выступая естественным раздражителем, ибо идет одним шагом со своими сестрами – войной и славой, подбрасывает трескучие сучья в камин его сердца – камин с заваленным дымоходом, медленно, но верно наполняющим едким дымом всю комнату дымом. Задыхаясь от нетерпения, воин учится ждать.
И вот десятки обузданных грузятся в эшелоны. Стальные стрелы бога войны во всю мощь печи – своего сердца, что сжигает леса, мчат их вперед, в туманную предвоенщину. Зори встают над мелькающим лесом, тесные стены на рельсах шумят, утренний свет пробивается в щели вместе с морозным воздухом. Лишь изредка ночью доносится крик запоздалой перелетной птицы, которая, обманувшись долго стоящей теплой погодой, осталась теперь один на один с разбитым внутренним компасом и вынуждена выживать, ни на что не надеясь. Ведь не найти в военное время теплой зимы, ибо сама природа чувствует холод десятков и сотен, тысяч и туменов остывающих трупов, губы которых взывают к отмщению, и в замогильные объятия к ним несутся сейчас новые войны.
И вот – перрон. Дряблый, военный. Воители с усилием сходят с него на шатающихся, слегка барахлящих шестернях, изредка поводя оружием по сторонам. Приказ – резерв. Или фланговое прикрытие. Или укрепление старых позиций. Или же спячка мучительного ожидания. Но рано или поздно любой из них получает ту самую, с волнением ожидаемую команду. Да, сквозь беспощадные кровавые руки, рано или поздно этот жребий дойдет и тебе, и нет в мире заговора против этого жребия. Наступление – его имя.
Поступь воителя меняется в этот миг, оружие делается как бы немного тяжелее, спина – могучее, силуэт – смелее. Дан наконец выход скопившемуся смраду, и тьма, что горела в нем, восходит к небесам, таким же сомкнутым, как свеже-закопанные могилы. Оруженосцы готовят их к выходу. Их стальных уст касается огненная вода, зажиганием вспыхивает в глазах предначертанное и войны срываются с места по зову медных труб артиллерии.
Земля вырывается из-под ног комьями, трещат пополам замешкавшиеся на пути деревья, могучим плечом обращаются в прах стены домов, где не уже не отыщешь подпол, стулья и люстру. Именно таким шагом воин идет на врага. Идет через топи, поля и заросли леса, через заснеженные холмы, останавливаясь только на дозаправку – огненная вода, вот и все его надобности.
Он получает ранения: снаряды рвутся с обеих сторон, коварнейшие бомбарды мелькают над наступающими, выбивая искры, оглушая, отбрасывая, разрывая товарищей, вышвыривая их головы за пяты только что подошедшим или заставляют вспыхнуть изорванные в клочья тела. Противник не дремлет. Его броня также крепка, руки и ноги быстры, глаза – проворны. Перекрестьем, похожим на оборонительные ежи, украшен его доспех, в его руках – огненная дубина, способная вогнать плечи в печенку, обездвижить и обезглавить, оторвать челюсти и изломать всего так, что в дальнейшем собрать тебя не удастся уже никакому кудеснику. Стены, что крепли еще до рождения ваших отцов служат ему защитой, злоба в дыму заменяет ему ориентир и он не тратит время, чтобы направлять мысли к звездам за помощью. Сталь, доставляемая с дальних земель, по изменчивым кочкам закаляющих ее вод идет ему на броню, а земля вокруг него воспламеняется от одного его помысла, и нет волны, что могла бы потушить этот огонь, кроме одной: твоей. Рукотворной. Огненной. Идущей валом из бесстрашного сердца. Клыки на клыки, сердце на сердце, кулак на кулак, спина на спину, в конце концов остервенение на остервенение – вот тот замес, вот то торнадо, в котором сходится безумная сталь, эхо битвы которой разбрасывает сражающихся, вызывает приливы дымящихся кровавых слез, вывернутые рушником ребра, образующие зловещую тиару у случайного пня. Это все – битва. Это все – величайшие из гремевших когда-то боев. Города гинут, медленно и неумолимо. Обломки их падают на раненных и живых, мирных и трусов, маскирующихся под них. Их архитектура перетекает в анархию, памятники их поэтов стоят среди оставшихся от довоенных годов руин, протягивая руку к музе, с восхищением указывая ей на пылающие камни среди гейзеров пыли.
Затем победа. Затем эшелон и путь из чужих земель через всю страну, чрез хула-хупы цветов и салютов к океану, этому тихому роддому звезды, чтобы принять участие в еще одном сражении. На броне появились славные ордена. Под ногтями остались следы запекшейся крови. Новые кличи появляются на груди, отражая настрой и неприятие страха. Сигнал ракетницы и леса бамбука содрогаются под ожившей грудой живого железа. Струи огня мечутся средь стеблей, ударные волны срывают части доспехов, меткие удары врагов слепят... И все равно руки находят его и его глаза стекают по рукавам, подобно яйцам дрозда, расплющенным вместе с гнездом силой безжалостных взрывов, гремящих над вами. Земля здесь другая, склоны круты, изменился облик деревень и деревьев. Но в корне своем все здесь такое же: люди и города приземисты и храбры, и великих трудов стоит свернуть им шеи, ибо, как и за тысячи шагов на другой стороне земли, они бьются здесь с войнами в полную мощь и сталь их также горда, крепка и жестока.
И вот море принимает их одного за другим. Словно угасшие в атмосфере кометы, словно мотыль, нашедший ночью фонарь, они добровольно кончают с собой, срываясь с утесов, бросаясь на железо, или сдаваясь, как и надлежит побежденному. Избродив сотни зарослей и сменив под подошвой не одну разновидность глины, тебе, воитель, надлежит славное возвращение, чествование и мир... Или же Родина призовет тебя к новым битвам? Далеко, еще дальше, чем ты забирался, лежат земли с милыми и простыми людьми. Тучи сгущаются над ними против их воли. Гроза, с каждым разрядом которой становится труднее дышать, ибо несет от нее нефтью и смогом, песком и брильянтами, золотом, никелем и молибденом, застыла в одном шаге от них. Предатели, что забыли и нарушили клятвы, те самые, с которыми не так давно вы шли единым потоком победы по выжженным пустошам, некогда носивших звание улиц, теперь намерены начать истребление слабых, просто потому что могут. Опьянели от силы.
Колорит красок ложиться на чело война, записанного теперь в список новой армии. Иноземец, что надевает на себя неродной камуфляж, он тем не менее, все еще остается воином. Огненная вода здесь с тухлыми примесями, бедность и скупость порождены отчаянием, господство в небе давно принадлежит врагу, ясность его – неба – попрана, краски его расхищены, как и любой уголок, куда приходят поработители, не так давно рядившиеся освободителями. Военным преступлениям нету начала, нет и конца, и только кровь, перебои со снабжением, злоба и обветшалые кости – вот твое оружие в этой войне, которая будет идти десятки лет под проливными ливнями, сквозь которые ты ощутишь жар от сбрасываемых с неба огня и яда, которые коснуться абсолютно всех, ибо противнику нет никакого различия в вас и давно вытянутый жребий нависает над тобой тенью воспоминаний. Согреться можно, лишь купаясь в крови, которые, в отличии от тебя обновили доспехи, провели лазерную коррекцию зрения, подновили мышцы, используя фарму и истребление сделали своим именем. И так проходит за годом год, и войско воителей постепенно редеет, а конца и края как не было, так и нет.
И вот – победа. Кости давно превратились в пыль, глаза почти слепы. Их взор угас от вида непрестанно текущих пред ними кровавых рек. Доспех давно отдан оруженосцам на тачки, лопаты и другое хозяйство, которыми пользуются обездоленные и нищие. Веление сердца, отдающееся в груди тяжким биением, превращает бесстрашного бойца в бескорыстного труженика, и он, не жалея спины впрягается в плуг, бороздя землю, тягает бревна, помогает в строительстве крохотных домиков и изредка отдыхает, смотря в наконец-то ставшее мирным небо, по которому, как и в начале жизни, подсвеченной славой, плывут безмятежные белые облака. Перед его глазами медленно течет жизнь, добротные поршни сменяют гнилые, нормализуется быт, уходит в прошлое глиняная посуда и лишь взрывы на остающихся заминированными полях, редкие, но трагичные, да столь же малочисленные встречи с друзьями-ветеранами, напоминают ему о былом.
И вот, ошметками приходят новости о падение вдалеке великой страны, той самой, в предгорных горнилах которой они рождались, и старый воитель устремляет к ней мысленный взор из небытия своего состояния. Он устал, он слаб, он только тень молодого себя. По прошествии же определенного количества лет, проведенных в труде, несломленном кризисом, весть, как сомнение, оглушает его: выдан билет домой, его ждут дома. Оруженосцы, что были малыми мальчиками во времена бушующей бури, бережно и тоскливо помогают старичкам взобраться в вагоны, пред этим подновив и заштопав парадный мундир и вот, неторопливо, как луч, скользящий по подметенному полу, воитель едет к себе домой.
На перроне царит оживление необычайное. Малые дети и мужи, что когда-то были детьми, красные девушки, умилительные оруженосцы одного с ними возраста и оруженосцы, чей возраст равняется сроку службы воителей, встречают их с шумом, букеты цветов ложатся на грудь, как пуговицы, улыбки производят омолаживающий эффект, символический кубок – огненная вода, того же вкуса, что и в далекое время – вот то, что поддерживает и расцвечивает старика, который совсем недавно с трудом щурил веки.
Ободренный, любимый, пусть и не столь помпезно, как того заслуживают его дела, он дает проводить себя к месту последнего своего поста, куда становится скромно, попрощавшись с друзьями и неустанно несет караул, немым взглядом своим выражая напутствие малому человеку, пришедшему послушать про стародавние войны, еще не зная, кем он сам станет в будущем. И вечный огонь горит в старых жилах. И вечный огонь загорается в молодых.
Посвящается советским танкам всех моделей, прошедшим ВОВ, затем сражавшимся с пиндосами во Вьетнаме, а после – вернувшимся с почетом домой и заступившим в мавзолеи-музеи. Хочется верить, что после нескольких лет патриотической турбулентности их не сдадут втихую на металлолом, чтобы... Чтоб что потом? Чтобы их пустили на карбюраторы для какого-нибудь АвтоВаза? Чтоб на заклепки пошли? На петли дверные? Те самые петли, которые упившийся в хлам какой-нибудь Гриша начнет по белке вкручивать, сорвав резьбу, потому что его шаболда ему опротивела? Нет, это безумно, стыдно и мерзко.
