Юлия Ковальчук
«Волчье племя. Волколаки»
Совсем озверело волчье племя — нет с волколаками никакого сладу. Довелось веси Полозовый Гай с навьим зверьём соседствовать, да по ночам со страху умирать от каждого шороха.
«Не ходи после заката за руны обережные, на частоколе высеченные, выжженные, а иначе попадёшься в лапы разъярённой твари. Тогда уж лучше смерть, чем жизнь в оборотневой стае».
Не верила Сойка, что старшой братец её, Войко, обратился. Чуяла: не может того случиться, ведь за ней, немой сиротинушкой, пригляд нужен. Только почти уж травник заканчивался, а тот всё ещё не воротился домой с охоты.
Оставалось девке на поклон к пришлому ведьмаку идти да просить о Войко. Однако Сойка и представить не могла, что чужак попросит взамен.
Войко, древодел из Полозового Гая, застыл у могучего дуба — ни жив ни мёртв. Страх, сковывающий его от макушки до самых пят, лишал дара речи. Кажись, дышать даже перестал. Замер. Окаменел. В памяти всплывали лишь наказы дядьки Трясогуба о волколаках, что заставляли леденеть кровь, и образ родной сестрицы, Сойки. Ежели с ним какая беда случится, кто же позаботится о сиротке с пороком? Ведь на выданье уже, а ещё никто не посватался. Да и посватается ли к немой худобе, на тростиночку похожую?
Нынче в веси девахи в самом соку славились — такие, чтоб кровь с молоком, уста червлёные, щёки розовые да косищи толщиной с мужицкую руку. Так от такой красы у Сойки только косы были, а в остальном — что отрок в сорочке с запоном и в очелье.
И тут, сквозь густую тишину и белёсый туман, неподалёку донёсся шорох. Поначалу негромкий, но такой, будто бы сама Морана несла смерть на кровавом подоле сарафана. Войко врос в сырую землю; лишь большущие янтарные очи, ещё пуще расширенные от надвигающегося ужаса, метались по сторонам, пытаясь уловить, откуда доносится сей звук.
Он слышал, как внутри него (бесстрашного мужа) колотится собственное сердце, отбивая очумелого трепака где то в кадыке; как трещат старые ветви дуба под невидимым дыханием; как шелестит прошлогодняя трава и как скрипит мокрый весенний лесной мох. И где-то там, в лесной чащобе, лежит его топор — верный друг, который Войко запустил в сумрак, предчувствуя опасность. Причудилось страшное.
Злыдень его дёрнул вместо того, чтобы уйти прочь из леса в такой поздний час, за русаком погнаться. Думал: поймает ушастого — будет им с Сойкой еда да шкура заячья. А вот ведь как получилось: вместо наваристой похлёбки самому придётся стать яством для голодной твари.
Войко знал — это не просто лесной хищник, зверь. Это тот, о ком украдкой шептались у ночных костров. Тот, кто заставлял даже самых отважных храбрецов вспоминать Великого Рода. Это был он — зуб отдай! Волколак.
Вдруг из сумрачной чащи, где тени сплетались в причудливые узоры, показалась огромная фигура. Неясная, но от увиденного у молодого древодела теперь совсем замерло сердце. В воздухе повис запах сырой земли, прелой листвы и чего то ещё… Чего то дикого, звериного, от чего волосы вставали дыбом.
Войко чувствовал, как по спине катится холодный пот, как дрожат колени, но ноги, будь они не ладны, словно приросли к земле и не могли сдвинуться с места. Он видел в полумраке горящие злобным огнём хищные нечеловеческие глазища. В этом взгляде древодел не узрел и капли чего то человеческого — лишь первобытная жажда и неутолимый голод. Войко закрыл очи, в мыслях прося всех богов и духов леса о спасении, но он прекрасно понимал: час его смерти пробил.
Внезапно смрадное дыхание обожгло лицо — в один миг зверь сбил молодца с ног и навалился сверху. Вязкие, воняющие гнилью слюни капали на грудь Войко, а когтистая лапа крепко прижимала его тело к сырой, ещё толком то не пробудившейся от лютой зимы земле.
Перед глазами Войко пронеслась его такая короткая жизнь. Он увидел тятьку с вилами на покосе, маленькую Сойку на руках у матушки. Затем всплыл в памяти погребальный костёр, унёсший одного родителя за другим. Неожиданно возник образ бывшей наречённой, Малуши, — хотя он об ней давно уже и думать забыл. Воспоминания вернули его к концу прошлого ревуна, когда он застал её на сеновале с скорняком Белом. Следом вновь перед очами возникла взрослая Сойка, собирающая брата в лес за дичью. А что теперь? Дождётся ли она его? Нет.
Жгучая боль пронзила шею Войко, в глазах потемнело, а затем побелело. Тело онемело, и лишь редкий стук сердца шептал: «Не дождётся. Совсем не дождётся. Тук тук. Тук тук. Тук…»
Плотный сизый туман окутывал рычащего зверя и окровавленное тело Войко. Рык быстро сменился одиноким, тягучим воем, который подхватила вся волчья стая, вышедшая на охоту под светом полной луны.
…Войко как будто бы стал частью этого воя: его предсмертный хрип слился с протяжным волчьим эхом, разносящимся по ночному лесу. Он больше не чувствовал боли, ощущал лишь жуткий холод, проникающий глубоко внутрь, в самое сердце, что еле еле трепетало, аки огонёк потухающей лучины, готовый вспыхнуть в любой миг.
Вдруг сквозь пелену сумрачного тумана Войко, кажись, увидел свет. Не яркий, ослепляющий, а мягкий, тёплый, как от домашнего очага. Он учуял запах дыма, смешанного с ароматом трав и прелой листвы. Перед ним вновь возник образ любимой сестрицы, которая глядела на него очами, полными любви и печали.
«Не дождалась, братец…» — прошелестел, будто листва, её немой голос.
Войко попытался потянуться к ней, но его дрожащая рука прошла сквозь Сойкин образ. Он понял, что покинул Мидгард?землю, и, кажись, его душенька выпорхнула из тела по направлению в Навь. Однако туман?морок вскоре развеялся, и он увидел себя, лежащего на земле в окружении волколаков. Злобная тварь не нападала. Нет. Зверье подле него склонило косматые головы так, словно бравому богатырю отдавало дань уважения. В их страшнющих глазищах Войко не видел больше злобы — там было сочувствие, не присущее дикому хищнику.
А после укушенный ощутил себя устремляющимся к полной луне. Казалось, он увидел себя глазами волка, почувствовал в себе его неимоверную силушку, его свободу. Кажись, Войко стал частью стаи, частью леса, частью вечности. И в этот момент, когда его душа возносилась, он услышал тихий, но уверенный, совершенно неведомый ему женский голос: «Ты дома, Войко. Теперь ты дома…»
Сойка зажгла лучину и поставила её аккурат перед слюдяным окном. Ставни на ночь она не затворяла с начала травника, но вот уже конец наступил, а её родненький Войко из лесу домой так и не воротился. Думалось девке: авось, братец, увидев свет в оконце, непременно к ней заторопится. Однако чуяло трепетное сердце — беды не миновать, хоть разум в плохое верить вовсе отказывался. Да и откуда в бабской голове разуму-то взяться, когда думалось душой, тревогой и страхом? Глядела она на отражение огонька большими янтарными очами и тёмными, густыми ресницами изредка моргала. Пока что не ревела, затаилась. Всё ждала…
…В горнице стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием лучины да тихим шелестом ночных насекомых за окном. Сойка вздохнула, плотнее укуталась в домотканый платок. Холодрыга стояла несусветная, словно и не весна на дворе, а поздний листобой. И сердце оттого ещё сильнее сжалось, предчувствуя недоброе, как тогда, когда Войко в лес за дичью собирался, приговаривая: «Не тужи, сестрица, скоро с русаками вернусь, будет нам чем поживиться, а тебе к зиме — тёплая шкурка». Да так скоро покинул избу, что Сойка не успела обережную ленту от злых духов и разной нежити ему на руку повязать. Однако зайцев в лесу уж давно никто не видывал. Зверь весь по норам разбежался, даже птицы и те порой лишь голос подавали. Боялся лесной житель соседства волчьего племени. И не только он.
Сельчане Полозового Гая при упоминании одного слова: «волколак», приходили в дикий ужас. От страха дрожала и Сойка. Но не Войко — тот всегда был в себе уверен и донельзя напорист. Обладал пропащий древодел вспыльчивым и упрямым нравом. Ежели кто чуть против него пойдёт — не миновать кулачища здоровенного. Окромя сестрицы родной. С Сойки Войко пылинки сдувал, говорил: «Обидит кто, тому все косточки по одной переломаю!»
Смахнула немая с бледной щеки скупую слезу. От этих дум о братце ей одновременно тепло и холодно сделалось. Кто теперь её защитит от худого слова или ещё хуже поступка?
Намедни скорняк Бел, возлюбленный Малуши, крепко приложил к Сойкиному заду свою грубую ладонь. Опосля ехидно так усмехнулся, мол, держаться там не за что. И вновь немая окунулась в мысли о брате, когда тот отделал соперника так, что потом Бел целый ревун с подбитым глазом ходил да хромал на одну ногу. Теперь полюбовнички ждали чадо, а незадолго до этого брачный обряд провели, как полагается в Полозовом Гае — чин по чину.
Ещё пуще застучало девичье сердце: ежели был бы в деревне Войко то кузнец, такого хамства не позволил бы, побоялся за свою бесцветную рожу.
«И что Малуша нашла в этом долговязом, неказистом скорняке, умеющем токмо трепаться попусту да баб по углам щупать?» — усмехнулась Сойка. Бел её Войко и в подмётки не годился. У того стать, отвага и красота, а ещё мужицкий кулак и крепкое плечо. Волосы — вороново крыло. Брови густые вразлёт. Жених всем на зависть…
Горе и тоска вновь захлестнули Сойку. Она откинула тёмно-русую косу, что больно хлестнула по хрупкой спине, аки толстый канат, и, закрыв лицо ладонями, разрыдалась навзрыд. Мычала она подобно ярке при первом отёле; стонала, изгибаясь, как молодая берёзка под порывом ветра. Рычала волчицей, верной богу Велесу, и молила вернуть ей брата. Но небожитель молчал. Видать, у него были свои злые замыслы относительно Войко. А у Сойки были свои: набраться смелости, взять бересту с угольком и упасть в ноги пришлому ведьмаку. Тот три седмицы назад поселился в избе старой обережницы Осины, чья душа отправилась в загробный поход ещё в прошлый трескун. Тогда такой морозище стоял, что не все сельчане смогли дождаться, когда догорит погребальный костёр. Краду обережнице приготовили знатную, как полагается: из дуба. Войко тогда перуново дерево не жалел, рубил могучее, не чувствуя лютого холода.
Эх, добрая была бабка, чего не скажешь о новом постояльце: угрюмом и нелюдимом ведьмаке с ледяным взглядом, который не всяк на себе выдержит. Пришлого в веси боялись наравне с волколаками. Такого вряд ли добрым словом упомянешь, не то что Осину. Она-то обо всём знала да обо всех ведала. Полозовый Гай от злых духов обережными рунами спасала. Роженицам помогала и скотину лечила, а вот Сойку от немоты избавить так и не смогла.
К счастью, покойный тятя немой, долгое время служивший писарчуком у бужанского воеводы, успел передать свои знания детям — редкая удача. Ведь в городах, окрестных весях и селениях девочек грамоте не учили. Их готовили к ведению хозяйства, ублажению мужа и рождению детей. Сойка же, хоть и не говорила совсем, но умом её справедливый Род не обделил. Она жадно впитывала знания и, надолго не расставаясь с берестой и угольком. Оттого кончики её тонких пальцев всегда были черны — не отмыть, так сажа въелась в кожу.
А ещё со временем Сойка начала малевать. Цветы, небо, скот на лугу, рыба в реке от уголька на берестяных свитках будто бы оживали. Особенно славно ей давались лица сельчан. Чудно. Однако недавно весёлые образы немой сменились на страшные. После того как пропал Войко, Сойка только и делала, что писала брата. Сначала его добрые очи, опосля его самого, охотящегося на зайца. Затем жуткого волколака, что своими огромными лапищами душит и давит к земле её Войко. Жуть…
За размышлениями и воспоминаниями немая и не заметила, как у окна просидела до самого рассвета. Лучина уж догорела, оставив лишь тлеющие угольки, а на дубовом столе лежал новый берестяной лист. На нём Сойка мчалась сломя голову через дремучий лес, спасаясь от страшнющего, огромного волколака. Девица вздрогнула, вскочив с лавки. Она совершенно не помнила, когда и как успела изобразить сей очерк. Дрожащими пальцами, чёрными от уголька, она подхватила листок и внимательно вгляделась в морду зверя. Особенно её приковал взгляд очей, в которых мелькнул знакомый блеск. Этот взгляд она ни с чьим не перепутает. Эти очи были так похожи на её. Береста тут же выскользнула из девичьих рук и упала обратно на стол. В этом оборотне она узнала своего Войко, и он, казалось, пытался догнать её, чтобы… убить!
Увидав на бересте такое, немая в страхе задрожала. Схватив расписную кожаную калиту, она спешно уложила в неё угольки, несколько свитков, что Войко ей сотворил по подобию покойного тяти, и вышла за плетеный тын. Ей предстояло миновать в длину весь с десяток изб, чтобы остановиться у самой дальней, прилегающей к лесу.
Полозовый Гай еще называли гадючим за то, что дворы и подворья ровно половину версты тянулись вдоль оврага извилистой змейкой от болотных топей до дремучей чащобы. Именно к последней избе семенила Сойка, поправляя на боку свою калиту, куда наспех сунула свои самые страшные кошмары, воплощенные в ужасные образы. Немая была уверена в том, что пришлый знает и многое ведает о чародействе и волколаках. Ведь именно за тем он и появился в веси, по зову старосты Бурана, когда тот отправил тревожную весть о жутких соседях в городскую крепость ведьмаков — их главному наставнику.
Внутри у Сойки все колотилось от страха: толи она так боялась ведьмака, толи своих жутких очерков, а может её трясло от плохого предчувствия? Немая уже и не понимала. В голове скопились разные думы, которые сбивались, аки пчелы в огромный жужжащий рой. Опосля этот рой сменился людским гомоном. Народ из веси собралися у добротного сруба старосты Бурана — строгого, но справедливого мужика.
— Доколе нам прикажешь терпеть это немое отродье, а, староста? — распинался скорняк Бел, тыча пальцем в сторону жилища Сойки. Мужчины в веси каждую ночь вели ночной дозор, сидя в надзорной башне частокола. В этот раз дежурил Бел. — Не за сестрицей ли своей сегодня ночью приходил Войко?
Немая, услышав имя братца, встала как вкопанная. Ноги непослушные вовсе отказались двигаться.
— Слава Великому Роду, обережница Осина славно частокол заговоренными рунами обнесла! — молвила супружница скорняка. —Древодел теперь навья тварь, а немая в веси — что бельмо на глазу!
— Гнать её надобно! Ух! — проорала в толпу круглолицая, конопатая тётка Всея, мать Малуши, тряся в воздухе толстым кулаком. Она давно на Войко ополчилась, за то, что тот её блудную дочь отверг. — Не доведи Великий Род, из-за немой волколаки Полозовый Гай окружат. Тогда-то беды не миновать!
Еще пуще загудел народ. Сойка стояла в стороне и ушам своим не верила: за что селяне на нее ополчились? Али зла она кому-то из них сделала? Али косо на кого глянула?
— Цыц! — прогудел староста Буран. — Ну-ка, охолонитесь! Что ж вы за нелюди-то такие? Сойка — безобидное дитя. Разве она виновата в том, что случилось с Войко?
Люд чутка примолк. Милька с Вроной головами закивали, мол, и ни причём тут немая. Дядька Март и коваль Зорян тоже не ведали, почто так на девку, которую итак боги обидели, отняв голос, селяне ополчились.
— Сойка-то, может, и безобидная, а вот древодел теперь — настоящее лесное чудище, — не унималась тётка Всея. — Надеюсь, пришлый ведьмак с волколаками расправился! Зарубил навью тварь!
«Волчье племя. Волколаки»
АННОТАЦИЯ
Совсем озверело волчье племя — нет с волколаками никакого сладу. Довелось веси Полозовый Гай с навьим зверьём соседствовать, да по ночам со страху умирать от каждого шороха.
«Не ходи после заката за руны обережные, на частоколе высеченные, выжженные, а иначе попадёшься в лапы разъярённой твари. Тогда уж лучше смерть, чем жизнь в оборотневой стае».
Не верила Сойка, что старшой братец её, Войко, обратился. Чуяла: не может того случиться, ведь за ней, немой сиротинушкой, пригляд нужен. Только почти уж травник заканчивался, а тот всё ещё не воротился домой с охоты.
Оставалось девке на поклон к пришлому ведьмаку идти да просить о Войко. Однако Сойка и представить не могла, что чужак попросит взамен.
ПРОЛОГ
Войко, древодел из Полозового Гая, застыл у могучего дуба — ни жив ни мёртв. Страх, сковывающий его от макушки до самых пят, лишал дара речи. Кажись, дышать даже перестал. Замер. Окаменел. В памяти всплывали лишь наказы дядьки Трясогуба о волколаках, что заставляли леденеть кровь, и образ родной сестрицы, Сойки. Ежели с ним какая беда случится, кто же позаботится о сиротке с пороком? Ведь на выданье уже, а ещё никто не посватался. Да и посватается ли к немой худобе, на тростиночку похожую?
Нынче в веси девахи в самом соку славились — такие, чтоб кровь с молоком, уста червлёные, щёки розовые да косищи толщиной с мужицкую руку. Так от такой красы у Сойки только косы были, а в остальном — что отрок в сорочке с запоном и в очелье.
И тут, сквозь густую тишину и белёсый туман, неподалёку донёсся шорох. Поначалу негромкий, но такой, будто бы сама Морана несла смерть на кровавом подоле сарафана. Войко врос в сырую землю; лишь большущие янтарные очи, ещё пуще расширенные от надвигающегося ужаса, метались по сторонам, пытаясь уловить, откуда доносится сей звук.
Он слышал, как внутри него (бесстрашного мужа) колотится собственное сердце, отбивая очумелого трепака где то в кадыке; как трещат старые ветви дуба под невидимым дыханием; как шелестит прошлогодняя трава и как скрипит мокрый весенний лесной мох. И где-то там, в лесной чащобе, лежит его топор — верный друг, который Войко запустил в сумрак, предчувствуя опасность. Причудилось страшное.
Злыдень его дёрнул вместо того, чтобы уйти прочь из леса в такой поздний час, за русаком погнаться. Думал: поймает ушастого — будет им с Сойкой еда да шкура заячья. А вот ведь как получилось: вместо наваристой похлёбки самому придётся стать яством для голодной твари.
Войко знал — это не просто лесной хищник, зверь. Это тот, о ком украдкой шептались у ночных костров. Тот, кто заставлял даже самых отважных храбрецов вспоминать Великого Рода. Это был он — зуб отдай! Волколак.
Вдруг из сумрачной чащи, где тени сплетались в причудливые узоры, показалась огромная фигура. Неясная, но от увиденного у молодого древодела теперь совсем замерло сердце. В воздухе повис запах сырой земли, прелой листвы и чего то ещё… Чего то дикого, звериного, от чего волосы вставали дыбом.
Войко чувствовал, как по спине катится холодный пот, как дрожат колени, но ноги, будь они не ладны, словно приросли к земле и не могли сдвинуться с места. Он видел в полумраке горящие злобным огнём хищные нечеловеческие глазища. В этом взгляде древодел не узрел и капли чего то человеческого — лишь первобытная жажда и неутолимый голод. Войко закрыл очи, в мыслях прося всех богов и духов леса о спасении, но он прекрасно понимал: час его смерти пробил.
Внезапно смрадное дыхание обожгло лицо — в один миг зверь сбил молодца с ног и навалился сверху. Вязкие, воняющие гнилью слюни капали на грудь Войко, а когтистая лапа крепко прижимала его тело к сырой, ещё толком то не пробудившейся от лютой зимы земле.
Перед глазами Войко пронеслась его такая короткая жизнь. Он увидел тятьку с вилами на покосе, маленькую Сойку на руках у матушки. Затем всплыл в памяти погребальный костёр, унёсший одного родителя за другим. Неожиданно возник образ бывшей наречённой, Малуши, — хотя он об ней давно уже и думать забыл. Воспоминания вернули его к концу прошлого ревуна, когда он застал её на сеновале с скорняком Белом. Следом вновь перед очами возникла взрослая Сойка, собирающая брата в лес за дичью. А что теперь? Дождётся ли она его? Нет.
Жгучая боль пронзила шею Войко, в глазах потемнело, а затем побелело. Тело онемело, и лишь редкий стук сердца шептал: «Не дождётся. Совсем не дождётся. Тук тук. Тук тук. Тук…»
Плотный сизый туман окутывал рычащего зверя и окровавленное тело Войко. Рык быстро сменился одиноким, тягучим воем, который подхватила вся волчья стая, вышедшая на охоту под светом полной луны.
…Войко как будто бы стал частью этого воя: его предсмертный хрип слился с протяжным волчьим эхом, разносящимся по ночному лесу. Он больше не чувствовал боли, ощущал лишь жуткий холод, проникающий глубоко внутрь, в самое сердце, что еле еле трепетало, аки огонёк потухающей лучины, готовый вспыхнуть в любой миг.
Вдруг сквозь пелену сумрачного тумана Войко, кажись, увидел свет. Не яркий, ослепляющий, а мягкий, тёплый, как от домашнего очага. Он учуял запах дыма, смешанного с ароматом трав и прелой листвы. Перед ним вновь возник образ любимой сестрицы, которая глядела на него очами, полными любви и печали.
«Не дождалась, братец…» — прошелестел, будто листва, её немой голос.
Войко попытался потянуться к ней, но его дрожащая рука прошла сквозь Сойкин образ. Он понял, что покинул Мидгард?землю, и, кажись, его душенька выпорхнула из тела по направлению в Навь. Однако туман?морок вскоре развеялся, и он увидел себя, лежащего на земле в окружении волколаков. Злобная тварь не нападала. Нет. Зверье подле него склонило косматые головы так, словно бравому богатырю отдавало дань уважения. В их страшнющих глазищах Войко не видел больше злобы — там было сочувствие, не присущее дикому хищнику.
А после укушенный ощутил себя устремляющимся к полной луне. Казалось, он увидел себя глазами волка, почувствовал в себе его неимоверную силушку, его свободу. Кажись, Войко стал частью стаи, частью леса, частью вечности. И в этот момент, когда его душа возносилась, он услышал тихий, но уверенный, совершенно неведомый ему женский голос: «Ты дома, Войко. Теперь ты дома…»
ГЛАВА 1. Безнадежные ожидания
Сойка зажгла лучину и поставила её аккурат перед слюдяным окном. Ставни на ночь она не затворяла с начала травника, но вот уже конец наступил, а её родненький Войко из лесу домой так и не воротился. Думалось девке: авось, братец, увидев свет в оконце, непременно к ней заторопится. Однако чуяло трепетное сердце — беды не миновать, хоть разум в плохое верить вовсе отказывался. Да и откуда в бабской голове разуму-то взяться, когда думалось душой, тревогой и страхом? Глядела она на отражение огонька большими янтарными очами и тёмными, густыми ресницами изредка моргала. Пока что не ревела, затаилась. Всё ждала…
…В горнице стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием лучины да тихим шелестом ночных насекомых за окном. Сойка вздохнула, плотнее укуталась в домотканый платок. Холодрыга стояла несусветная, словно и не весна на дворе, а поздний листобой. И сердце оттого ещё сильнее сжалось, предчувствуя недоброе, как тогда, когда Войко в лес за дичью собирался, приговаривая: «Не тужи, сестрица, скоро с русаками вернусь, будет нам чем поживиться, а тебе к зиме — тёплая шкурка». Да так скоро покинул избу, что Сойка не успела обережную ленту от злых духов и разной нежити ему на руку повязать. Однако зайцев в лесу уж давно никто не видывал. Зверь весь по норам разбежался, даже птицы и те порой лишь голос подавали. Боялся лесной житель соседства волчьего племени. И не только он.
Сельчане Полозового Гая при упоминании одного слова: «волколак», приходили в дикий ужас. От страха дрожала и Сойка. Но не Войко — тот всегда был в себе уверен и донельзя напорист. Обладал пропащий древодел вспыльчивым и упрямым нравом. Ежели кто чуть против него пойдёт — не миновать кулачища здоровенного. Окромя сестрицы родной. С Сойки Войко пылинки сдувал, говорил: «Обидит кто, тому все косточки по одной переломаю!»
Смахнула немая с бледной щеки скупую слезу. От этих дум о братце ей одновременно тепло и холодно сделалось. Кто теперь её защитит от худого слова или ещё хуже поступка?
Намедни скорняк Бел, возлюбленный Малуши, крепко приложил к Сойкиному заду свою грубую ладонь. Опосля ехидно так усмехнулся, мол, держаться там не за что. И вновь немая окунулась в мысли о брате, когда тот отделал соперника так, что потом Бел целый ревун с подбитым глазом ходил да хромал на одну ногу. Теперь полюбовнички ждали чадо, а незадолго до этого брачный обряд провели, как полагается в Полозовом Гае — чин по чину.
Ещё пуще застучало девичье сердце: ежели был бы в деревне Войко то кузнец, такого хамства не позволил бы, побоялся за свою бесцветную рожу.
«И что Малуша нашла в этом долговязом, неказистом скорняке, умеющем токмо трепаться попусту да баб по углам щупать?» — усмехнулась Сойка. Бел её Войко и в подмётки не годился. У того стать, отвага и красота, а ещё мужицкий кулак и крепкое плечо. Волосы — вороново крыло. Брови густые вразлёт. Жених всем на зависть…
Горе и тоска вновь захлестнули Сойку. Она откинула тёмно-русую косу, что больно хлестнула по хрупкой спине, аки толстый канат, и, закрыв лицо ладонями, разрыдалась навзрыд. Мычала она подобно ярке при первом отёле; стонала, изгибаясь, как молодая берёзка под порывом ветра. Рычала волчицей, верной богу Велесу, и молила вернуть ей брата. Но небожитель молчал. Видать, у него были свои злые замыслы относительно Войко. А у Сойки были свои: набраться смелости, взять бересту с угольком и упасть в ноги пришлому ведьмаку. Тот три седмицы назад поселился в избе старой обережницы Осины, чья душа отправилась в загробный поход ещё в прошлый трескун. Тогда такой морозище стоял, что не все сельчане смогли дождаться, когда догорит погребальный костёр. Краду обережнице приготовили знатную, как полагается: из дуба. Войко тогда перуново дерево не жалел, рубил могучее, не чувствуя лютого холода.
Эх, добрая была бабка, чего не скажешь о новом постояльце: угрюмом и нелюдимом ведьмаке с ледяным взглядом, который не всяк на себе выдержит. Пришлого в веси боялись наравне с волколаками. Такого вряд ли добрым словом упомянешь, не то что Осину. Она-то обо всём знала да обо всех ведала. Полозовый Гай от злых духов обережными рунами спасала. Роженицам помогала и скотину лечила, а вот Сойку от немоты избавить так и не смогла.
К счастью, покойный тятя немой, долгое время служивший писарчуком у бужанского воеводы, успел передать свои знания детям — редкая удача. Ведь в городах, окрестных весях и селениях девочек грамоте не учили. Их готовили к ведению хозяйства, ублажению мужа и рождению детей. Сойка же, хоть и не говорила совсем, но умом её справедливый Род не обделил. Она жадно впитывала знания и, надолго не расставаясь с берестой и угольком. Оттого кончики её тонких пальцев всегда были черны — не отмыть, так сажа въелась в кожу.
А ещё со временем Сойка начала малевать. Цветы, небо, скот на лугу, рыба в реке от уголька на берестяных свитках будто бы оживали. Особенно славно ей давались лица сельчан. Чудно. Однако недавно весёлые образы немой сменились на страшные. После того как пропал Войко, Сойка только и делала, что писала брата. Сначала его добрые очи, опосля его самого, охотящегося на зайца. Затем жуткого волколака, что своими огромными лапищами душит и давит к земле её Войко. Жуть…
За размышлениями и воспоминаниями немая и не заметила, как у окна просидела до самого рассвета. Лучина уж догорела, оставив лишь тлеющие угольки, а на дубовом столе лежал новый берестяной лист. На нём Сойка мчалась сломя голову через дремучий лес, спасаясь от страшнющего, огромного волколака. Девица вздрогнула, вскочив с лавки. Она совершенно не помнила, когда и как успела изобразить сей очерк. Дрожащими пальцами, чёрными от уголька, она подхватила листок и внимательно вгляделась в морду зверя. Особенно её приковал взгляд очей, в которых мелькнул знакомый блеск. Этот взгляд она ни с чьим не перепутает. Эти очи были так похожи на её. Береста тут же выскользнула из девичьих рук и упала обратно на стол. В этом оборотне она узнала своего Войко, и он, казалось, пытался догнать её, чтобы… убить!
Увидав на бересте такое, немая в страхе задрожала. Схватив расписную кожаную калиту, она спешно уложила в неё угольки, несколько свитков, что Войко ей сотворил по подобию покойного тяти, и вышла за плетеный тын. Ей предстояло миновать в длину весь с десяток изб, чтобы остановиться у самой дальней, прилегающей к лесу.
Полозовый Гай еще называли гадючим за то, что дворы и подворья ровно половину версты тянулись вдоль оврага извилистой змейкой от болотных топей до дремучей чащобы. Именно к последней избе семенила Сойка, поправляя на боку свою калиту, куда наспех сунула свои самые страшные кошмары, воплощенные в ужасные образы. Немая была уверена в том, что пришлый знает и многое ведает о чародействе и волколаках. Ведь именно за тем он и появился в веси, по зову старосты Бурана, когда тот отправил тревожную весть о жутких соседях в городскую крепость ведьмаков — их главному наставнику.
Внутри у Сойки все колотилось от страха: толи она так боялась ведьмака, толи своих жутких очерков, а может её трясло от плохого предчувствия? Немая уже и не понимала. В голове скопились разные думы, которые сбивались, аки пчелы в огромный жужжащий рой. Опосля этот рой сменился людским гомоном. Народ из веси собралися у добротного сруба старосты Бурана — строгого, но справедливого мужика.
— Доколе нам прикажешь терпеть это немое отродье, а, староста? — распинался скорняк Бел, тыча пальцем в сторону жилища Сойки. Мужчины в веси каждую ночь вели ночной дозор, сидя в надзорной башне частокола. В этот раз дежурил Бел. — Не за сестрицей ли своей сегодня ночью приходил Войко?
Немая, услышав имя братца, встала как вкопанная. Ноги непослушные вовсе отказались двигаться.
— Слава Великому Роду, обережница Осина славно частокол заговоренными рунами обнесла! — молвила супружница скорняка. —Древодел теперь навья тварь, а немая в веси — что бельмо на глазу!
— Гнать её надобно! Ух! — проорала в толпу круглолицая, конопатая тётка Всея, мать Малуши, тряся в воздухе толстым кулаком. Она давно на Войко ополчилась, за то, что тот её блудную дочь отверг. — Не доведи Великий Род, из-за немой волколаки Полозовый Гай окружат. Тогда-то беды не миновать!
Еще пуще загудел народ. Сойка стояла в стороне и ушам своим не верила: за что селяне на нее ополчились? Али зла она кому-то из них сделала? Али косо на кого глянула?
— Цыц! — прогудел староста Буран. — Ну-ка, охолонитесь! Что ж вы за нелюди-то такие? Сойка — безобидное дитя. Разве она виновата в том, что случилось с Войко?
Люд чутка примолк. Милька с Вроной головами закивали, мол, и ни причём тут немая. Дядька Март и коваль Зорян тоже не ведали, почто так на девку, которую итак боги обидели, отняв голос, селяне ополчились.
— Сойка-то, может, и безобидная, а вот древодел теперь — настоящее лесное чудище, — не унималась тётка Всея. — Надеюсь, пришлый ведьмак с волколаками расправился! Зарубил навью тварь!
