Аннотация
Детство не знает границ. Ты просто живёшь и не думаешь, что бывает правильно, а бывает — нет. Ты дружишь, ссоришься, обижаешься и прощаешь, не оглядываясь на то, что скажут люди. Тебе невдомёк, что некоторые привязанности могут стать проблемой. Ты просто чувствуешь — и всё. Зрелость помнит, где осталось сердце. Можно уехать за тысячу километров, построить бизнес, создать жизнь с нуля, убедить себя, что прошлое осталось в прошлом. Но сердце — оно глупое. Оно помнит каждый взгляд, каждое слово, каждое «тогда». И когда судьба сталкивает тебя с тем самым человеком снова, ты понимаешь: ничего не забыто. Искушение не спрашивает. Оно не стучит в дверь и не ждёт приглашения. Оно просто приходит — и в самый неподходящий момент ты понимаешь: выбора нет. Все эти годы ты думал, что решаешь сам. А на самом деле всё уже было решено задолго до тебя.
Пролог
Тяжёлые тучи давили на Сантеро. Капли дождя барабанили по крышам, собирались в лужи на холодной земле, отражая мрачные силуэты прохожих. Я стояла рядом с матерью у свежей могилы и не чувствовала холода — только пустоту.
Кристофер, мой отчим, был для меня папой. Не просто словом. Он вошёл в нашу жизнь после смерти Саймона — моего первого отца, которого я почти не помнила, — и не пытался его заменить. Он стал папой Крисом. Тем, кто слушал, когда мне было страшно. Кто говорил: «Ты художник». Кто вешал мои рисунки на холодильник и всем гостям говорил: «Это моя дочь нарисовала».
Теперь его больше нет. Я потеряла двух отцов. Одного — слишком рано, чтобы запомнить. Второго — слишком поздно, чтобы быть готовой.
Я не помнила, как дышать. Воздух застревал где-то на уровне горла, острый, как стекло. Пальцы онемели — то ли от холода, то ли от того, что я слишком сильно сжимала кулаки. Мама всхлипнула рядом, и этот звук резанул по сердцу больнее, чем если бы она закричала.
Мама пыталась сдержать слёзы, но они всё равно катились по её щекам. Каждая дрожь её плеча отзывалась во мне болью. Я обняла её:
— Мам, я здесь. Мы справимся. Мы вместе.
Она сжала губы. Лицо — застывшая маска. Где-то вдалеке хлопнула дверца машины. Шаги. Я не обернулась — слишком была погружена в себя.
И тогда мама вдруг подняла голову. Её взгляд скользнул куда-то за моё плечо, и на секунду лицо её дрогнуло — не болью даже, а чем-то похожим на горькое облегчение.
— Ты ведь знаешь, что он тоже страдает, — прошептала она.
— Кто? — не поняла я.
Я думала — о папе. О ком ещё можно говорить на кладбище?
Мама не ответила. Только смотрела мне за спину. Я обернулась.
По аллее шёл высокий силуэт. Чёрное пальто, мокрое от дождя. Сердце забилось раньше, чем разум успел осознать. Оно забилось не от ненависти. От радости. На одну отвратительную, позорную секунду я обрадовалась ему. И тут же возненавидела себя за это. А потом — его. Потому что это он во всём виноват. Он заставил меня ждать его даже сейчас.
Натаниэль.
— Ты пришёл, — мой голос должен был звучать ядовито, а прозвучал сипло. Как будто я не орала на него, а признавалась.
Он кивнул. Молчал. Рассматривал меня. Я чувствовала его взгляд — он прошёлся по моему лицу, задержался на мокрых щеках, на губах. Я поёжилась не от холода.
— Где ты был? — теперь уже громче, злее. Так, чтобы он перестал так смотреть. — Мы прошли через это одни. Без тебя. Ты даже не позвонил!
Я хотела ударить его. Хотела, чтобы он тоже закричал. Чтобы ему тоже было больно. Но он просто стоял. И его молчание било сильнее любой пощёчины.
— Ты не представляешь, через что мы прошли, — прошептала я.
— Он был и моим отцом, — глухо сказал он. Желваки на скулах заиграли — единственное, что выдавало его боль.
— Но ты не был с нами! Ты оставил нас!
Он молчал. И это молчание бесило сильнее любых слов.
— Ты всё ещё не осознаёшь, — говорю я, едва сдерживая гнев. — Ты стоишь здесь, словно мы все переживаем это как-то по-разному. А знаешь, что нужно твоей матери? Твоя поддержка, а не это безразличие! Ты разорвал связь с нами ещё тогда, но сейчас это ощущается особенно остро!
В моей душе бушует шторм. Он не может оставаться безучастным, не может быть равнодушным, когда всё вокруг рушится.
— Мы утратили его, Натаниэль! Мы оба его потеряли! И быть отстранённым — это трусость!
— Ты и вправду хочешь сейчас это выяснять? — со злостью в голосе спрашивает он.
— А когда? Если после похорон ты снова уедешь и забудешь о нас? — мой голос дрожит, и из глубины сердца вырывается не столько гнев, сколько подавленная обида и страх остаться одной.
Он набрал воздух, чтобы ответить. Я видела, как дрогнул уголок его рта — не усмешка, а что-то кривое, как будто он сам в свои слова не верил.
— Ошибаешься, — начал он. — Я...
— Эви!
Мама вдруг странно выдохнула — не всхлип, а какой-то сдавленный, неживой звук. Я повернула голову и увидела, как лицо её сереет, будто кто-то выключает свет изнутри.
— Мама? — мой голос сорвался на шёпот.
Она схватилась за грудь. Покачнулась.
— Мама! — крикнул Нейт. Я никогда не слышала, чтобы он так кричал. Так, будто сам умирает.
Он бросился к ней, подхватил в падении. Она обмякла в его руках, как сломанная кукла. Я не могла пошевелиться. Сердце остановилось. В глазах — чернота по краям.
— Мамочка, нет! Пожалуйста, нет!
Грейс открыла глаза. В них плыл туман, но она увидела его и улыбнулась:
— Натаниэль... Ты приехал...
— Конечно, мама. Я здесь.
— Будь рядом с ней, — прошептала она и потеряла сознание.
Я гладила её по волосам. Дождь всё шёл. Мама лежала без сознания у него на руках, а я стояла рядом и не знала, что делать.
Натаниэль поднял глаза. В них больше не было ни холода, ни отстранённости. Только страх — голый, неприкрытый, как у человека, который только сейчас осознал, что опоздал. Что всё случилось без него. Что его не было рядом, когда он был нужен. И теперь он смотрел на меня так, будто спрашивал: «Я успел? Или уже нет?»
Я не знала ответа.
