Айк пытался собрать людей, его команды тонули в хаосе. Лео метнулся в сторону, туда, где лес подходил ближе всего, — и напоролся на солдата, вышедшего из-за дерева. Удар приклада, и он рухнул лицом в землю.
Я оторвалась от своих и нырнула в завал из поломанных веток и камней у подножия восточного гребня. Втиснулась в узкую нишу под нависшей плитой, прижалась к влажной, холодной земле. Моё сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен на весь склон.
И тогда началась охота.
Не бой. Не штурм. Зачистка.
Снаружи зазвучали очереди — отрывистые, хлёсткие. Чёткие одиночные выстрелы. Сдавленные крики, быстро обрывающиеся. Вопли, переходящие в хрип.
Знакомые голоса. Те, что я слышала каждый день. Умолкали навсегда.
Моих людей. Друзей. Соратников.
Я слышала, как они умирают. И ничего не могла сделать.
Я зажмурилась, зажала уши руками, но звуки пробивались сквозь кости, ввинчивались в мозг. Каждый выстрел — гвоздь в крышку моего гроба. Каждый оборвавшийся крик — кусок меня, который вырывали наружу.
— Нет. Нет, нет… Это я… Это из-за меня…
Я не могла просто сидеть.
Вина и ярость — слепая, животная — пересилили страх. Я не могла сидеть здесь и слушать, как гибнут те, кто поверил мне. Это было хуже смерти.
Я выскочила из укрытия — не думая, не соображая. Побежала на звук, туда, где ещё слышались хрипы и короткие, отрывистые команды на чужом, жёстком языке.
Я оказалась на маленькой поляне у подножия скалы как раз в тот миг, когда Айк и ещё двое, прижатые к каменному выступу, бросали оружие, поднимая вверх окровавленные руки. Магазины были пусты — я видела это по тому, как Айк отбросил бесполезный ствол. Они отстрелялись до последнего патрона.
Солдаты приближались к ним размеренным, неспешным шагом. Будто мы были дичью, которую загнали.
— НЕТ! — закричала я. В моём крике было столько отчаяния, что даже солдаты на миг замерли.
Я выхватила пистолет. Мир сузился до мушки и чёрных фигур.
Первый выстрел — солдат дёрнулся, схватился за бедро. Второй нырнул в сторону — пуля ушла в пустоту.
Но третий, тот, что стоял в тени слева, оказался быстрее. Он рванул по дуге — подсек меня, и я полетела на камни.
Я рухнула лицом в сырую землю. Пистолет выскользнул из онемевших пальцев.
Попыталась перевернуться, вцепиться ему в лицо — но солдат уже навалился сверху, прижал коленом к земле. Я царапала его руки, билась, пока не сломала ногти. Он даже не дёрнулся. Только рванул меня за плечо, переворачивая на живот, и скрутил руки за спиной. Спокойно, жёстко, будто делал это тысячу раз.
Из-за деревьев вышли ещё двое. Один поднял мой пистолет, осмотрел, бегло разрядил и убрал за пояс. Другой, не говоря ни слова, нанёс короткий, жёсткий удар прикладом мне в висок.
Сознание не погасло сразу. Оно поплыло — медленно, вязко, как будто проваливалось в густой туман. Я чувствовала, как грубые руки стягивают запястья и лодыжки пластиком — туго, до онемения. Видела, как надо мной нависает чёрный мешок. Он пах пылью, бензином, потом… и чем-то ещё. Знакомым. Тем, отчего сжалось внутри, хотя я не могла вспомнить — где, когда, почему.
Потом меня грубо подняли, понесли, болтая, как тушу. Я ударилась о борт, потом о холодный, рифлёный металл. Кузов. Грузовик.
Где-то впереди заурчал двигатель. Машина дёрнулась, поехала.
Сознание выключалось кусками. Я слышала то мотор, то голоса солдат: «Группа три, сектор четыре, чисто» — будто сквозь вату. А потом ворота. Тяжёлые, механические. Гул открытия, глухой, окончательный стук закрытия.
Но тьма под мешком была непроглядной, боль — слишком сильной.
Последним, что я почувствовала перед тем, как провалиться в пустоту, был холод.
Знакомый. Тот самый, что въелся в память одиннадцать лет назад. Тогда, в первую ночь в Фортисе, я тоже лежала на холодном полу и не знала, доживу ли до утра. Мать была где-то рядом, но я не могла её позвать. Боялась.
Сейчас было так же. Холод поднимался от металла, просачивался сквозь мешок, заполнял лёгкие, вытесняя воздух. Он был везде — в спине, в затылке, в кончиках пальцев, которые уже ничего не чувствовали.
Я попыталась пошевелиться — руки и ноги не слушались. Стяжки впились в плоть так, что боль стала тупой, далёкой, чужой. Где-то надо мной гудел двигатель, переговаривались солдаты, но звуки таяли, уходили.
Я думала о Терезе. Успела ли она? Вывела ли детей? Или их тоже поймали, и сейчас они лежат в таких же грузовиках, в такой же темноте, слушают тот же гул мотора?
Мысль обожгла — и погасла. Сил на неё не осталось.
Я закрыла глаза — и увидела мать.
Она стояла в белом свете — не здесь, не в грузовике, а где-то там, куда не достают пули и приклады. Худая, с лицом, которое я помнила даже в темноте. Она смотрела на меня тем взглядом, каким смотрят только мёртвые — спокойно, без боли, без прощания.
— Ты вернёшься, — сказала она. Голос был тихий, но я слышала его сквозь гул мотора, сквозь стук собственного сердца. — Не сюда. В другое место. Но ты вернёшься туда, откуда всё началось.
— Я не хочу, — прошептала я. — Я не могу.
— Можешь. Ты уже там.
Она исчезла.
Я открыла глаза. Темнота. Холод. Гул мотора.
Она была права. Я вернулась. Не в Фортис даже — в ту самую точку, где всё пошло не так.
Оставался только холод.
Не просто температура. Приветствие. Обещание.
Круг замкнулся.
Сознание возвращалось медленно, тяжело, будто я выныривала из глубокой воды.
Сначала пришла боль. Глухая, разлитая по голове, она пульсировала в висках, отдавалась в затылке. Я не сразу вспомнила, откуда она. Потом вспомнила: приклад.
Потом пришёл холод.
Он был везде. Бетон под спиной — ледяной, шершавый. Воздух — сырой, тяжёлый, им больно дышать. Холод заползал под одежду, под кожу, внутрь, к костям. Я лежала и чувствовала, как он меня пропитывает, как становится частью меня.
Я открыла глаза.
Темнота. Абсолютная, густая, как дёготь. Я моргнула — ничего. Поднесла руку к лицу — не увидела. Только тьма, давящая на глаза, на грудь, на всё тело.
Я попыталась пошевелиться.
Руки были свободны. Я пошевелила пальцами — слушаются. Ноги тоже. Ни стяжек, ни верёвок. Просто я лежу на холодном бетоне в полной темноте.
Я села, привалившись спиной к стене. Стена была такая же холодная, шершавая, пахла сыростью и старостью. Поднесла руки к лицу, потёрла запястья — там, где должны были быть стяжки, осталась только память о боли. Кровь возвращалась в руки мелкими иголками.
Растёрла ноги, потом лицо. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от всего сразу.
Где я?
Вопрос повис в темноте, и темнота не ответила.
Но слух работал. Годы научили слышать даже сквозь сон.
Звуки доносились из-за двери — обычной, деревянной, с щелями возле петель. Голоса. Ровные, спокойные. Без злости, без жалости. Такие голоса бывают у людей, которые делают свою работу и не думают о том, что она значит.
…если не придёт в себя до его прихода — нам всем конец… приказ прямой: живая, в сознании, без необратимых… для него лично…
…организм в норме. Контузия. Но если он начнёт давить сейчас — психика может не выдержать. Сломается…
Для него лично.
Я закрыла глаза. Значит, всё это — не просто плен. Я ему зачем-то нужна. Живая. В сознании. Без необратимых повреждений — я слышала это своими ушами. Они получили приказ не трогать меня по-настоящему. Беречь. Для него.
Вопрос только — зачем.
Я лежала не двигаясь, притворяясь, что всё ещё в отключке. Слушала. Каждое слово, каждый шаг за дверью.
Время в темноте тянулось. Я потеряла счёт — час, два, может полдня?
Затем за дверью — массивной, судя по звуку, — с грохотом сдвинулись железные засовы. В камеру врезался слепящий луч электрического фонаря. Он прополз по моему телу, холодный и безжалостный, остановившись на лице. Свет резал незащищённые глаза, заставляя зажмуриться.
За ним — силуэт. Высокий, в чёрном. Гладкая стальная маска. Свет скользил по ней и не задерживался.
Кратос.
Я не думала. Просто рванула вперёд, вцепилась в него, пытаясь дотянуться до лица, до глаз, хоть куда-то. Но руки соскользнули с чёрной ткани, пальцы не нашли цели. Он даже не пошатнулся.
— Живая, — сказал он ровно. — Хорошо.
Он перехватил мои руки, скрутил их за спиной — спокойно, жёстко, без лишней силы. Я дёрнулась, но он только крепче сжал запястья.
— Буйная, — сказал он кому-то за спиной. — Свяжите.
Из коридора вышли двое. Через минуту пластиковые стяжки снова впились в кожу — на руках и ногах. Я сидела на бетоне, прижатая к стене, глядя на него сквозь слепящий свет.
Он стоял надо мной, не двигаясь. Ждал, пока перестану дёргаться.
— Так лучше, — сказал он наконец.
Он опустился на корточки напротив, так что маска оказалась на уровне моего лица. В прорезях — темнота. Смотрел долго, не двигаясь.
— Ты думаешь, я пришёл пытать тебя. Или выбивать информацию. — Голос ровный, почти скучающий. — Это будет. Но не сейчас. Сначала я хочу, чтобы ты поняла одну вещь.
Пауза. Он ждал, пока я подниму на него глаза.
— Всё, что случилось с твоим Хавеном, всё, что случится с тобой дальше, — именно ты причина. Ты виновна во всём, что будет происходить.
Он наклонил голову чуть вбок.
— Я буду спрашивать не потому, что мне нужны твои ответы. — Голос ровный, спокойный, будто он читал лекцию. — У меня достаточно людей, чтобы перерыть каждый угол в твоём Хавене. Я и так возьму всё сам.
Он наклонился ближе. Маска почти касалась моего лица.
— Но я хочу слышать, как ты их произносишь. Хочу видеть твоё лицо, когда ты будешь сдавать их по одному. Тайники, склады, запасы. Всё, что ты строила, прятала, копила годами. Ты отдашь мне это сама. Своими губами.
Он сделал паузу. И вдруг — резко, грубо — провёл большим пальцем по моим губам, размазывая, будто стирал невидимую помаду. Собственническим жестом, в котором не было ничего, кроме власти.
Я дёрнулась назад, вжалась в стену, замотала головой, пытаясь стряхнуть с губ это прикосновение.
Он отдёрнул руку так же быстро, как коснулся. Маска снова стала пустой, непроницаемой. Но я успела заметить: в прорезях что-то мелькнуло. Живое. Человеческое. То, чего здесь быть не должно.
— Где оружие? — Голос стал жёстче. — Боеприпасы, антибиотики, долгосрочные запасы? Не в жилых секторах. Ты расчётлива. Где?
Я молчала.
Он ждал. Потом сказал:
— Твоё молчание — это не защита того, что ты строила. Это боль для тех, кто тебе верил. Каждая минута тишины будет стоить им крови. Ты понимаешь это?
Я молчала.
Он смотрел на меня сквозь прорези маски. Долго. Потом кивнул — сам себе, не мне.
— Хорошо.
Он поднялся, хлопнув себя по ногам. Подошёл к двери, постучал — один раз, коротко. Засовы лязгнули.
Дверь закрылась. Я осталась одна в полной, густой темноте.
Несколько секунд просто сидела, не двигаясь. Потом — дёрнулась всем телом, прижалась щекой к плечу, потерлась, пытаясь стереть с губ его прикосновение. Со связанными руками — неудобно, почти бесполезно, но я тёрлась, пока не заболела кожа. Пока не перестала чувствовать его палец на своих губах.
Отпустило. Немного.
Я выдохнула и замерла, прислушиваясь к себе.
Странно. Он не угрожал. Не бил. Не запугивал. Он просто говорил. Смотрел. И прикасался. Как будто проверял, что я чувствую.
Это был не допрос. Он смотрел, как я ломаюсь. Ему нужно было знать, с чего начать.
И от этой мысли стало холодно. Холоднее, чем от бетона под спиной. Холоднее, чем от боли.
Неизвестное время спустя — за стеной шаги. Не солдатские, твёрдые. Тяжёлые, волочащиеся, спотыкающиеся. Кого-то вели. Кто-то не хотел идти, но ноги уже не слушались.
Я прижалась ухом к щели под дверью.
Дверь в соседнюю камеру открылась. Тело шлёпнулось на бетон — мягко, страшно.
А потом я услышала голос. Сдавленный, хриплый, но узнаваемый.
Лео.
— Пожалуйста… — голос Лео срывался, но в нём ещё держалось что-то мужское, не сломленное до конца.. — Делайте что хотите… со мной. Режьте, пытайте… только отпустите Элли. Она здесь ни при чём. Она просто… она моя жена.
На слове «жена» голос дрогнул, сорвался. И в этой дрожи был весь ужас, на который способен человек. Не за себя — за неё.
Дверь захлопнулась.
И началась работа.
Не ярость. Не месть. Работа. Глухие, методичные удары — чем-то мягким, но тяжёлым.
Сначала — сдавленный стон, будто он сам не верил, что это всерьёз. Потом мат — короткий, злой, сквозь зубы. Потом крик — уже открытый, грудной, когда терпеть стало невозможно.
— Элли! — заорал он вдруг. — Элли, прости! Прости меня!
Ещё удар. Крик оборвался, перешёл в хрип, в мычание, в сдавленные, нечленораздельные звуки, которые уже не были словами. Только боль. Чистая, животная, выходящая наружу вместе с воздухом.
Я вжалась в стену. Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони — я даже не почувствовала. Эта боль была пустотой по сравнению с тем, что долетало из-за стены.
Каждый звук бил в голову, в грудь, в живот. Не ушами — всем телом слышала, как его ломают.
Это из-за меня. Он там, а я здесь. Сижу, слушаю, ничего не делаю.
Из-за меня.
Это продолжалось долго. Очень долго. Пока он не затих.
Потом тишина. Только тяжёлое, рваное дыхание за стеной — лёгкие, кажется, работали через силу.
Шаги. Дверь открылась. В щель я увидела чёрные сапоги и безвольные ноги в рваных штанах, которые волочились по бетону. Его потащили. Куда — не знаю. Может, в лазарет. Может, в яму.
А потом наступила тишина.
Густая, липкая, она заполнила всё: уши, горло, лёгкие. Дышать стало тяжело, будто воздух кончился.
Но он не кончился. Это просто страх занял его место.
Дверь моей камеры открылась. Кратос вошёл, встал на прежнее место, залитый светом из коридора.
— Тайники. Где?
Я смотрела на него. Слёзы текли по щекам, но я их не чувствовала. Молчала. Потому что стоило открыть рот — и оттуда полезло бы всё. Страх, вина, мольбы. А этого нельзя. Не перед ним.
Он развернулся и ушёл, не сказав ни слова.
Потом снова. Шаги, дверь, крики.
Следующей была женщина. Я узнала её голос по первому, сдавленному вскрику — Лиз, жена кузнеца. Та, что в последнюю ночь заталкивала детей в подвал и зажимала рот дочке, чтобы та не заплакала.
Её крики были другими — пронзительными, в них звучал не просто ужас, а слом. Слом самого основания её мира, где мать — защита, а не жертва.
— Нет! Дети! У меня дети! — голос срывался на визг. — Ради всего святого, у меня ДЕТИ! Оставьте, я всё сделаю! Всё, что скажете! Только не трогайте меня, я прошу, я…
Дальше было не разобрать — только вой, глухой, страшный, нечеловеческий.
Я прикусила губу до крови. Медный вкус во рту, слёзы по щекам. Я просила себя отключиться, перестать слышать, но мозг работал чётко, гадко, рисуя то, чего я не видела: лицо Лиз, её глаза, полные мольбы. Не к ним — ко мне. Ко мне, за этой стеной, живой, целой, и ничего не делающей.
Ничего.
После — его голос. Снова.
— Тайники. Где?
Я молчала.
Он ждал. Потом сказал:
— Каждый раз, когда ты молчишь, я иду к кому-то из твоих. И делаю с ним то, что могла бы предотвратить одним словом.
Он наклонился ближе. Маска почти коснулась моего лица.
Я оторвалась от своих и нырнула в завал из поломанных веток и камней у подножия восточного гребня. Втиснулась в узкую нишу под нависшей плитой, прижалась к влажной, холодной земле. Моё сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен на весь склон.
И тогда началась охота.
Не бой. Не штурм. Зачистка.
Снаружи зазвучали очереди — отрывистые, хлёсткие. Чёткие одиночные выстрелы. Сдавленные крики, быстро обрывающиеся. Вопли, переходящие в хрип.
Знакомые голоса. Те, что я слышала каждый день. Умолкали навсегда.
Моих людей. Друзей. Соратников.
Я слышала, как они умирают. И ничего не могла сделать.
Я зажмурилась, зажала уши руками, но звуки пробивались сквозь кости, ввинчивались в мозг. Каждый выстрел — гвоздь в крышку моего гроба. Каждый оборвавшийся крик — кусок меня, который вырывали наружу.
— Нет. Нет, нет… Это я… Это из-за меня…
Я не могла просто сидеть.
Вина и ярость — слепая, животная — пересилили страх. Я не могла сидеть здесь и слушать, как гибнут те, кто поверил мне. Это было хуже смерти.
Я выскочила из укрытия — не думая, не соображая. Побежала на звук, туда, где ещё слышались хрипы и короткие, отрывистые команды на чужом, жёстком языке.
Я оказалась на маленькой поляне у подножия скалы как раз в тот миг, когда Айк и ещё двое, прижатые к каменному выступу, бросали оружие, поднимая вверх окровавленные руки. Магазины были пусты — я видела это по тому, как Айк отбросил бесполезный ствол. Они отстрелялись до последнего патрона.
Солдаты приближались к ним размеренным, неспешным шагом. Будто мы были дичью, которую загнали.
— НЕТ! — закричала я. В моём крике было столько отчаяния, что даже солдаты на миг замерли.
Я выхватила пистолет. Мир сузился до мушки и чёрных фигур.
Первый выстрел — солдат дёрнулся, схватился за бедро. Второй нырнул в сторону — пуля ушла в пустоту.
Но третий, тот, что стоял в тени слева, оказался быстрее. Он рванул по дуге — подсек меня, и я полетела на камни.
Я рухнула лицом в сырую землю. Пистолет выскользнул из онемевших пальцев.
Попыталась перевернуться, вцепиться ему в лицо — но солдат уже навалился сверху, прижал коленом к земле. Я царапала его руки, билась, пока не сломала ногти. Он даже не дёрнулся. Только рванул меня за плечо, переворачивая на живот, и скрутил руки за спиной. Спокойно, жёстко, будто делал это тысячу раз.
Из-за деревьев вышли ещё двое. Один поднял мой пистолет, осмотрел, бегло разрядил и убрал за пояс. Другой, не говоря ни слова, нанёс короткий, жёсткий удар прикладом мне в висок.
Сознание не погасло сразу. Оно поплыло — медленно, вязко, как будто проваливалось в густой туман. Я чувствовала, как грубые руки стягивают запястья и лодыжки пластиком — туго, до онемения. Видела, как надо мной нависает чёрный мешок. Он пах пылью, бензином, потом… и чем-то ещё. Знакомым. Тем, отчего сжалось внутри, хотя я не могла вспомнить — где, когда, почему.
Потом меня грубо подняли, понесли, болтая, как тушу. Я ударилась о борт, потом о холодный, рифлёный металл. Кузов. Грузовик.
Где-то впереди заурчал двигатель. Машина дёрнулась, поехала.
Сознание выключалось кусками. Я слышала то мотор, то голоса солдат: «Группа три, сектор четыре, чисто» — будто сквозь вату. А потом ворота. Тяжёлые, механические. Гул открытия, глухой, окончательный стук закрытия.
Но тьма под мешком была непроглядной, боль — слишком сильной.
Последним, что я почувствовала перед тем, как провалиться в пустоту, был холод.
Знакомый. Тот самый, что въелся в память одиннадцать лет назад. Тогда, в первую ночь в Фортисе, я тоже лежала на холодном полу и не знала, доживу ли до утра. Мать была где-то рядом, но я не могла её позвать. Боялась.
Сейчас было так же. Холод поднимался от металла, просачивался сквозь мешок, заполнял лёгкие, вытесняя воздух. Он был везде — в спине, в затылке, в кончиках пальцев, которые уже ничего не чувствовали.
Я попыталась пошевелиться — руки и ноги не слушались. Стяжки впились в плоть так, что боль стала тупой, далёкой, чужой. Где-то надо мной гудел двигатель, переговаривались солдаты, но звуки таяли, уходили.
Я думала о Терезе. Успела ли она? Вывела ли детей? Или их тоже поймали, и сейчас они лежат в таких же грузовиках, в такой же темноте, слушают тот же гул мотора?
Мысль обожгла — и погасла. Сил на неё не осталось.
Я закрыла глаза — и увидела мать.
Она стояла в белом свете — не здесь, не в грузовике, а где-то там, куда не достают пули и приклады. Худая, с лицом, которое я помнила даже в темноте. Она смотрела на меня тем взглядом, каким смотрят только мёртвые — спокойно, без боли, без прощания.
— Ты вернёшься, — сказала она. Голос был тихий, но я слышала его сквозь гул мотора, сквозь стук собственного сердца. — Не сюда. В другое место. Но ты вернёшься туда, откуда всё началось.
— Я не хочу, — прошептала я. — Я не могу.
— Можешь. Ты уже там.
Она исчезла.
Я открыла глаза. Темнота. Холод. Гул мотора.
Она была права. Я вернулась. Не в Фортис даже — в ту самую точку, где всё пошло не так.
Оставался только холод.
Не просто температура. Приветствие. Обещание.
Круг замкнулся.
Глава 20.
Сознание возвращалось медленно, тяжело, будто я выныривала из глубокой воды.
Сначала пришла боль. Глухая, разлитая по голове, она пульсировала в висках, отдавалась в затылке. Я не сразу вспомнила, откуда она. Потом вспомнила: приклад.
Потом пришёл холод.
Он был везде. Бетон под спиной — ледяной, шершавый. Воздух — сырой, тяжёлый, им больно дышать. Холод заползал под одежду, под кожу, внутрь, к костям. Я лежала и чувствовала, как он меня пропитывает, как становится частью меня.
Я открыла глаза.
Темнота. Абсолютная, густая, как дёготь. Я моргнула — ничего. Поднесла руку к лицу — не увидела. Только тьма, давящая на глаза, на грудь, на всё тело.
Я попыталась пошевелиться.
Руки были свободны. Я пошевелила пальцами — слушаются. Ноги тоже. Ни стяжек, ни верёвок. Просто я лежу на холодном бетоне в полной темноте.
Я села, привалившись спиной к стене. Стена была такая же холодная, шершавая, пахла сыростью и старостью. Поднесла руки к лицу, потёрла запястья — там, где должны были быть стяжки, осталась только память о боли. Кровь возвращалась в руки мелкими иголками.
Растёрла ноги, потом лицо. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от всего сразу.
Где я?
Вопрос повис в темноте, и темнота не ответила.
Но слух работал. Годы научили слышать даже сквозь сон.
Звуки доносились из-за двери — обычной, деревянной, с щелями возле петель. Голоса. Ровные, спокойные. Без злости, без жалости. Такие голоса бывают у людей, которые делают свою работу и не думают о том, что она значит.
…если не придёт в себя до его прихода — нам всем конец… приказ прямой: живая, в сознании, без необратимых… для него лично…
…организм в норме. Контузия. Но если он начнёт давить сейчас — психика может не выдержать. Сломается…
Для него лично.
Я закрыла глаза. Значит, всё это — не просто плен. Я ему зачем-то нужна. Живая. В сознании. Без необратимых повреждений — я слышала это своими ушами. Они получили приказ не трогать меня по-настоящему. Беречь. Для него.
Вопрос только — зачем.
Я лежала не двигаясь, притворяясь, что всё ещё в отключке. Слушала. Каждое слово, каждый шаг за дверью.
Время в темноте тянулось. Я потеряла счёт — час, два, может полдня?
Затем за дверью — массивной, судя по звуку, — с грохотом сдвинулись железные засовы. В камеру врезался слепящий луч электрического фонаря. Он прополз по моему телу, холодный и безжалостный, остановившись на лице. Свет резал незащищённые глаза, заставляя зажмуриться.
За ним — силуэт. Высокий, в чёрном. Гладкая стальная маска. Свет скользил по ней и не задерживался.
Кратос.
Я не думала. Просто рванула вперёд, вцепилась в него, пытаясь дотянуться до лица, до глаз, хоть куда-то. Но руки соскользнули с чёрной ткани, пальцы не нашли цели. Он даже не пошатнулся.
— Живая, — сказал он ровно. — Хорошо.
Он перехватил мои руки, скрутил их за спиной — спокойно, жёстко, без лишней силы. Я дёрнулась, но он только крепче сжал запястья.
— Буйная, — сказал он кому-то за спиной. — Свяжите.
Из коридора вышли двое. Через минуту пластиковые стяжки снова впились в кожу — на руках и ногах. Я сидела на бетоне, прижатая к стене, глядя на него сквозь слепящий свет.
Он стоял надо мной, не двигаясь. Ждал, пока перестану дёргаться.
— Так лучше, — сказал он наконец.
Он опустился на корточки напротив, так что маска оказалась на уровне моего лица. В прорезях — темнота. Смотрел долго, не двигаясь.
— Ты думаешь, я пришёл пытать тебя. Или выбивать информацию. — Голос ровный, почти скучающий. — Это будет. Но не сейчас. Сначала я хочу, чтобы ты поняла одну вещь.
Пауза. Он ждал, пока я подниму на него глаза.
— Всё, что случилось с твоим Хавеном, всё, что случится с тобой дальше, — именно ты причина. Ты виновна во всём, что будет происходить.
Он наклонил голову чуть вбок.
— Я буду спрашивать не потому, что мне нужны твои ответы. — Голос ровный, спокойный, будто он читал лекцию. — У меня достаточно людей, чтобы перерыть каждый угол в твоём Хавене. Я и так возьму всё сам.
Он наклонился ближе. Маска почти касалась моего лица.
— Но я хочу слышать, как ты их произносишь. Хочу видеть твоё лицо, когда ты будешь сдавать их по одному. Тайники, склады, запасы. Всё, что ты строила, прятала, копила годами. Ты отдашь мне это сама. Своими губами.
Он сделал паузу. И вдруг — резко, грубо — провёл большим пальцем по моим губам, размазывая, будто стирал невидимую помаду. Собственническим жестом, в котором не было ничего, кроме власти.
Я дёрнулась назад, вжалась в стену, замотала головой, пытаясь стряхнуть с губ это прикосновение.
Он отдёрнул руку так же быстро, как коснулся. Маска снова стала пустой, непроницаемой. Но я успела заметить: в прорезях что-то мелькнуло. Живое. Человеческое. То, чего здесь быть не должно.
— Где оружие? — Голос стал жёстче. — Боеприпасы, антибиотики, долгосрочные запасы? Не в жилых секторах. Ты расчётлива. Где?
Я молчала.
Он ждал. Потом сказал:
— Твоё молчание — это не защита того, что ты строила. Это боль для тех, кто тебе верил. Каждая минута тишины будет стоить им крови. Ты понимаешь это?
Я молчала.
Он смотрел на меня сквозь прорези маски. Долго. Потом кивнул — сам себе, не мне.
— Хорошо.
Он поднялся, хлопнув себя по ногам. Подошёл к двери, постучал — один раз, коротко. Засовы лязгнули.
Дверь закрылась. Я осталась одна в полной, густой темноте.
Несколько секунд просто сидела, не двигаясь. Потом — дёрнулась всем телом, прижалась щекой к плечу, потерлась, пытаясь стереть с губ его прикосновение. Со связанными руками — неудобно, почти бесполезно, но я тёрлась, пока не заболела кожа. Пока не перестала чувствовать его палец на своих губах.
Отпустило. Немного.
Я выдохнула и замерла, прислушиваясь к себе.
Странно. Он не угрожал. Не бил. Не запугивал. Он просто говорил. Смотрел. И прикасался. Как будто проверял, что я чувствую.
Это был не допрос. Он смотрел, как я ломаюсь. Ему нужно было знать, с чего начать.
И от этой мысли стало холодно. Холоднее, чем от бетона под спиной. Холоднее, чем от боли.
Неизвестное время спустя — за стеной шаги. Не солдатские, твёрдые. Тяжёлые, волочащиеся, спотыкающиеся. Кого-то вели. Кто-то не хотел идти, но ноги уже не слушались.
Я прижалась ухом к щели под дверью.
Дверь в соседнюю камеру открылась. Тело шлёпнулось на бетон — мягко, страшно.
А потом я услышала голос. Сдавленный, хриплый, но узнаваемый.
Лео.
— Пожалуйста… — голос Лео срывался, но в нём ещё держалось что-то мужское, не сломленное до конца.. — Делайте что хотите… со мной. Режьте, пытайте… только отпустите Элли. Она здесь ни при чём. Она просто… она моя жена.
На слове «жена» голос дрогнул, сорвался. И в этой дрожи был весь ужас, на который способен человек. Не за себя — за неё.
Дверь захлопнулась.
И началась работа.
Не ярость. Не месть. Работа. Глухие, методичные удары — чем-то мягким, но тяжёлым.
Сначала — сдавленный стон, будто он сам не верил, что это всерьёз. Потом мат — короткий, злой, сквозь зубы. Потом крик — уже открытый, грудной, когда терпеть стало невозможно.
— Элли! — заорал он вдруг. — Элли, прости! Прости меня!
Ещё удар. Крик оборвался, перешёл в хрип, в мычание, в сдавленные, нечленораздельные звуки, которые уже не были словами. Только боль. Чистая, животная, выходящая наружу вместе с воздухом.
Я вжалась в стену. Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони — я даже не почувствовала. Эта боль была пустотой по сравнению с тем, что долетало из-за стены.
Каждый звук бил в голову, в грудь, в живот. Не ушами — всем телом слышала, как его ломают.
Это из-за меня. Он там, а я здесь. Сижу, слушаю, ничего не делаю.
Из-за меня.
Это продолжалось долго. Очень долго. Пока он не затих.
Потом тишина. Только тяжёлое, рваное дыхание за стеной — лёгкие, кажется, работали через силу.
Шаги. Дверь открылась. В щель я увидела чёрные сапоги и безвольные ноги в рваных штанах, которые волочились по бетону. Его потащили. Куда — не знаю. Может, в лазарет. Может, в яму.
А потом наступила тишина.
Густая, липкая, она заполнила всё: уши, горло, лёгкие. Дышать стало тяжело, будто воздух кончился.
Но он не кончился. Это просто страх занял его место.
Дверь моей камеры открылась. Кратос вошёл, встал на прежнее место, залитый светом из коридора.
— Тайники. Где?
Я смотрела на него. Слёзы текли по щекам, но я их не чувствовала. Молчала. Потому что стоило открыть рот — и оттуда полезло бы всё. Страх, вина, мольбы. А этого нельзя. Не перед ним.
Он развернулся и ушёл, не сказав ни слова.
Потом снова. Шаги, дверь, крики.
Следующей была женщина. Я узнала её голос по первому, сдавленному вскрику — Лиз, жена кузнеца. Та, что в последнюю ночь заталкивала детей в подвал и зажимала рот дочке, чтобы та не заплакала.
Её крики были другими — пронзительными, в них звучал не просто ужас, а слом. Слом самого основания её мира, где мать — защита, а не жертва.
— Нет! Дети! У меня дети! — голос срывался на визг. — Ради всего святого, у меня ДЕТИ! Оставьте, я всё сделаю! Всё, что скажете! Только не трогайте меня, я прошу, я…
Дальше было не разобрать — только вой, глухой, страшный, нечеловеческий.
Я прикусила губу до крови. Медный вкус во рту, слёзы по щекам. Я просила себя отключиться, перестать слышать, но мозг работал чётко, гадко, рисуя то, чего я не видела: лицо Лиз, её глаза, полные мольбы. Не к ним — ко мне. Ко мне, за этой стеной, живой, целой, и ничего не делающей.
Ничего.
После — его голос. Снова.
— Тайники. Где?
Я молчала.
Он ждал. Потом сказал:
— Каждый раз, когда ты молчишь, я иду к кому-то из твоих. И делаю с ним то, что могла бы предотвратить одним словом.
Он наклонился ближе. Маска почти коснулась моего лица.
