А потом я снял маску.
Я видел, как её лицо меняется. Ненависть столкнулась с тем, что она, кажется, уже начала подозревать. Глаза расширились. Губы приоткрылись. Не страх. Обвал.
Она упала. Я поймал её.
Я держал её на руках, чувствуя её дыхание, тепло, запах. Я выиграл. Но в этой победе не было ничего, кроме пустоты. Потому что я получил её. Но потерял себя.
Всё, что я делал — каждый приказ, каждое убийство, каждую ночь в тишине — всё было ради этого. Ради того, чтобы она увидела меня. Без маски. Без брони. Без лжи.
И увидела.
И упала.
Я — Кратос. Я — та сила, которой боятся в долине. Та, чьё имя шепчут по ночам. Та, что стёрла Последний Причал и сломала Хавен.
Но в тот миг, когда я держал её на руках, я был просто Кайденом. Тем, кто учил её драться в гараже. Тем, кто выбрал Фортис вместо неё.
Я держал её и знал: теперь у меня есть всё, чего я хотел. И то, чего боялся больше всего.
Её саму. И её ненависть.
Глава 24.
Сознание возвращалось медленно, толчками. Сначала звук — тишина, слишком плотная, слишком густая. Потом ощущение — тело чужое, тяжёлое, ватное. Потом свет — тусклый, маслянистый, пробивающийся сквозь опущенные веки.
Я открыла глаза.
И сразу поняла, где я. Та же комната. Та же, что была до церемонии. Те же стены, тот же свет, тот же запах.
Он сидел в кресле у окна. Не двигался. Просто смотрел. Ждал.
Я села. Голова гудела, перед глазами всё плыло. Я пыталась собрать мысли, но они рассыпались, не складывались в картину. Маска. Его лицо. Обморок. Его руки — я помнила его руки, когда он меня поймал. А всё, что было до — церемония, зал, его голос — всё это было как в тумане. Как будто не со мной.
Он поднялся. Подошёл к кровати. Сел на край. Я почувствовала его тепло, запах — тот самый, из гаража, из другой жизни. Моё тело напряглось раньше, чем я успела это осознать.
— Кайден, — сказала я. Голос был хриплым, чужим.
— Кратос, — поправил он. Ровно. Без эмоций. — Для всех. И для тебя. Даже здесь.
Я смотрела на него. Всматривалась в его лицо, искала то, что помнила. Не находила.
— Что с тобой случилось? — спросила я. — Что ты сделал с собой?
— Не важно.
— Ты мне должен объяснить. Ты не можешь просто…
— Могу, — перебил он. — И не буду ничего объяснять. Не сейчас. Может, никогда.
В его голосе не было злости. Не было даже холода. Просто констатация факта. Как будто он говорил о погоде или о графике поставок.
Я сжала кулаки. В груди всё кипело. Ярость, что он сидит здесь и смотрит на меня пустыми глазами. Шок, что это вообще происходит. Облегчение — такое жестокое, что я ненавидела себя за него — что он жив. Понимание, почему всё это было таким личным. И ненависть. Чистая, белая, всепоглощающая.
— Ты не можешь просто взять и запереть меня здесь, — сказала я. — Не можешь делать вид, что ничего не было. Восемь лет. Восемь лет, Кайден.
— Кратос, — снова поправил он. — И могу. Уже сделал.
Я смотрела на него. Он смотрел на меня. В его глазах не было ничего. Пустота.
— Теперь слушай, — сказал он. — Здесь, в этой комнате, делай что хочешь. Ненавидь меня. Молчи. Кричи. Всё что угодно. Но только здесь.
Он сделал паузу. Я молчала.
— За пределами этой комнаты ты — моя жена. Моя соратница. Все должны верить, что ты приняла новый порядок. Что ты на моей стороне. Улыбаться. Кивать. Молчать.
— Я не буду этого делать.
— Будешь.
— Нет, — я повысила голос. — Я не буду притворяться. Это тебе нужна эта игра, не мне. Ты хочешь, чтобы все думали, что я сдалась. Чтобы верили, что ты победил. Мне это не нужно.
Он наклонился ближе. Я чувствовала его дыхание на своей щеке. Мои пальцы вцепились в одеяло.
— Тебе нужен хоть какой-то рычаг, — сказал он. — Хочешь что-то изменить — будь рядом. Для этого нужно играть по правилам. Так что да, тебе это нужно.
Я смотрела в его глаза. В них не было злости. Не было торжества. Только холодная, абсолютная уверенность.
— Ты думаешь, я боюсь тебя? — спросила я. — Ты — Кратос. Тот, кого боятся в долине. Тот, кто стёр с лица земли целые поселения. Но ты не можешь заставить меня улыбаться. Не можешь заставить меня играть по твоим правилам. Можешь запереть. Можешь угрожать. Но я не буду делать это сама.
Он усмехнулся. Первая эмоция за весь разговор. От этой усмешки у меня по спине пробежали мурашки.
— Посмотрим, — сказал он.
Поднялся, направился к двери. На пороге остановился, не оборачиваясь.
— Отдыхай. Завтра начинается твоя новая жизнь.
Дверь закрылась. Я осталась одна.
Я сидела на кровати, смотрела в стену и пыталась дышать ровно. Внутри всё кипело. Потом я подошла к окну.
Царапины. Я провела пальцем по ним. Глубокие, неровные. Старые — те самые, что я рассматривала восемь лет назад, когда меня заперли здесь перед той свадьбой. Я тогда гадала, кто их оставил. Не знала.
Теперь знаю.
Рядом — новые. Россыпью. Свежие. Он сидел здесь. Ждал. Думал. Резал дерево ножом.
Я закрыла глаза. Восемь лет. Восемь лет я не понимала. Я была здесь, в этой комнате, видела эти царапины, чувствовала этот запах — и не поняла. Думала, что это просто комната. Место, где меня держат перед тем, как отдать чудовищу.
А это была его комната. Его. С самого начала.
Я ударила кулаком по подоконнику. Боль обожгла костяшки.
Всё было личным. Каждая деталь. Каждое слово. Каждое молчание. Он не просто запирал меня здесь. Он хотел, чтобы я увидела. Чтобы поняла. Чтобы начала складывать куски ещё до того, как он снимет маску.
Я не поняла. Я была слепа.
Я сжала кулаки. Смотрела на старые царапины. На новые. На свои пальцы, лежащие между ними.
Пазлы складывались. Всё, что он делал — каждый приказ, каждое убийство, каждый шаг — всё было про меня. Всё было про нас.
Я не знала, что с этим делать.
Он сказал: если хочешь иметь рычаг — будь рядом. Я поняла. Открытый бунт приведёт только к тому, что меня запрут в этой комнате. А тогда я ничего не увижу, не узнаю, не найду слабого места.
Значит, я буду рядом.
Я не буду улыбаться. Не буду играть любящую жену. Но и бунтовать не буду. Буду просто присутствовать. Молчать. Смотреть. Ждать.
Первые дни были испытанием, которого я не могла предвидеть.
За пределами комнаты я держалась рядом. Не улыбалась. Не кивала. Просто была там. Солдаты смотрели с подозрением, офицеры — с презрением. Я не обращала внимания.
Он вёл меня под руку, представлял как «свою жену», обсуждал дела Фортиса так, будто я была частью команды. Я не отвечала. Не кивала. Просто стояла рядом. Молчала.
Внутри всё кипело, но я держала лицо пустым.
В комнате я делала то же самое. Садилась в кресло у окна, смотрела в стену, не произносила ни слова. Он приходил, садился на стул напротив, читал бумаги, пил чай. Мы не разговаривали. Тишина между нами была плотной, вязкой, тяжёлой. Она давила. Она требовала, чтобы её нарушили.
Я молчала. Он молчал.
Я пила воду из-под крана в уборной. Есть не хотелось. Или хотелось, но я не позволяла себе признаться. Я не собиралась умирать. Я собиралась показывать, что могу выбирать. Что даже здесь, в его клетке, я могу сказать «нет».
Первый день он приносил еду дважды. Я не открывала. Стук — молчание. Шаги за дверью. Поднос забирали.
На второй день он пришёл вечером, сел на стул напротив, развернул карты. Я сидела в кресле, смотрела в стену. Он работал молча. Я молчала.
Ушёл. Еду оставил на столике. Я не притронулась.
На третий день я увидела его в коридоре. Он шёл навстречу, в окружении офицеров.
Восемь лет. Восемь лет я строила Хавен, училась жить без него, ненавидела его, оплакивала его. А он просто шёл по коридору, как будто ничего не изменилось.
— Кайден.
Имя, которое я только что выкрикнула, могло стоить кому-то многого. Но я не думала об этом.
Я слышала, что делают с теми, кто называет его Кайденом. Один солдат отправился в штрафную роту на месяц. Другого разжаловали. Люди шептались, что Кратос не прощает напоминаний о том, кем он был.
Он не остановился.
— Кайден! Стой!
Он остановился. Повернулся ко мне. В его глазах мелькнуло что-то — я не успела понять что. Он пошёл ко мне. Быстро. Я не отступила.
Он схватил меня за подбородок, резко задрал лицо вверх. Его пальцы впились в кожу — жёстко, показательно. Я почувствовала боль. Он наклонился, его лицо оказалось в сантиметре от моего.
— Попробуй назови меня так ещё раз, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только я.
Я смотрела в его глаза. В них не было ничего. Пустота. Я открыла рот, чтобы ответить. Его пальцы сжались сильнее.
— Ты уверена?
Он ждал. Я молчала. Потом он отпустил мой подбородок, провёл ладонью по моим волосам — жестко, собственнически, почти нежно. Я замерла.
— Иди, — сказал он.
Я не двинулась. Он развернулся к офицерам.
— У вас дел нет?
Они быстро разошлись. Он пошёл за ними. Коридор опустел.
Я стояла одна.
Щека горела там, где он держал меня. Волосы — там, где провёл рукой, когда отпускал. Я ненавидела его. И себя — за то, что назвала его по имени. За то, что хотела, чтобы он обернулся. За то, что он обернулся. За то, что его пальцы были на моём лице, и я не хотела, чтобы он убирал их. И за то, что замолчала.
Я вернулась в комнату.
Прошла мимо зеркала — и увидела себя. Брюки, рубашка, которые были на мне в тот день, когда он забрал Хавен. Ткань уже выцвела, но всё ещё пахла — домом, Рейном, той жизнью, которую он отнял. Я специально носила их. Каждое утро надевала, как напоминание: я не его, я та, кем была до него.
Села в кресло. Смотрела в темноту за окном.
Есть не хотелось. Я пила воду. Ждала.
Утром четвёртого дня дверь открылась без стука.
Он вошёл с подносом. На две персоны.
Я не повернула головы. Слышала, как он поставил еду на столик. Как сел на край кровати. Как начал есть — медленно, методично, не торопясь.
Я смотрела на царапины на подоконнике. Старые. Новые. Его пальцы оставили их, когда он ждал здесь. Когда я была в Хавене и думала, что свободна.
Ложка звякнула о пустую тарелку. Тишина. Шаги.
Он опустился на корточки перед моим креслом. В руке — вторая тарелка. Каша. Хлеб. Яблоко.
Я смотрела мимо него, в стену.
— Три дня, — сказал он. — Ты не ела три дня.
Я молчала.
Он поставил тарелку на пол. Взял меня за запястье. Я дёрнулась — он сжал. Пальцы горячие, грубые. Медленно повёл рукой вверх — от запястья к локтю, от локтя к плечу. Я замерла. Моё тело вспоминало его раньше, чем я успевала приказать ему забыть.
— Теперь будешь есть.
Его пальцы добрались до шеи. Скользнули выше, к челюсти, к губам. Нажали — не больно, достаточно, чтобы я ощутила. Мои губы приоткрылись. Я не хотела. Они открылись сами.
Он взял ложку, зачерпнул. Поднёс.
Я сжала челюсти.
Он ждал. Я не открывала.
Тогда он отставил ложку. Ладонь легла на мой затылок — жёстко. Пальцы впились в волосы. Он потянул назад, заставляя запрокинуть голову. Его лицо нависло сверху.
— Открой рот, — сказал он тихо.
Я открыла.
Он кормил меня медленно. Ложка за ложкой. Я ела, чувствуя, как его пальцы сжимаются на затылке, не давая отстраниться, как его дыхание касается моего лица, как его взгляд впивается в мои губы.
Каша. Хлеб. Яблоко.
Когда тарелка опустела, он не убрал руку. Провёл большим пальцем по моей нижней губе — влажной, горячей. Я вздрогнула. Внутри что-то дёрнулось. Я ненавидела это. Ненавидела, что он всё ещё может заставить моё тело откликаться.
Он наклонился ближе. Я чувствовала его дыхание, его рот в миллиметре от моих губ.
— В следующий раз не заставляй меня кормить тебя силой, — сказал он. — Мне это нравится. Слишком нравится.
Он поднялся, забрал поднос, вышел.
Я сидела в кресле, прижимая пальцы к губам. Чувствовала его руки на своём теле. Свой пульс — слишком быстрый. Своё дыхание — слишком тяжёлое.
Щека всё ещё горела. От его пальцев. От его губ в миллиметре от моих.
Я посмотрела в зеркало. Брюки, рубашка. Та, кем я была.
Но в глазах уже было что-то другое. То, что он поселил там, когда кормил меня, касался моих губ, смотрел так, что я забывала дышать.
Я ненавидела его.
Я ненавидела себя за то, что он всё ещё мог заставить меня чувствовать.
В следующие дни он приходил с платьями.
Каждое утро — новое. Тёмно-синее, серое, чёрное. Он оставлял их на кровати, молча, не глядя на меня. Я молчала в ответ. Надевала свои брюки, свою рубашку, ту, что была на мне в Хавен. Смотрела на платья, сложенные на кровати. Не трогала.
Он не настаивал. Не говорил ни слова. Забирал ненадеванные платья вечером, оставлял новые утром. Мы играли в молчаливую игру, в которой слова были не нужны.
Я думала, что выигрываю.
На третий день он вошёл, бросил на кровать очередное платье — тёмное, с длинными рукавами. Я уже была одета. В свои брюки. В свою рубашку. Мою одежду. Единственное, что у меня осталось от той жизни.
Он посмотрел на меня. На мою одежду. На платье, которое лежало на кровати нетронутым. Потом перевёл взгляд обратно.
— Сними, — сказал он. — Надень это.
— Нет.
Он подошёл. Я отступила. Он сделал ещё шаг. Я упёрлась спиной в стену. Он остановился вплотную, упёрся ладонями в стену по обе стороны от моей головы. Я чувствовала его дыхание, его тепло. Моё тело напряглось.
— В Хавене ты носила что хотела, — сказал он. — Теперь ты здесь. И одеваться будешь так, как я хочу.
Я сжала кулаки.
— Я не буду носить твои платья.
Он наклонился. Его губы почти касались моего уха.
— Я могу снять с тебя эту одежду сам. Прямо сейчас. И ты не сможешь меня остановить.
Я замерла. Его рука легла на мою талию, скользнула под край рубашки. Я чувствовала его пальцы на своей голой коже. Они были горячими. Я вздрогнула — резко, всем телом.
Он ждал. Я смотрела в его глаза. В них не было злости. Было ожидание. Терпеливое, бесконечное, невыносимое.
— Переодевайся, — сказал он. — Я подожду.
Он отошёл к двери, скрестил руки на груди. Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Я ненавидела его. Ненавидела себя за то, что мои пальцы потянулись к пуговицам. За то, что я расстегнула их. За то, что сняла рубашку при нём.
Он смотрел. Не отводил взгляд. Смотрел на мои плечи, на ключицы, на грудь, прикрытую тонкой тканью. Моя кожа горела. Я чувствовала его взгляд как прикосновение.
Я натянула платье. Он покачал головой.
— Брюки.
— Нет.
Он подошёл. Я попятилась — он схватил меня за пояс брюк. Дёрнул. Пуговица отскочила, ткань поползла вниз. Я вскрикнула, попыталась оттолкнуть его — он прижал меня к стене, его бёдра вжались в мои. Я чувствовала его тело через тонкую ткань платья, через его брюки. Он был твёрдым. Горячим.
— Ты хочешь сопротивляться? — его голос был низким, хриплым. — Сопротивляйся. Мне нравится.
Я замерла. Он ждал. Я не двигалась. Тогда он отпустил меня, отступил на шаг. Брюки упали на пол. Я стояла перед ним в одном платье. Босая — ботинки я сняла вчера вечером и больше не надевала.
Он оглядел меня. Медленно. С головы до ног. Я чувствовала его взгляд на своих ногах, на бёдрах, на груди, на губах.
Потом его взгляд упал на пол. На мои брюки. На рубашку, которую я бросила на кресло.
