И видит ветку, цепляется за неё, но тщетно: что-то тянет, увлекает вниз, как магия, магия волшебная, но нехорошая. И сквозь сон боится упасть и окунуться в эту жижу; боится захлебнуться. Отчаянно сопротивляется и барахтается в воздухе, в этом единственном живительном эфире из сна. И плывёт дальше куда-то непонятно, неизвестно, всё так же над той пропастью, той водной гладью, и нет ей ни края, ни конца. Вот и облачко, как мягкая, пушистая, приятная перинка иль подушка; взгромоздиться б на неё, на это чудо, и успокоиться навсегда среди этих лёгких, нежных пёрышек! Но нет, не суждено, и видение нового, очередного порядка мерещится ему: небольшое озеро, но отчего-то пугается к нему подойти и в то же время стремится туда, потому что это хорошо известное ему место из глубокого прошлого (или настоящего?), имеющее сакральное значение. Что-то связано с этим местом; что-то очень личное, но память изменяет сновидцу. Ходил ли он на то озеро в детстве? Кто-то запрещал ему из близких посещать его? Удерживал, оберегал, но ? кто? Вроде не имеет берегов, но края ему видны невооружённым глазом. Оно без дна, но если плюхнуться — сквозь столетия, возможно, тело нащупает его? Оно манит и отталкивает одновременно, и понять это во сне бессмысленно; восприятие отказывается подчиняться разуму, и наоборот. И ведь приходит понимание и осознание того, что плавать принц-то не умеет, что ещё больше запутывает всё это. Плетётся королевич заднею дорогой, но точно ль знает он обратный путь? Это палисадник. И вдруг какая-то лужа, длинная и бесконечная, как очень мелкая, но большая река, и сильный туман. Боится наступить, но наступает. Тут расступаются пред ним берега, но и воды уже нет, и берега эти по бокам как земляные стены или горы. И утихло всё, и гладит кто-то его по голове ладонью с великою заботой, нежностью, любовью, как усталая, но сильная мама в детстве. И исцелился принц тот вмиг, но сны эти запомнил на всю жизнь. Они порой преследовали его, но с каждым разом всё призрачней и туманней, как зов из глубины веков.
Принц был постояльцем в одной ветхой хижине, именуемой гномами гостиницей. Там же, в ней была харчевня, где жарились яйки с колбасой. Были там пюре с подливой и большущим шницелем на полтарелки; компот и кисель. Настоящий наваристый борщ со сметанкой, свёклою и аппетитно плавающей в густом бульоне говядинкой. Шарики душистого перца, рассольник, манка и молочный суп с пенкой; жареный цыплёнок и жареная утка, а внутри неё очень вкусный, хорошо разварившийся рис. И текли обильно слюнки у выздоравливающего принца — если б только мог, осилил бы всё. Глаза — завидущие, руки — загребущие, а рот — маленький. Что ж поделать, любил королевич поесть; сие его слабое место.
Заправляла постоялым двором большая и дружная семья из двенадцати гномов, семь из которых были в преклонных годах. Один из тех гномов выделялся особо и, увы, совсем не понравился принцу.
Гном тот был малость меньше остальных, всех прочих гномов; но очки, седая борода и колпак багрового цвета с серебряным бубенцом на конце всё же не делали ему чести: весь он был какой-то вредный, гадкий и противный — не чета остальным членам семьи. И имел тот гном особенность гадить под дверями. И совершал он сие действо с превеликим усердием и удовольствием; сей мерзкий гномик считал себя настоящим знатоком сего «искусства» и даже запечатлел немало своих стараний в своих других, художественных трудах — по роду своей деятельности низкорослый пакостник был живописцем, и собственная борода являлась ему кистью, и страшно представить, что для гнома было красками. Хулиганил он изрядно — за то и не любили его люди, потому что он всегда умудрялся отбиться от своей семейки и затеряться в каком-нибудь местечке, заселённом преимущественно людиянами (так гномы их прозвали), поскольку страдал рассеянностью. Ещё Малофей (таково имя злобного карлика) люто, бешено любил приложиться к зелёному змею, в особых случаях становящегося белкой; весьма обожал он сие действо. Его руки тряслись, а сам гном в речи часто запинался и даже путался. Некоторые связывали поведение неуклюжего Малофея дряхлостью, однако в семье он был самым младшим, так что многие лета его жизни были здесь не при чём. Возможно, все эти расстройства, эти отклонения являлись результатом какого-либо горя, пережитого Малофеем в раннем детстве или позднее; во всяком случае, мы вряд ли когда-то узнаем о сём, ибо гном этот, даже будучи совсем пьянющим, не распространялся о себе никому. Его маленькие, ехидные глазки, выглядывающие из-под приспущенных на нос очков; глубокие морщины, прорезавшие всё лицо; общий неопрятный вид у многих вызывали глубокую неприязнь и отвращение, хотя некоторые гномы (а также люди) жалели старого малютку и порой протягивали тому ломоть хлеба, дюже тощим был гномик. Слава о маленьком какуне летела впереди Малофея, шла семимильными шагами, и если где приблудился гном в очередной раз, выли бабы в избранной им избе, плакали дети и страшно ругались мужики, ведь трудами Малофея был усеян весь порог жилой усадьбы; ни войти, ни выйти из дому своим же жильцам. Довлела в народе поговорка: «Пришёл Малофей ? запрягай коней», ибо порой проще было переехать жить в иное место, нежели бороться с этим поганцем. Как только ни сражались односельчане али горожане с Малофеем — и вилами отгоняли, и колпак ему поджигали, и камушком с ног сбивали, однако со временем изловчился гном гадить на рассвете, когда все ещё спали (а если и нет, то спросонок мало что можно поделать). Бить гномика не били — жалели, ведь пожилой уже дедок; вдруг откинется ещё — на кой им всем грех-то на душу брать? Вот и терпели, как умели; как старались и хотели, чтоб гном тот сам поскорей издох, ведь один только вид шатающегося длиннобородого горбуна в мятой одёже вселял в люд страх и неподдельный ужас. «Вот же ж малахольный бздун! Да чтоб тебя...», истошно, звонко, голосисто кричала благим матом очередная баба с вилами наперевес, приоткрыв ранним утром дверцу, дабы прополоть очередную грядку, но поскользнулась на ещё тёплой, не засохшей кучке и теперь была злая, как собака иль сто китайцев. Диву давались люди, как так шустро и быстро улепётывал тот срун и засранец на своих коротких, худющих лапках от яростной, вопящей что есть мочи погоне. Ещё удивлялись люди, откуда что берётся в Малофее, ведь тоньше его талии, грубо говоря, была лишь якорная бечева на судоверфи, да и сам он был вроде небольшой (как уже было сказано, меньше остальных гномов). Питался вроде не на убой, а ты ж, смотри на него — маленький, да удаленький! Красный, вдоль и поперёк подлатанный кафтан; подранные шаровары когда-то явно синего оттенка; большой и алый нос крючком с горбинкой —
Ну, вот такой он, Малофей,
И рад ему был б только брадобрей,
Ведь борода его и длинна, и седа,
Волочится за хрычом аж по земле
И чуть далее, немного погодя...
4. ВРЕМЯ ВЕДЬМ
— Возляжем же на ложе, мягкую перину! Воскурим же фимиам благочестиво! Выпьем из кубка истины! — Богохульствовали при свете одинокой чёрной свечи три девицы поздно вечером, одна другой краше.
Их звали Диана, Вивиана, Лилиана; красота же их была какой-то неестественной, по-дьявольски притягательной. В поселении, где они жили, люди относились к ним с опаской, а то и с нескрываемым предубеждением, почитая за ведьм, хотя и Диана, и Вивиана, и Лилиана просто баловались; маялись дурью по молодости своих лет.
У страха, как водится, глаза велики, и возмущаться начал народ, что ночью в избе на краю деревни дурниной орут три девки, устраивая шабаш; сношаются с бесами и летают на мётлах над крышами домов, злобно хихикая.
Пришлось деревенскому старосте вмешаться, принять меры, потому что народ уже вздумал учинить самосуд, повалив к треклятой избе с вилами и подожжёнными кольями в своих руках. И обошлось, на сей раз; повезло трём сёстрам.
Через некоторое время вознамерилась Диана избрать себе суженого под стать самой себе, но никого из деревенских в женихи не захотела. Тогда начала она гадать на картах Таро и кофейной гуще, но ей не хватало силы, и призвала она к себе Рубину, что торгует на базаре, и стали вместе колдовать, а Вивиана, Лилиана — во всём им помогать.
Глухой и тёмной ночью, ровно в полночь прокатился по земле небольшой и чёрный шар, потрескивая, точно уголёк. А спустился шар тот с тёмных туч, и через дымоход проник в избёнку тех сестричек, и визит сей был теми ожидаем!
Предстали пред сёстрами ровно три больших и чёрных ангела, восставших из разломившегося на части, но ещё потрескивающего маленькими молниями шара. У каждого за плечами ? крылья.
— Я ? несущий свет. — Сказал один.
— Я тот, кто на чреве своём бродит по земле. — Говорил второй.
— Я же — тёмный ангел; любвеобилен я весьма, искусен и силён в утехах. — Отвечал последний.
И состоялась оргия, и пляска дикая, избёнка вся ходила ходуном. И рассердились вновь проснувшиеся от чада и угара жители села, но сползла на веки их лень великая, большая, и вот, в который раз всё обошлось.
Однако после событий следующей субботы, когда три девицы наставили девять зеркал, чтоб вызвать Самого, на третий день рано утром прибыли из ближайшего замка каратели, старатели, зубодратели и носорватели, дабы судить со всею строгостью.
И притворились сёстры милейшими созданиями; поняв же, что не выкрутятся, на сей раз, они испили яду, испарившись, как эфир, а лица и тела свои надели на иных, ни в чём не повинных созданий и существ, душ светлых и предобрых.
Искали воины, искали; искали долго, рыская по всей округе. И вскорости нашли похожих по описанию девиц, а те — ни сном, ни духом. Отнекиваются что-то, вины своей не признают.
— Что в котомке водится твоей? Ссыпай сюда скорей! — Потребовали солдаты от одной из трёх испуганных девочек, одна юней другой.
— Пустырник, подорожник, эдельвейс и розмарин. — Сказала им незаслуженно обвиняемая. — Ходила в поле, и ходила в горы; собирала для себя, чтобы потом лечить да исцелять людей. Разве это — вред?
И прибыли истопник и исправник, и зашвырнули всю троицу по отдельности в три карательные, исправительные бани, и парили девиц не берёзовыми вениками, но крапивой жгучей, до покраснения и появления волдырей, а также воплей страшных и истошных.
И вывели их после всего на площадь, привязав к столбам, и раздели догола, оголив все прелести. И стали лупить несчастных баб по мягкому месту до тех пор, пока не набежала большая кровища, а кожа не сошла лоскутами. И состоялся над ведьмами суд.
— Вменяется тебе, паршивка, бесчестие и до омерзительности гадкий образ жизни. — Вещал на площади судья в присутствии огромного скопления зевак. — И ты, и ты виновна и повинна в грехе.
— Никто меня не растлевал! Чиста я пред законом, и по совести живу. — Плача, отвечала одна.
И заметили у одной родинку на плече, и ткнули ей туда иглой.
— Не идёт оттуда кровь! Даром, что укол! — Укоризненно качали головами люди, пожимая от негодования плечами. — Стало быть, ведьма ты и есть, самая язвящая!
— Вот, волосы твои рыжие, точно ржавчина али огонь! Глаза зелёные, веснушки по лицу... Ей-ей, ты точно ведьма, ведь боишься ты загара, укрывая свою проклятую белоснежную кожу, ибо тотчас проступает на ней кровь. — Говорили другой, подставив ту под лучи полуденного Солнца.
— Не нравишься ты нам, окаянная, потому что у тебя тяжёлый взгляд, который невозможно долго выдерживать! — Говорили третьей, побивая небольшими камнями. — В доме твоём и ступа, и помело, а твои волосы всклокочены, точно там буйствовала буря; локоны все извиваются, точно змеиные хвосты.
И прибыл к ратуше всадник; и был это ведьмак. И спешившись, обратился к народу с такими словами:
— Ах, люди: что вы творите? Одумайтесь сейчас же, ибо льётся кровь невинных душ.
И пошло среди стоящих замешательство, ибо ведьмак был не последний человек в этих краях.
— А не потому ли ты так печёшься, что одна из ведьм — твоя сестра? — Выкрикнул вдруг кто-то из толпы.
Замялся тут, замешкался ведьмак, но парировал так:
— Никаких прямых улик и доказательств здесь не вижу я в упор; всё домыслы, досужие разговоры ваши, сплетни да интриги завистников.
Роган, который чисто случайно оказался поблизости, тоже не выдержал и решил вмешаться в крайне суровое и неугодное ему правосудие:
— Оставьте вы их ради бога. Или стучалась каждая из них в ваши дома и проклинала? Подклады, наговоры разве слала? Обкрадывала, ставила подножку вам и детям вашим исподтишка? К чему жестокость в вас такая?
— О, славный малый! Защитник, заступник тут нашёлся... А, собственно, ты кто? — Послышался смешок, а люди неодобрительно поглядывали на юного смельчака.
— Я тот, кого все ищут, и найти не могут. Вот я перед вами: Роган, принц заморский, что женитьбы испугался, ибо не по нраву, когда не по любви. — Открылся юноша, показывая перстень на пальце и амулет на шее, которые все эти два года он тщательно, старательно скрывал и прятал.
— Охотно тебе верим, принц, но нет у тебя отныне ни власти, ни страны, ибо отрёкся от тебя отец твой, правитель королевства твоего. Ты сам избрал путь отшельника, путь одиночества; никто тебя не осуждает. Но и ты не лезь в наши дела, не суй свой длинный нос, потому нам ты тут никто, и звать тебя никак. Проваливай подобру-поздорову, а то и тебе достанется. — Грубо, непочтительно ему преподнесли.
— Остановитесь! Не судите — да не судимы будете! — Бросил Роган и ушёл, убрался восвояси, а вместе с ним пропал куда-то и ведьмак.
А суд над ведьмами продолжился, и испытанное ими ранее показалось цветочками, поскольку вогнали одной в сердце серебряное шило, умертвив навсегда; другую повели к озеру, а третью пока оставили на месте, но подножие столба завалили сухими ветками.
И бросили одну из ведьм в озеро, предварительно привязав к ней тяжёлый груз.
— Коли утонет — значит, не ведьма! — Шептались зрители.
Некоторое мгновение тело ещё живой, связанной по рукам и ногам трепещущей девушки, с кляпом во рту находилось на поверхности озера, и люди уже начали потирать от предвкушения удовольствия руки.
— Вот! Значит, не зря, и она действительно...
Но уже через секунду несчастная камнем пошла вниз, и бульки затихли, а озеро продолжило мирно, неспешно исходить невысокими волнами.
И почуяли люди неладное, но вновь ожесточили сердца свои, вернувшись к последней своей жертве, и страшно глумясь, вогнали глубоко ей в грудь большой и толстый, длинный осиновый кол, но так, чтобы девица не померла раньше времени. И вот, факелы коснулись хвороста, и вспыхнуло истовое пламя, огненными языками облизывая девицу. И в тот самый миг, когда заживо на костре сгорела громко воющая, вопящая, кричащая и зовущая на помощь девушка, небо разверзлось и обрушило в гневе своём на посёлок мощную грозу. И потушил ливень костёр, и смыл ещё проступающую кровь. И посреди большой чёрной тучи возникла такая сильная белая вспышка, что озарила всё на много вёрст вокруг. И тогда приняли все трое девушек своё истинное, невинное, не запятнанное обличье. И поспешили к ним мучители, и увидели, что это совсем не та троица, которую они выискивали. И поняли, что страшно ошиблись, потому что обнаружили в подвале злополучной избы тела трёх настоящих ведьм, что накануне казни других девиц приняли смерть от яда, дабы не постигла их страшная участь. И тела уже почти разложились.
Принц был постояльцем в одной ветхой хижине, именуемой гномами гостиницей. Там же, в ней была харчевня, где жарились яйки с колбасой. Были там пюре с подливой и большущим шницелем на полтарелки; компот и кисель. Настоящий наваристый борщ со сметанкой, свёклою и аппетитно плавающей в густом бульоне говядинкой. Шарики душистого перца, рассольник, манка и молочный суп с пенкой; жареный цыплёнок и жареная утка, а внутри неё очень вкусный, хорошо разварившийся рис. И текли обильно слюнки у выздоравливающего принца — если б только мог, осилил бы всё. Глаза — завидущие, руки — загребущие, а рот — маленький. Что ж поделать, любил королевич поесть; сие его слабое место.
Заправляла постоялым двором большая и дружная семья из двенадцати гномов, семь из которых были в преклонных годах. Один из тех гномов выделялся особо и, увы, совсем не понравился принцу.
Гном тот был малость меньше остальных, всех прочих гномов; но очки, седая борода и колпак багрового цвета с серебряным бубенцом на конце всё же не делали ему чести: весь он был какой-то вредный, гадкий и противный — не чета остальным членам семьи. И имел тот гном особенность гадить под дверями. И совершал он сие действо с превеликим усердием и удовольствием; сей мерзкий гномик считал себя настоящим знатоком сего «искусства» и даже запечатлел немало своих стараний в своих других, художественных трудах — по роду своей деятельности низкорослый пакостник был живописцем, и собственная борода являлась ему кистью, и страшно представить, что для гнома было красками. Хулиганил он изрядно — за то и не любили его люди, потому что он всегда умудрялся отбиться от своей семейки и затеряться в каком-нибудь местечке, заселённом преимущественно людиянами (так гномы их прозвали), поскольку страдал рассеянностью. Ещё Малофей (таково имя злобного карлика) люто, бешено любил приложиться к зелёному змею, в особых случаях становящегося белкой; весьма обожал он сие действо. Его руки тряслись, а сам гном в речи часто запинался и даже путался. Некоторые связывали поведение неуклюжего Малофея дряхлостью, однако в семье он был самым младшим, так что многие лета его жизни были здесь не при чём. Возможно, все эти расстройства, эти отклонения являлись результатом какого-либо горя, пережитого Малофеем в раннем детстве или позднее; во всяком случае, мы вряд ли когда-то узнаем о сём, ибо гном этот, даже будучи совсем пьянющим, не распространялся о себе никому. Его маленькие, ехидные глазки, выглядывающие из-под приспущенных на нос очков; глубокие морщины, прорезавшие всё лицо; общий неопрятный вид у многих вызывали глубокую неприязнь и отвращение, хотя некоторые гномы (а также люди) жалели старого малютку и порой протягивали тому ломоть хлеба, дюже тощим был гномик. Слава о маленьком какуне летела впереди Малофея, шла семимильными шагами, и если где приблудился гном в очередной раз, выли бабы в избранной им избе, плакали дети и страшно ругались мужики, ведь трудами Малофея был усеян весь порог жилой усадьбы; ни войти, ни выйти из дому своим же жильцам. Довлела в народе поговорка: «Пришёл Малофей ? запрягай коней», ибо порой проще было переехать жить в иное место, нежели бороться с этим поганцем. Как только ни сражались односельчане али горожане с Малофеем — и вилами отгоняли, и колпак ему поджигали, и камушком с ног сбивали, однако со временем изловчился гном гадить на рассвете, когда все ещё спали (а если и нет, то спросонок мало что можно поделать). Бить гномика не били — жалели, ведь пожилой уже дедок; вдруг откинется ещё — на кой им всем грех-то на душу брать? Вот и терпели, как умели; как старались и хотели, чтоб гном тот сам поскорей издох, ведь один только вид шатающегося длиннобородого горбуна в мятой одёже вселял в люд страх и неподдельный ужас. «Вот же ж малахольный бздун! Да чтоб тебя...», истошно, звонко, голосисто кричала благим матом очередная баба с вилами наперевес, приоткрыв ранним утром дверцу, дабы прополоть очередную грядку, но поскользнулась на ещё тёплой, не засохшей кучке и теперь была злая, как собака иль сто китайцев. Диву давались люди, как так шустро и быстро улепётывал тот срун и засранец на своих коротких, худющих лапках от яростной, вопящей что есть мочи погоне. Ещё удивлялись люди, откуда что берётся в Малофее, ведь тоньше его талии, грубо говоря, была лишь якорная бечева на судоверфи, да и сам он был вроде небольшой (как уже было сказано, меньше остальных гномов). Питался вроде не на убой, а ты ж, смотри на него — маленький, да удаленький! Красный, вдоль и поперёк подлатанный кафтан; подранные шаровары когда-то явно синего оттенка; большой и алый нос крючком с горбинкой —
Ну, вот такой он, Малофей,
И рад ему был б только брадобрей,
Ведь борода его и длинна, и седа,
Волочится за хрычом аж по земле
И чуть далее, немного погодя...
4. ВРЕМЯ ВЕДЬМ
— Возляжем же на ложе, мягкую перину! Воскурим же фимиам благочестиво! Выпьем из кубка истины! — Богохульствовали при свете одинокой чёрной свечи три девицы поздно вечером, одна другой краше.
Их звали Диана, Вивиана, Лилиана; красота же их была какой-то неестественной, по-дьявольски притягательной. В поселении, где они жили, люди относились к ним с опаской, а то и с нескрываемым предубеждением, почитая за ведьм, хотя и Диана, и Вивиана, и Лилиана просто баловались; маялись дурью по молодости своих лет.
У страха, как водится, глаза велики, и возмущаться начал народ, что ночью в избе на краю деревни дурниной орут три девки, устраивая шабаш; сношаются с бесами и летают на мётлах над крышами домов, злобно хихикая.
Пришлось деревенскому старосте вмешаться, принять меры, потому что народ уже вздумал учинить самосуд, повалив к треклятой избе с вилами и подожжёнными кольями в своих руках. И обошлось, на сей раз; повезло трём сёстрам.
Через некоторое время вознамерилась Диана избрать себе суженого под стать самой себе, но никого из деревенских в женихи не захотела. Тогда начала она гадать на картах Таро и кофейной гуще, но ей не хватало силы, и призвала она к себе Рубину, что торгует на базаре, и стали вместе колдовать, а Вивиана, Лилиана — во всём им помогать.
Глухой и тёмной ночью, ровно в полночь прокатился по земле небольшой и чёрный шар, потрескивая, точно уголёк. А спустился шар тот с тёмных туч, и через дымоход проник в избёнку тех сестричек, и визит сей был теми ожидаем!
Предстали пред сёстрами ровно три больших и чёрных ангела, восставших из разломившегося на части, но ещё потрескивающего маленькими молниями шара. У каждого за плечами ? крылья.
— Я ? несущий свет. — Сказал один.
— Я тот, кто на чреве своём бродит по земле. — Говорил второй.
— Я же — тёмный ангел; любвеобилен я весьма, искусен и силён в утехах. — Отвечал последний.
И состоялась оргия, и пляска дикая, избёнка вся ходила ходуном. И рассердились вновь проснувшиеся от чада и угара жители села, но сползла на веки их лень великая, большая, и вот, в который раз всё обошлось.
Однако после событий следующей субботы, когда три девицы наставили девять зеркал, чтоб вызвать Самого, на третий день рано утром прибыли из ближайшего замка каратели, старатели, зубодратели и носорватели, дабы судить со всею строгостью.
И притворились сёстры милейшими созданиями; поняв же, что не выкрутятся, на сей раз, они испили яду, испарившись, как эфир, а лица и тела свои надели на иных, ни в чём не повинных созданий и существ, душ светлых и предобрых.
Искали воины, искали; искали долго, рыская по всей округе. И вскорости нашли похожих по описанию девиц, а те — ни сном, ни духом. Отнекиваются что-то, вины своей не признают.
— Что в котомке водится твоей? Ссыпай сюда скорей! — Потребовали солдаты от одной из трёх испуганных девочек, одна юней другой.
— Пустырник, подорожник, эдельвейс и розмарин. — Сказала им незаслуженно обвиняемая. — Ходила в поле, и ходила в горы; собирала для себя, чтобы потом лечить да исцелять людей. Разве это — вред?
И прибыли истопник и исправник, и зашвырнули всю троицу по отдельности в три карательные, исправительные бани, и парили девиц не берёзовыми вениками, но крапивой жгучей, до покраснения и появления волдырей, а также воплей страшных и истошных.
И вывели их после всего на площадь, привязав к столбам, и раздели догола, оголив все прелести. И стали лупить несчастных баб по мягкому месту до тех пор, пока не набежала большая кровища, а кожа не сошла лоскутами. И состоялся над ведьмами суд.
— Вменяется тебе, паршивка, бесчестие и до омерзительности гадкий образ жизни. — Вещал на площади судья в присутствии огромного скопления зевак. — И ты, и ты виновна и повинна в грехе.
— Никто меня не растлевал! Чиста я пред законом, и по совести живу. — Плача, отвечала одна.
И заметили у одной родинку на плече, и ткнули ей туда иглой.
— Не идёт оттуда кровь! Даром, что укол! — Укоризненно качали головами люди, пожимая от негодования плечами. — Стало быть, ведьма ты и есть, самая язвящая!
— Вот, волосы твои рыжие, точно ржавчина али огонь! Глаза зелёные, веснушки по лицу... Ей-ей, ты точно ведьма, ведь боишься ты загара, укрывая свою проклятую белоснежную кожу, ибо тотчас проступает на ней кровь. — Говорили другой, подставив ту под лучи полуденного Солнца.
— Не нравишься ты нам, окаянная, потому что у тебя тяжёлый взгляд, который невозможно долго выдерживать! — Говорили третьей, побивая небольшими камнями. — В доме твоём и ступа, и помело, а твои волосы всклокочены, точно там буйствовала буря; локоны все извиваются, точно змеиные хвосты.
И прибыл к ратуше всадник; и был это ведьмак. И спешившись, обратился к народу с такими словами:
— Ах, люди: что вы творите? Одумайтесь сейчас же, ибо льётся кровь невинных душ.
И пошло среди стоящих замешательство, ибо ведьмак был не последний человек в этих краях.
— А не потому ли ты так печёшься, что одна из ведьм — твоя сестра? — Выкрикнул вдруг кто-то из толпы.
Замялся тут, замешкался ведьмак, но парировал так:
— Никаких прямых улик и доказательств здесь не вижу я в упор; всё домыслы, досужие разговоры ваши, сплетни да интриги завистников.
Роган, который чисто случайно оказался поблизости, тоже не выдержал и решил вмешаться в крайне суровое и неугодное ему правосудие:
— Оставьте вы их ради бога. Или стучалась каждая из них в ваши дома и проклинала? Подклады, наговоры разве слала? Обкрадывала, ставила подножку вам и детям вашим исподтишка? К чему жестокость в вас такая?
— О, славный малый! Защитник, заступник тут нашёлся... А, собственно, ты кто? — Послышался смешок, а люди неодобрительно поглядывали на юного смельчака.
— Я тот, кого все ищут, и найти не могут. Вот я перед вами: Роган, принц заморский, что женитьбы испугался, ибо не по нраву, когда не по любви. — Открылся юноша, показывая перстень на пальце и амулет на шее, которые все эти два года он тщательно, старательно скрывал и прятал.
— Охотно тебе верим, принц, но нет у тебя отныне ни власти, ни страны, ибо отрёкся от тебя отец твой, правитель королевства твоего. Ты сам избрал путь отшельника, путь одиночества; никто тебя не осуждает. Но и ты не лезь в наши дела, не суй свой длинный нос, потому нам ты тут никто, и звать тебя никак. Проваливай подобру-поздорову, а то и тебе достанется. — Грубо, непочтительно ему преподнесли.
— Остановитесь! Не судите — да не судимы будете! — Бросил Роган и ушёл, убрался восвояси, а вместе с ним пропал куда-то и ведьмак.
А суд над ведьмами продолжился, и испытанное ими ранее показалось цветочками, поскольку вогнали одной в сердце серебряное шило, умертвив навсегда; другую повели к озеру, а третью пока оставили на месте, но подножие столба завалили сухими ветками.
И бросили одну из ведьм в озеро, предварительно привязав к ней тяжёлый груз.
— Коли утонет — значит, не ведьма! — Шептались зрители.
Некоторое мгновение тело ещё живой, связанной по рукам и ногам трепещущей девушки, с кляпом во рту находилось на поверхности озера, и люди уже начали потирать от предвкушения удовольствия руки.
— Вот! Значит, не зря, и она действительно...
Но уже через секунду несчастная камнем пошла вниз, и бульки затихли, а озеро продолжило мирно, неспешно исходить невысокими волнами.
И почуяли люди неладное, но вновь ожесточили сердца свои, вернувшись к последней своей жертве, и страшно глумясь, вогнали глубоко ей в грудь большой и толстый, длинный осиновый кол, но так, чтобы девица не померла раньше времени. И вот, факелы коснулись хвороста, и вспыхнуло истовое пламя, огненными языками облизывая девицу. И в тот самый миг, когда заживо на костре сгорела громко воющая, вопящая, кричащая и зовущая на помощь девушка, небо разверзлось и обрушило в гневе своём на посёлок мощную грозу. И потушил ливень костёр, и смыл ещё проступающую кровь. И посреди большой чёрной тучи возникла такая сильная белая вспышка, что озарила всё на много вёрст вокруг. И тогда приняли все трое девушек своё истинное, невинное, не запятнанное обличье. И поспешили к ним мучители, и увидели, что это совсем не та троица, которую они выискивали. И поняли, что страшно ошиблись, потому что обнаружили в подвале злополучной избы тела трёх настоящих ведьм, что накануне казни других девиц приняли смерть от яда, дабы не постигла их страшная участь. И тела уже почти разложились.
