Пролог
в котором мы видим последствия опрометчивых решений
«Где это я?»
Эва распахнула глаза и сделала глубокий вдох: лёгкие заполнило прохладой и свежестью. Картинка начала проступать сквозь пелену полумрака, окутавшего совершенно незнакомое ей пространство.
Серый потолок: тёмная балка поперёк голого бетона. Глухие стены, цвет которых было невозможно различить в полумраке. Жалюзи на окне, за ними шум улицы. Она осторожно приподнялась на локтях, огляделась по сторонам. Расправленная постель, полутораспальная кровать, мужская рука на её талии поверх одеяла.
Осторожно заглянув под него, Эва различила очертания расстёгнутой блузки и белья. Где её джинсы?
Такая теперь у неё жизнь?! Напиваться в пабах и спать с кем попало?!
В голове неожиданно появилась ясность, в памяти всплыло имя. Хантер. Бармен! Он смешал ей несколько неплохих коктейлей, а потом подал чистый джин, который, кажется, обжёг ей горло.
Не стоило пить в вечер воскресенья. Не стоило сворачивать в паб по дороге домой. Не стоило оставаться у родителей в Корнуолле на добрую часть рождественских праздников.
Часть первая,
в которой Эва Бауэрс сбегает с Рождественского ужина
Корнуолл зимой и без того достаточно невыносим, но тут ещё как гром среди ясного неба: помолвка Джилл, и последовавшая за ней отповедь матери.
– Посмотри на свою сестру! Джим такой перспективный вариант, она сможет спокойно уйти в декрет, пока он заботится о деньгах. Эва, дорогая, карьера не согреет тебя в старости.
– Зато оплатит отопление, – Эва улыбнулась.
Всегда улыбалась. Она научилась этому давно: не реагировать, не спорить, не защищаться. Когда улыбка – это часть твоих должностных инструкций, наряду с аналитическим мышлением и способностью не закатывать глаза, она становится спасательным жилетом в любой ситуации.
– Всё веселишься… Как ты не понимаешь?! – в голосе мамы появилась ужасная ноюще-причитающая интонация, – Тридцать-пять - это прекрасный возраст, но часики…
– О, умоляю, избавь меня от этих штампов.
Однако штампы остались и повторялись с упорством, достойным лучшего применения. Джилл сияла, помолвочное кольцо отражало свет люстры и, вероятно, всех надежд, которые семья возлагала на институт брака.
Сразу после ужина, Эва быстро собрала чемодан и, наспех ещё раз поздравив сестру с «событием года», зобросила вещи в мини-купер и была такова.
Трасса М5 блестела как грязное зеркало в ванной. Фары разрезали темноту, а Эва Бауэрс бежала прочь от упрёков, завернутых в фальшивые улыбки и праздничные тосты; от запаха индейки под соусом из отборнейших предрассудков и осуждения. Только подъезжая к Камден Тауну (*прим. авт. район Лондона), Эва впервые позволила себе почувствовать свою ярость во всей её неизбежности.
В пальцах теперь чётко ощущался холод, на языке металл. Она остановилась на одной из тупиковых улиц, отключила двигатель. Просто потому что не могла ехать дальше. Эмоции требовали выхода.
Паб «Тёмная лошадка» вырос в конце улицы спасительным маяком.
Внутри пахло деревом, хмелем и чем-то рождественским. Паб был тёплым. Не «уютным», а именно тёплым: в том смысле, что в нём хотелось снять пальто и остаться. Гирлянды на запотевших витринных окнах; еловые ветви на камине и под потёртой временем стойкой светились мелкими лампочками. В заведении играли заезженные сезонные мотивы, перекрываемые гулом голосов и звоном пинт. Люди за столами никуда не торопились, возможно, потому, что это место стало последним пристанищем для тех, кого дома не ждёт накрытый стол с ростбифом и мясным пирогом.
Из-под стойки вынырнул бармен с пустым бокалом, и душа Эвы на мгновение ушла в пятки. Он её напугал. Что было страшнее всего: бармен это заметил.
— Простите, — тут же сказал он, бросив на Эву виноватый взгляд, — Выпрыгнул как чёрт из табакерки.
— Эмм… Не беда, — протянула она, опускаясь на барный стул.
Пока он расставлял пустые бокалы, она рассмотрела его получше. Бармен источал спокойствие. Как те люди, рядом с которыми кажется, что всё под контролем, даже если это неправда.
— Что будете пить? — он пододвинул к ней лежавшую на стойке винную карту.
— Пожалуй, Джин с тоником.
— Прекрасный выбор, — прозвучало в ответ, и бармен отвернулся к стеллажам с многочисленными бутылками, выставленными в цветастый ряд.
Эва хмыкнула.
— Кажется, вы профессионал, — протянула она ему в спину.
— Простите? — переспросил он, не отрываясь от смешивания коктейля.
— О, неважно, — махнула Эва рукой, — Мне вспомнилась одна отборнейшая глупость.
— Буду рад, если поделитесь.
— Есть такая шутка, ох, как же там было, — Эва постучала ногтями по стойке, — «Вы чистите зубы неправильно», твердит стоматолог. «Вы питаетесь неправильно», говорит врач. «Ты всё делаешь неправильно», говорят родители. «Прекрасный выбор», говорит бармен.
— Хах, это неплохо, — он хмыкнул и, поправив очки на носу, обернулся с коктейлем в руках, — А вы комикесса?
Ножка бокала звякнула о стойку.
— Нет, что вы. Это такой защитный механизм.
— Понял, — покивал, — Я, кстати, Хантер.
— Рада знакомству, Хантер. Я — Эва.
Разговор зашёл о погоде, потом о Камдене, о том, что в декабре все ведут себя странно, будто рождество выдаёт индульгенцию. Он рассказывал о людях, которые заказывают одинаковые напитки каждую пятницу уже почти целый год, словно это традиция, от которой зависит уклад их жизни. Она — о безумцах на дорогах и Корнуолле зимой.
Третий бокал появился без дополнительной просьбы.
— Я сбежала с семейного ужина, — неожиданно даже для себя самой призналась Эва.
— Сложности с родными? — Хантер поставил несколько пинт в мойку и, оглядев уже начинавший пустеть паб, облокотился на стойку.
Серые глаза внимательно посмотрели на Эву из-под густых русых бровей.
— Но можешь не отвечать, — добавил он, — Я спросил на случай, если у тебя есть настроение об этом поговорить.
Она с трудом удержала нервный смешок в груди.
— Исповедь бармену – это такое клише, — Эва сделала ещё один глоток из бокала и, тяжело вздохнув, проговорила не своим голосом, — Моя младшая сестра выходит замуж. И мне бы порадоваться за неё. Я, правда, рада: Джеймс, её жених, он просто подарок судьбы и всё такое. Но я втайне её осуждаю, а моя мать… ох. Это тоже дикое клише. Я живу в долбанной серии костюмированной драмы. Гордость и предубеждение…
— И зомби, — добавил Хантер тихо.
— Что? — переспросила Эва.
— Есть экранизация, но с добавлением живых мертвецов. Гордость и предубеждение и зомби. Не смотрела?
— Э-э-э, нет. Даже не слышала. Подумать не могла, если честно.
—О, это ведь неплохо: иногда подумать о зомби, — признался Хантер, — Обожаю этот жанр: он весь целиком состоит из клише. Множество безмозглых тварей, пытаются сожрать тех, кто остался в себе. Ну, знаешь, в своём уме. Это неплохая иллюстрация того, как устроен мир. Нет лучшего способа привлечь внимание зомби, чем просто пройти мимо и быть нормальным. Не хромающим, не поломанным, не с оторванной ногой или ухом. Так что, Эва, клише — не всегда плохо.
— Смотрю, ты любишь метафоры, — одобрительно покивала Эва, допивая свой джин,— Нетипично для бармена.
— Вообще-то я… — начал, было, Хантер, но, неожиданно осёкся, — Неужели ты во власти стереотипов о барменах?
— Да уж, предубеждения – это моя работа.
— А гордость?
— А с ней у меня проблемы.
Часть вторая,
в которой два выживших в зомби-апокалипсисе не могут найти «трезвого водителя»
Пабы никогда не закрываются в одночасье, как люди не устают от того, что весь вечер проболтали за чашкой чая или пинтой хорошего эля. Нужно почувствовать сытость или лёгкое головокружение, и уже тогда впустить в свою голову мысль о том, что пришло время разойтись по своим жизням.
Хантер позвонил в колокол.
— Последний заказ, — объявил, обводя взглядом тех немногих посетителей, что уже доедали и допивали всё, что стояло на столах.
Возрастная пара за угловым столиком у камина заказала ещё по пиву: не потому что им очень хотелось, а потому что «ну раз уж последний». Кто-то пошутил о том, что завтра начнёт жизнь с чистого листа, кто-то напоследок обменялся подарками. Один мужчина, шатаясь, ещё минут двадцать искал шарф, который всё это время болтался на его шее.
— Б-вай Х-нт-р, — протянул он у стойки, глотая гласные, и вывалился в холод.
Эва тоже встала с места, натянула на плечи пальто, залезла в телефон.
– Надеюсь, ты не собираешься за руль, – услышала она голос Хантера.
— Я? Эмм, не-ет. Приложение ищет трезвого водителя, – Эва натянула горловину водолазки повыше, – Наверное, это надолго. Нда… Пойду, посижу в машине.
Он посмотрел на неё так, будто она собралась ночевать на автобусной остановке.
— Не стоит. Ты можешь дождаться его здесь, тут ещё работы минимум на час.
Возражать Эва не стала, хотя и чувствовала себя неловко: как человек, что задержался на чужой кухне, когда хозяева уже моют посуду.
Люди разошлись. Дверь закрылась на замок изнутри. Паб вдруг уменьшился и затих. Хантер принялся за свои дела: протёр стойку, столы, собрал пустые стаканы и загрузил в посудомоечную машину. Перевернул и поднял стулья. Его движения были спокойными и отточенными, как у человека, что делал это больше тысячи раз.
Эва наблюдала за ним и чувствовала странное сочетание неловкости и спокойствия. Ей не нравилось, что она сидит, пока он работает, но, в то же время, она чувствовала: для него это не было проблемой.
Вода в ведре тихо плескалась, швабра заскользила по деревянному полу. Всё это показалось Эве таким настоящим и сокровенным, что она поймала себя на том, что почти перестала думать о Корнуолле, Джилл и матери. Теперь ей не хотелось уходить, но уйти было необходимо.
Приложение молчало. Цена на кэб улетела в космос.
— Никого, — сказала она, скорее себе, — Вообще никого.
Он отставил ведро со шваброй в сторону, выпрямился, стянул с рук резиновые перчатки и бросил их на ножку одного из стульев.
– И далеко тебе? – спросил.
– В Фулэм, – Эва сунула руки в карманы и беззастенчиво уставилась прямо на него.
— Нда… Недалеко, но прямого автобуса уже не дождаться.
— А кэб подлетел до цены билета на самолёт в Париж.
— Лучше в Париж, чем в Фулэм? — в голосе Хантера теперь чувствовалась улыбка.
— Ну, нет, в Фулэме не настолько плохо, — поддержала она шутливый тон разговора.
— Есть вариант получше, — сказал он просто, — У меня квартира над пабом. Можешь подняться ко мне. На чай. Пока ищешь водителя.
Она подняла на него глаза.
— Это звучит…
— Небезопасно?
— Неожиданно.
Хантер чуть пожал плечами.
— Зато не в остывшей машине.
Эва секунду подумала: ровно столько, сколько нужно, чтобы не испортить всё. Коротко кивнула.
Почему бы и нет? Ведь нет лучшего способа насолить матери, чем подняться в квартиру бармена, расположенную над пабом в Камден Тауне.
Часть третья,
в которой взрослые люди ведут себя как взрослые, но недолго
Лестница наверх была узкой и тёмной. Хантер шёл первым, ведь именно он был тем, кто знал, где в темноте последняя ступенька.
Звякнул ключ, скрипнула дверь.
— Проходи, — сказал он, щёлкнув выключателем.
Квартира оказалась именно такой, каким должно быть жильё над пабом: крошечной, тёплой, с невысокими потолками, но большими окнами, что выходили в темноту ночи. Жизнь в Камден Тауне никогда не ложилась спать, хотя и делала вид, что притихла.
Нижний свет, который включился при их появлении, выгнал из полумрака неровные стопки книг, небрежно брошенную на подоконник куртку, пару растений, которые, как могли, боролись за жизнь в одном из самых пасмурных регионов земного шара.
Посреди небольшой кухни-гостиной стояли диван и журнальный столик, в углу был письменный стол, с ноутбуком и ещё одной стопкой книг на непонятном языке. Дальше шла перегородка из деревянных реек, из-за которой торчал угол кровати, придвинутой к окну.
Кухня была небольшой, скорее номинальной. Три столешницы и стойка, отделявшая её от зоны для гостей.
— У тебя мило, — сказала Эва, оглядевшись по сторонам.
—Результат лени и долгого проживания в одном месте обычно принимают за шведский стиль, — ответил Хантер, нажав на кнопку чайника, — Ну и за уют.
— Я, скорее, сужу по растениям.
— О, это мои бедолаги: Бен и Нэнси. Их оставили здесь на заднем дворе в начале ноября, а я продлил их агонию. Ненамеренно, конечно. Просто частенько забываю их поливать.
Хантер слил из кувшина немного воды в стакан и скупыми движениями разделил её между двумя горшками.
— У меня не выживают даже суккуленты, — заметила Эва.
— Очень тебя понимаю.
Спустя несколько минут он уже разливал чай по чашкам. Одну поставил перед Эвой, и тогда она поймала себя на том, что рассматривает его руки. А ещё на том, что чувствовала себя заметно спокойнее тут, чем в доме, где когда-то росла.
— Ты уверен, что я не мешаю? — спросила она.
— Если бы мешала, я бы уже начал снова мыть полы, — подмигнул он ей.
Она сделала глоток. Чай был самый обыкновенный, и поэтому показался ей невероятно вкусным. В комнате повисло молчание, но совсем не то, что заставляет сминать в руке чистые салфетки и испытывать страшное напряжение. Оно казалось органичным, подходящим к этому вечеру и к этому чайному сервизу.
Потом он что-то спросил про Фулэм. Она призналась, что только недавно переехала туда из Челси в погоне за большей площадью, и внезапно обнаружила себя в окружении молодых семей и начальных школ.
— Это западня, — покачал головой Хантер, — то ли дело жить над пабом. В окружении охотников на одежду с блошиных рынков и любителей фастфуда.
— Да, всегда бывает место похуже.
— Точно. Можно ведь оказаться под мостом.
— Или в Париже.
— О да, хуже не придумаешь.
Они помолчали, и разговор снова продолжился. Так, беря передышки, включая музыку и рассуждая о всякой ерунде, они не заметили, как сели совсем близко. Они обсуждали книги, потом речь зашла о неловких моментах жизни.
— У меня, как ты уже могла заметить, не самое замечательное зрение. Я когда-то много работал за компьютером и хорошенько посадил его.
— Ты первый человек за баром в моей жизни, который носит очки.
На это Хантер только хмыкнул и, чтобы как-то сгладить уже возникшее между ними неловкое молчание, добавил уже бодрее:
— Из-за этого, — он указал на очки, — я недавно попал в неловкую ситуацию.
— Расскажи, — Эва оперлась локтем о спинку дивана и подложила ладонь под голову, но, опомнившись, что давно не проверяла телефон, в очередной раз обновила экран приложения.
Пусто.
Заметив это, Хантер, развел руками и, прочистив горло, начал рассказ.
— Два дня назад мне пришлось выйти на смену: экстренно. Я собирался впопыхах и забыл очки. Как назло, обнаружилось это в самый прайм-тайм: когда в паб повалил народ и чуть ли не каждый третий просил налить ему «как обычно». Налить-то я налил, но до сих пор не уверен, тем ли и то ли, что было нужно. Работал чисто на инстинктах. Короче, случайно напоил Френки, нашего постоянника, чистым виски. Как его жена орала на следующий день: до сих пор мороз по коже.
