В государстве Чистоган-на-Каме красота считалась сомнительным активом, не приносящим дивидендов. Местные жители были убеждены: чем сильнее ты морщишь лоб над налоговой декларацией, тем солиднее твой статус. В итоге к тридцати годам лица горожан напоминали сморщенные грецкие орехи, а их губы сжимались в такую узкую щелку, что туда с трудом пролезала даже банковская карта.
Иннокентий был эталонным гражданином. Его лицо было настолько суровым и «денежным», что в банке ему выдавали кредиты просто по взгляду, без паспорта. Но была у Иннокентия тайная страсть, порочная и нерентабельная. Он любил вдову Аглаю.
Аглая была женщиной вопиющей, почти неприличной гладкости. В обществе, где каждый прыщ считался признаком бурного роста капитала, ее лицо казалось подозрительно шелковистым, словно офшорный счет.
– Аглая, – просипел Иннокентий, придя к ней на свидание с букетом, на котором все еще висел ценник (для статуса), – мои аналитики предсказывают, что между нами возможна синергия.
Аглая, одетая в соблазнительный халат, томно вздохнула:
– Кеша, расслабься. Твой лоб так напряжен, что об него можно колоть фундук. Сбрось этот груз котировок.
Она притянула его к себе. Иннокентий почувствовал запах не типографской краски, а дикого жасмина и чего-то такого, что в его бизнес-плане называлось «непредвиденные расходы».
– Ох, Аглая, – простонал он, когда ее ладонь скользнула под его пиджак, – у меня там... в левом кармане... график падения акций...
– Забудь про акции, – прошептала она, расстегивая его ремень с пряжкой в виде знака доллара. – Сейчас мы будем заниматься прямой экспроприацией твоего целомудрия.
Иннокентий попытался было подумать о дефляции, чтобы сохранить лицо и стойкость, но Аглая применила запрещенный прием. Она начала медленно покрывать поцелуями его «морщины жадности» на лбу.
– Смотри, – шептала она, – этот зажим между бровями – это твой ипотечный кредит... Давай его рефинансируем...
И тут произошло нечто пугающее. Под воздействием Аглаиных губ и ее стратегически расположенных изгибов, лицо Иннокентия начало... разглаживаться. Его суровые скулы, привыкшие перемалывать конкурентов, вдруг обмякли. Глаза, которые раньше видели только водяные знаки, округлились и заблестели, как новенькие юани.
– О боже, – выдохнул Иннокентий, погружаясь лицом в ее декольте, которое было глубже, чем любая долговая яма, – я чувствую, как мои активы... растут! В объемах!
– Это не активы, милый, – хихикнула Аглая, прижимаясь к нему всем своим «уставным капиталом», – это биология берет свое у бухгалтерии.
В самый пик их «слияния и поглощения» Иннокентий окончательно потерял контроль над своим имиджем. Он перестал выглядеть как старый сейф и стал похож на довольного кота, объевшегося сливок. Его лицо стало гладким, молодым и – о ужас! – совершенно несерьезным.
На следующее утро Иннокентий вышел из дома Аглаи. Он сиял. Проходивший мимо сосед, суровый инвестор с лицом, похожим на подошву старого сапога, в ужасе отпрянул:
– Кеша! Что с тобой? Ты выглядишь так, будто у тебя нет ни одного неоплаченного штрафа! Ты стал... красивым! Ты что, разорился?!
Иннокентий подмигнул соседу, чего раньше не мог себе позволить из-за мышечного зажима, причем сделал это так легко, что у того от зависти едва не лопнул инвест-портфель.
– Хуже, старина! – крикнул Кеша, лучась физиономией. – Я совершил полную переоценку ценностей! Оказывается, если на полчаса перестать думать о росте ВВП и начать радоваться мелочам, морщины разглаживаются быстрее, чем осваиваются бюджетные средства!
Он бодро зашагал в сторону банка. У входа он столкнулся со своим боссом, чье лицо было настолько суровым и помятым, будто по нему проехал инкассаторский броневик.
– Иннокентий! – ахнул босс, вглядываясь в неприлично свежее лицо подчиненного. – Что за вид? Где твоя озабоченность будущим? Где печать мирового кризиса на челе? Ты выглядишь как человек, который... который... счастлив бесплатно!
– Именно так, шеф! – Иннокентий поправил галстук, который больше не душил его «жабой». – Я понял: если все время думать о бабле, лицо превращается в ягодицы, причем без права на лифтинг. Я увольняюсь! Иду работать дворником в парк – там за свежий воздух платят меньше, зато нервы целее!
И он ушел в закат, насвистывая мелодию, будто у него в карманах больше не лежали камни накопленного капитала, а за спиной развевался незримый плащ из беззаботности. А босс еще долго смотрел ему вслед, пытаясь расслабить свои скулы. Но они лишь жалобно скрипнули, как дверь старого сейфа, в котором давно не было ничего, кроме пыли и годовых отчетов.
Иннокентий был эталонным гражданином. Его лицо было настолько суровым и «денежным», что в банке ему выдавали кредиты просто по взгляду, без паспорта. Но была у Иннокентия тайная страсть, порочная и нерентабельная. Он любил вдову Аглаю.
Аглая была женщиной вопиющей, почти неприличной гладкости. В обществе, где каждый прыщ считался признаком бурного роста капитала, ее лицо казалось подозрительно шелковистым, словно офшорный счет.
– Аглая, – просипел Иннокентий, придя к ней на свидание с букетом, на котором все еще висел ценник (для статуса), – мои аналитики предсказывают, что между нами возможна синергия.
Аглая, одетая в соблазнительный халат, томно вздохнула:
– Кеша, расслабься. Твой лоб так напряжен, что об него можно колоть фундук. Сбрось этот груз котировок.
Она притянула его к себе. Иннокентий почувствовал запах не типографской краски, а дикого жасмина и чего-то такого, что в его бизнес-плане называлось «непредвиденные расходы».
– Ох, Аглая, – простонал он, когда ее ладонь скользнула под его пиджак, – у меня там... в левом кармане... график падения акций...
– Забудь про акции, – прошептала она, расстегивая его ремень с пряжкой в виде знака доллара. – Сейчас мы будем заниматься прямой экспроприацией твоего целомудрия.
Иннокентий попытался было подумать о дефляции, чтобы сохранить лицо и стойкость, но Аглая применила запрещенный прием. Она начала медленно покрывать поцелуями его «морщины жадности» на лбу.
– Смотри, – шептала она, – этот зажим между бровями – это твой ипотечный кредит... Давай его рефинансируем...
И тут произошло нечто пугающее. Под воздействием Аглаиных губ и ее стратегически расположенных изгибов, лицо Иннокентия начало... разглаживаться. Его суровые скулы, привыкшие перемалывать конкурентов, вдруг обмякли. Глаза, которые раньше видели только водяные знаки, округлились и заблестели, как новенькие юани.
– О боже, – выдохнул Иннокентий, погружаясь лицом в ее декольте, которое было глубже, чем любая долговая яма, – я чувствую, как мои активы... растут! В объемах!
– Это не активы, милый, – хихикнула Аглая, прижимаясь к нему всем своим «уставным капиталом», – это биология берет свое у бухгалтерии.
В самый пик их «слияния и поглощения» Иннокентий окончательно потерял контроль над своим имиджем. Он перестал выглядеть как старый сейф и стал похож на довольного кота, объевшегося сливок. Его лицо стало гладким, молодым и – о ужас! – совершенно несерьезным.
На следующее утро Иннокентий вышел из дома Аглаи. Он сиял. Проходивший мимо сосед, суровый инвестор с лицом, похожим на подошву старого сапога, в ужасе отпрянул:
– Кеша! Что с тобой? Ты выглядишь так, будто у тебя нет ни одного неоплаченного штрафа! Ты стал... красивым! Ты что, разорился?!
Иннокентий подмигнул соседу, чего раньше не мог себе позволить из-за мышечного зажима, причем сделал это так легко, что у того от зависти едва не лопнул инвест-портфель.
– Хуже, старина! – крикнул Кеша, лучась физиономией. – Я совершил полную переоценку ценностей! Оказывается, если на полчаса перестать думать о росте ВВП и начать радоваться мелочам, морщины разглаживаются быстрее, чем осваиваются бюджетные средства!
Он бодро зашагал в сторону банка. У входа он столкнулся со своим боссом, чье лицо было настолько суровым и помятым, будто по нему проехал инкассаторский броневик.
– Иннокентий! – ахнул босс, вглядываясь в неприлично свежее лицо подчиненного. – Что за вид? Где твоя озабоченность будущим? Где печать мирового кризиса на челе? Ты выглядишь как человек, который... который... счастлив бесплатно!
– Именно так, шеф! – Иннокентий поправил галстук, который больше не душил его «жабой». – Я понял: если все время думать о бабле, лицо превращается в ягодицы, причем без права на лифтинг. Я увольняюсь! Иду работать дворником в парк – там за свежий воздух платят меньше, зато нервы целее!
И он ушел в закат, насвистывая мелодию, будто у него в карманах больше не лежали камни накопленного капитала, а за спиной развевался незримый плащ из беззаботности. А босс еще долго смотрел ему вслед, пытаясь расслабить свои скулы. Но они лишь жалобно скрипнули, как дверь старого сейфа, в котором давно не было ничего, кроме пыли и годовых отчетов.
