Профессор Зигмунд Фрейд сидел в шезлонге на заоблачном пляже вечности и пытался сосредоточиться на свежем выпуске «Вестника психоанализа». Однако сосредоточиться не получалось. Зигмунд чувствовал: где-то внизу, в мире смертных, происходит нечто такое, от чего его собственное либидо, давно сданное в архив, начинает нервно икать.
А в это время в обычном московском офисе Эммануил Петрович Шпильман пытался съесть банан.
С точки зрения стороннего наблюдателя, Эммануил Петрович просто обедал. Но если бы Фрейд взглянул на это, он бы не просто нервно курил свою толстую сигару – он бы ее съел, не снимая кольца.
Эммануил медленно, с каким-то тягучим томлением, потянул за край желтой шкурки. Кожица поддалась с влажным, едва слышным шелестом, обнажая упругую, кремовую плоть плода. Эммануил замер, глядя на то, как на кончике банана выступила крошечная капля сока. Он облизал губы, и этот жест был настолько выразительным, что у кактуса на подоконнике подогнулись иголки.
– Эммануил Петрович, – прошептала секретарша Леночка, входя в кабинет с отчетом. – У вас… э-э… принтер зажевало.
Она смотрела не на принтер. Она смотрела на то, как Эммануил Петрович погружает зубы в мякоть. Его кадык совершил медленный, ритмичный вояж вверх и вниз. В воздухе повисло такое густое напряжение, что его можно было нарезать ломтиками и подавать к десерту.
На небесах Фрейд уронил пенсне в песок.
– Das ist unglaublich! – пробормотал он. – Я всю жизнь доказывал, что банан – это не просто банан. Но этот человек… он превращает обычный перекус в акт грехопадения! По сравнению с ним, я – просто невинный младенец, играющий в погремушки.
Зигмунд официально «отдыхал». В обоих смыслах. Он отдыхал в своем шезлонге, и он безнадежно «отдыхал» как теоретик, потому что Эммануил Петрович только что начал открывать банку со сгущенкой.
Процесс вонзания консервного ножа в податливую жесть был обставлен с такой страстью, что Леночка незаметно расстегнула верхнюю пуговицу блузки. Когда из узкого отверстия медленно, лениво потекла густая, янтарно-белая струя, Эммануил Петрович прикрыл глаза от наслаждения. Он не просто ел – он вступал в глубокий психологический контакт с углеводами.
– Эммануил Петрович, – выдохнула Леночка, – отчет… его нужно… подписать.
Эммануил взял ручку. Это была массивная, тяжелая перьевая ручка с золотым наконечником. Он ласкал ее пальцами, прежде чем решительно вонзить перо в белизну бумаги. Росчерк был широким, влажным и неприлично размашистым.
Фрейд в небесах отшвырнул газету.
– Все, – сказал он, снимая шляпу. – Я ухожу на пенсию. Я писал о подсознательном, а этот тип живет в нем, как в джакузи. Мои трактаты о символизме – это детские раскраски по сравнению с тем, как он мажет масло на багет.
Профессор прикрыл глаза, слушая, как внизу Эммануил Петрович, причмокивая, облизывает ложку. Зигмунд понимал: пока в мире есть люди, способные ТАК смотреть на заварное пирожное, психоанализу делать нечего.
Фрейд окончательно улегся в шезлонге, натянул панаму на нос и признал поражение. В номинации «Скрытый подтекст бытия» Эммануил Петрович Шпильман взял гран-при, оставив старика Зигмунда тихо отдыхать в тени его собственного неосознанного.
А в это время в обычном московском офисе Эммануил Петрович Шпильман пытался съесть банан.
С точки зрения стороннего наблюдателя, Эммануил Петрович просто обедал. Но если бы Фрейд взглянул на это, он бы не просто нервно курил свою толстую сигару – он бы ее съел, не снимая кольца.
Эммануил медленно, с каким-то тягучим томлением, потянул за край желтой шкурки. Кожица поддалась с влажным, едва слышным шелестом, обнажая упругую, кремовую плоть плода. Эммануил замер, глядя на то, как на кончике банана выступила крошечная капля сока. Он облизал губы, и этот жест был настолько выразительным, что у кактуса на подоконнике подогнулись иголки.
– Эммануил Петрович, – прошептала секретарша Леночка, входя в кабинет с отчетом. – У вас… э-э… принтер зажевало.
Она смотрела не на принтер. Она смотрела на то, как Эммануил Петрович погружает зубы в мякоть. Его кадык совершил медленный, ритмичный вояж вверх и вниз. В воздухе повисло такое густое напряжение, что его можно было нарезать ломтиками и подавать к десерту.
На небесах Фрейд уронил пенсне в песок.
– Das ist unglaublich! – пробормотал он. – Я всю жизнь доказывал, что банан – это не просто банан. Но этот человек… он превращает обычный перекус в акт грехопадения! По сравнению с ним, я – просто невинный младенец, играющий в погремушки.
Зигмунд официально «отдыхал». В обоих смыслах. Он отдыхал в своем шезлонге, и он безнадежно «отдыхал» как теоретик, потому что Эммануил Петрович только что начал открывать банку со сгущенкой.
Процесс вонзания консервного ножа в податливую жесть был обставлен с такой страстью, что Леночка незаметно расстегнула верхнюю пуговицу блузки. Когда из узкого отверстия медленно, лениво потекла густая, янтарно-белая струя, Эммануил Петрович прикрыл глаза от наслаждения. Он не просто ел – он вступал в глубокий психологический контакт с углеводами.
– Эммануил Петрович, – выдохнула Леночка, – отчет… его нужно… подписать.
Эммануил взял ручку. Это была массивная, тяжелая перьевая ручка с золотым наконечником. Он ласкал ее пальцами, прежде чем решительно вонзить перо в белизну бумаги. Росчерк был широким, влажным и неприлично размашистым.
Фрейд в небесах отшвырнул газету.
– Все, – сказал он, снимая шляпу. – Я ухожу на пенсию. Я писал о подсознательном, а этот тип живет в нем, как в джакузи. Мои трактаты о символизме – это детские раскраски по сравнению с тем, как он мажет масло на багет.
Профессор прикрыл глаза, слушая, как внизу Эммануил Петрович, причмокивая, облизывает ложку. Зигмунд понимал: пока в мире есть люди, способные ТАК смотреть на заварное пирожное, психоанализу делать нечего.
Фрейд окончательно улегся в шезлонге, натянул панаму на нос и признал поражение. В номинации «Скрытый подтекст бытия» Эммануил Петрович Шпильман взял гран-при, оставив старика Зигмунда тихо отдыхать в тени его собственного неосознанного.
