Макроша был человеком широкой души и крайне узких плеч. Его жена, Бригитта, напротив, обладала статью гренадера и характером отбойного молотка. В их союзе «макро» было только в имени мужа, да и то, как подозревали соседи, в ироничном ключе.
Вечер пятницы в их квартире всегда начинался с ритуала «снятия стресса». Бригитта входила в кухню, где Макроша смиренно чистил картошку, и водружала на стол пакет с продуктами так, что подпрыгивала солонка.
– Ну что, мой микроскопический герой? – рокотала она, медленно стягивая кожаные перчатки. – Опять весь день в своих таблицах ковырялся?
Макроша сглотнул. Вид Бригитты, затянутой в строгий офисный костюм, который едва сдерживал напор ее жизненной силы, всегда вызывал у него странное оцепенение. Ему казалось, что пуговицы на ее блузке – это крошечные спасатели, из последних сил удерживающие стихию.
– Я… я приготовил ужин, Бригитточка, – пролепетал он, стараясь не смотреть, как она распускает тяжелый узел волос.
Бригитта подошла сзади. Макроша почувствовал запах морозного воздуха и дорогих духов. Она положила тяжелые, теплые ладони ему на плечи и слегка сжала. Макроша пискнул.
– Ты такой податливый, Макрошенька, – прошептала она прямо ему в ухо, обжигая его своим дыханием. – Словно свежее тесто. Знаешь, что я делаю с тестом, когда оно капризничает?
– Раскатываешь? – предположил он, теряя волю к сопротивлению.
– Хуже. Я его мну. Долго. Тщательно. Пока оно не станет… абсолютно гладким.
Она развернула его к себе. Макроша уперся взглядом в ее массивную пряжку ремня. Бригитта взяла его подбородок двумя пальцами и заставила посмотреть вверх. В ее глазах плясали искры, которые не предвещали ничего хорошего для его опорно-двигательного аппарата, но сулили много интересного для всего остального.
– Иди в спальню, – скомандовала она низким грудным голосом. – Я сейчас переоденусь во что-нибудь… более рабочее. И мы займемся твоей осанкой.
– Но картошка… – предпринял последнюю попытку Макроша.
– Картошка подождет, – отрезала Бригитта, расстегивая верхнюю пуговицу. – А вот мое желание доминировать над пространством и временем – нет.
Макроша на неслушающихся ногах побрел в комнату. Он знал, что сейчас будет «массаж». Бригитта называла это «спортивной реабилитацией», но по факту это было нечто среднее между сеансом экзорцизма и вольной борьбой.
Через пять минут она вошла в спальню в коротком шелковом халате, который на ней смотрелся как кольчуга на амазонке. В руках она держала флакон с маслом.
– Ложись, – бросила она, и в этом слове было столько скрытой мощи, что Макроша рухнул на кровать еще до того, как его коснулись ее руки.
– Ох, Бригитточка, – выдохнул он, когда ее колено уперлось ему в поясницу. – Ты сегодня такая… масштабная.
– Молчи, крошка, – усмехнулась она, выливая холодное масло на его лопатки. – Сейчас я буду делать из тебя мужчину. Ну, или хотя бы что-то прямоходящее.
И в наступивших сумерках из квартиры Макроши еще долго доносились странные звуки: тяжелые вздохи, ритмичные хлопки и тоненькое, но вполне счастливое попискивание. Соседи снизу вздыхали: опять Бригитта затеяла перестановку мебели. И в каком-то смысле они были абсолютно правы.
Вечер пятницы в их квартире всегда начинался с ритуала «снятия стресса». Бригитта входила в кухню, где Макроша смиренно чистил картошку, и водружала на стол пакет с продуктами так, что подпрыгивала солонка.
– Ну что, мой микроскопический герой? – рокотала она, медленно стягивая кожаные перчатки. – Опять весь день в своих таблицах ковырялся?
Макроша сглотнул. Вид Бригитты, затянутой в строгий офисный костюм, который едва сдерживал напор ее жизненной силы, всегда вызывал у него странное оцепенение. Ему казалось, что пуговицы на ее блузке – это крошечные спасатели, из последних сил удерживающие стихию.
– Я… я приготовил ужин, Бригитточка, – пролепетал он, стараясь не смотреть, как она распускает тяжелый узел волос.
Бригитта подошла сзади. Макроша почувствовал запах морозного воздуха и дорогих духов. Она положила тяжелые, теплые ладони ему на плечи и слегка сжала. Макроша пискнул.
– Ты такой податливый, Макрошенька, – прошептала она прямо ему в ухо, обжигая его своим дыханием. – Словно свежее тесто. Знаешь, что я делаю с тестом, когда оно капризничает?
– Раскатываешь? – предположил он, теряя волю к сопротивлению.
– Хуже. Я его мну. Долго. Тщательно. Пока оно не станет… абсолютно гладким.
Она развернула его к себе. Макроша уперся взглядом в ее массивную пряжку ремня. Бригитта взяла его подбородок двумя пальцами и заставила посмотреть вверх. В ее глазах плясали искры, которые не предвещали ничего хорошего для его опорно-двигательного аппарата, но сулили много интересного для всего остального.
– Иди в спальню, – скомандовала она низким грудным голосом. – Я сейчас переоденусь во что-нибудь… более рабочее. И мы займемся твоей осанкой.
– Но картошка… – предпринял последнюю попытку Макроша.
– Картошка подождет, – отрезала Бригитта, расстегивая верхнюю пуговицу. – А вот мое желание доминировать над пространством и временем – нет.
Макроша на неслушающихся ногах побрел в комнату. Он знал, что сейчас будет «массаж». Бригитта называла это «спортивной реабилитацией», но по факту это было нечто среднее между сеансом экзорцизма и вольной борьбой.
Через пять минут она вошла в спальню в коротком шелковом халате, который на ней смотрелся как кольчуга на амазонке. В руках она держала флакон с маслом.
– Ложись, – бросила она, и в этом слове было столько скрытой мощи, что Макроша рухнул на кровать еще до того, как его коснулись ее руки.
– Ох, Бригитточка, – выдохнул он, когда ее колено уперлось ему в поясницу. – Ты сегодня такая… масштабная.
– Молчи, крошка, – усмехнулась она, выливая холодное масло на его лопатки. – Сейчас я буду делать из тебя мужчину. Ну, или хотя бы что-то прямоходящее.
И в наступивших сумерках из квартиры Макроши еще долго доносились странные звуки: тяжелые вздохи, ритмичные хлопки и тоненькое, но вполне счастливое попискивание. Соседи снизу вздыхали: опять Бригитта затеяла перестановку мебели. И в каком-то смысле они были абсолютно правы.
