Бывают предметы с биографией, а бывают – с характером. Характер придорожного булыжника – вещь тяжелая, серая и крайне неуживчивая.
Лежал он у самой канавы, на три четверти зарывшись в сухую пыль, и смотрел на мир с тем специфическим выражением лица, которое бывает у старых околоточных надзирателей, когда им предлагают взятку меньше двугривенного. То есть с глубоким внутренним презрением.
Мимо шла Жизнь. Сначала она прошла в образе модистки Катеньки, которая несла картонную коробку и напевала что-то из «Сильвы». Катенька наступила на булыжник левым ботиком, каблук предательски вильнул, и Катенька сказала:
– Ах, чтоб тебя, окаянный!
Булыжник даже не шелохнулся. Он знал, что он не «окаянный», а гранитный. Это принципиальная разница, которую легкомысленным девицам не понять.
Потом явился чиновник Поцелуев. Он был в глубокой меланхолии и новых штиблетах. Поцелуев не просто наступил, он споткнулся с таким чувством, будто булыжник лично задолжал ему пять рублей и теперь отказывался отдавать.
– Боже мой, – простонал Поцелуев, разглядывая содранную кожу на носке штиблета. – Даже камень в этой стране настроен против человеческого достоинства!
Булыжник промолчал. Ему было лестно, что его записали в оппозицию, но в душе он считал достоинство Поцелуева вещью куда более хрупкой, чем собственный левый бок.
К вечеру пришел поэт Аристарх. Аристарх не спотыкался. Он сел на булыжник, расправил фалды сюртука и начал писать в блокноте: «О, символ вечности, застывший в немоте...»
Булыжнику стало неловко. Быть символом вечности – это почти так же утомительно, как быть классной дамой в женской гимназии: ответственности много, а жалованья никакого. К тому же Аристарх был поэтом не только душой, но и всем своим костлявым существом, и сидел так остро, будто пытался не просто вдохновиться камнем, но и продырявить его насквозь.
Ночью пошел дождь. Пыль смыло, и булыжник заблестел, как новенький. Он вдруг почувствовал себя почти красавцем – эдаким светским львом в мокром фраке.
Но утром пришел дворник Митрич с ломом. Митрич не видел в булыжнике ни врага достоинства, ни символа вечности. Он видел «препятствие для благоустройства». Лом вошел в землю холодно и решительно.
– Эх, засел, зараза, – крякнул Митрич.
Булыжник вывернули, перевернули и швырнули в общую кучу к таким же серым, покорным собратьям. И там, в куче, он мгновенно потерял свою индивидуальность. Стал «одним из».
Ведь в этом и заключается вся трагедия: пока ты лежишь у всех на дороге и всем мешаешь – ты Личность. А как только тебя приобщили к общему делу мощения мостовой – ты просто щебень.
И по тебе будут ходить те же Катеньки и Поцелуевы, даже не замечая, что под их ногами лежит чья-то бывшая гордость.
Лежал он у самой канавы, на три четверти зарывшись в сухую пыль, и смотрел на мир с тем специфическим выражением лица, которое бывает у старых околоточных надзирателей, когда им предлагают взятку меньше двугривенного. То есть с глубоким внутренним презрением.
Мимо шла Жизнь. Сначала она прошла в образе модистки Катеньки, которая несла картонную коробку и напевала что-то из «Сильвы». Катенька наступила на булыжник левым ботиком, каблук предательски вильнул, и Катенька сказала:
– Ах, чтоб тебя, окаянный!
Булыжник даже не шелохнулся. Он знал, что он не «окаянный», а гранитный. Это принципиальная разница, которую легкомысленным девицам не понять.
Потом явился чиновник Поцелуев. Он был в глубокой меланхолии и новых штиблетах. Поцелуев не просто наступил, он споткнулся с таким чувством, будто булыжник лично задолжал ему пять рублей и теперь отказывался отдавать.
– Боже мой, – простонал Поцелуев, разглядывая содранную кожу на носке штиблета. – Даже камень в этой стране настроен против человеческого достоинства!
Булыжник промолчал. Ему было лестно, что его записали в оппозицию, но в душе он считал достоинство Поцелуева вещью куда более хрупкой, чем собственный левый бок.
К вечеру пришел поэт Аристарх. Аристарх не спотыкался. Он сел на булыжник, расправил фалды сюртука и начал писать в блокноте: «О, символ вечности, застывший в немоте...»
Булыжнику стало неловко. Быть символом вечности – это почти так же утомительно, как быть классной дамой в женской гимназии: ответственности много, а жалованья никакого. К тому же Аристарх был поэтом не только душой, но и всем своим костлявым существом, и сидел так остро, будто пытался не просто вдохновиться камнем, но и продырявить его насквозь.
Ночью пошел дождь. Пыль смыло, и булыжник заблестел, как новенький. Он вдруг почувствовал себя почти красавцем – эдаким светским львом в мокром фраке.
Но утром пришел дворник Митрич с ломом. Митрич не видел в булыжнике ни врага достоинства, ни символа вечности. Он видел «препятствие для благоустройства». Лом вошел в землю холодно и решительно.
– Эх, засел, зараза, – крякнул Митрич.
Булыжник вывернули, перевернули и швырнули в общую кучу к таким же серым, покорным собратьям. И там, в куче, он мгновенно потерял свою индивидуальность. Стал «одним из».
Ведь в этом и заключается вся трагедия: пока ты лежишь у всех на дороге и всем мешаешь – ты Личность. А как только тебя приобщили к общему делу мощения мостовой – ты просто щебень.
И по тебе будут ходить те же Катеньки и Поцелуевы, даже не замечая, что под их ногами лежит чья-то бывшая гордость.
