Синяки еще не сошли, и сейчас удар был явно не на пользу. Это больно, неприятно, отвратительно… И я жалостливо начинаю плакать, подняв глаза, встречая его взгляд.
— Будешь ждать меня в таком положении. Я очень надеюсь, что ты не настолько глупа, как показываешь последнее время, и не сдвинешься с места, — наклоняется, а я уже шарахаюсь в сторону. Максим удерживает меня за подбородок и слабо улыбается тому, что вызвал во мне такую бурную реакцию. — Будь умницей, — целует меня в лоб, и выходит.
Помню, как спросила Максима, станут ли меня наказывать его телохранители за непослушание, и как он с уверенностью ответил мне: «…С тобой я разберусь сам».
О, теперь я отлично поняла, почему его нельзя раздражать и злить. Я не смогла себя сдержать, закрыть свой рот и молча слушаться, не ухудшать ситуацию. Безрассудство переходного возраста не смог переломить даже мой отец, Андрей всего лишь приглядывал, а с шестнадцати лет я уже считала обязательным заботиться исключительно о своих желаниях.
Вот только сейчас я осознаю, что с Гордеевым не выйдет капризничать.
С ним стоит считаться, особенно с его желанием и мнением, если не хочу снова ощутить боль. Наверное, поэтому сейчас я продолжаю нерушимо стоять на коленях… И покорно ждать его возвращения.
Я вляпалась по-крупному...
***
Часть 11. Дерзость
***
Он приходит в комнату и у меня машинально выпрямляется осанка. Его не было по меньшей мере тридцать минут! Еще немного и я бы свалилась на пол, несмотря на его приказы и угрозы. Во мне нет сейчас столько сил для упрямства и упорства, разве что на языке тлеет язвительность.
Я уставшая, голодная, обессилившая, с головной болью и синяками на коленях… Он это все видит и прекрасно знает, но не спешит поднимать меня на колени, рассматривая своим тяжелым взглядом, который будто ложится на плечи непосильным грузом.
Тиранище!
Максим игнорирует меня, проходит к креслу. Он оставляет на маленьком столике бутылку алкоголя со стаканом и включает электрический камин, наполняя комнату мерцающим светом от искусственного огня.
— Что-то прояснилось в твоей светленькой головке или будешь стоять так до утра? — я с ужасом метнула в него взгляд.
— Прояснилось! — тут же горячо заверила я мужчину, который подошел ближе. Гордеев снова опускает свою руку на мое лицо, обводя контур скул и поддевая подбородок. Смотрит выжидающе, требовательно, и под таким напором я сдаюсь без боя. — Я буду послушной. Честно, — тише говорю я, умоляюще заглядывая в его безжалостные глаза.
— Тебе нужно потренироваться убеждать меня в подобных вещах, — насмешливо говорит он, очевидно, не доверяя моим словам, но разрешает встать и даже помогает в этом деле.
Я в полусогнутом положении морщусь, потирая свои затекшие колени.
— Одевайся, — он хочет, чтобы я выглядела сексуально и не отступается от своих планов.
— Зачем? Я уже раздета, хоть сейчас бери и пользуйся, — непонимающе смотрю на Максима, который недовольно посмотрел на меня. Видимо, я сказала это довольно язвительно… Да, мне сложно привыкнуть быть покладистой девочкой.
Господин Гордеев настолько выразительно на меня смотрит, что складывается впечатление, будто он желает пытать меня этим суровым взглядом. Я не стала дожидаться его оправданий или доводов, а стала надевать комплект нижнего белья, пояс и чулки.
Я очень послушная, разве не видно?
Максим в этот момент отходит, пока я не отпускаю его взглядом, наблюдая за передвижением. Он искупался, от него веет свежестью и мускусом, а еще переоделся. Только решил не утруждать себя, и надел только черные штаны, ткань которых напоминает насыщенный переливающийся от света атлас.
Обнаженный торс теперь стал немного меня разочаровывать, нежели восхищать.
Он настроен на близость, причем обоюдную, трепетно угодливую и горячую.
Не был бы он таким законченным мудаком, тогда я… О да, я бы сама его изнасиловала на удивительно широкой кровати, но теперь близость с Господином Гордеевым отталкивающая и достаточно пугающая.
Закончив наряжаться, продолжаю стоять на месте. Максим оборачивается, хищно изучая меня в прозрачном одеянии, которое совершенно ничего не скрывает, но смотреться должно вполне соблазнительно.
— Ты знаешь, как в древности наказывали женщин за измены, Ярослава? — а вот его вопрос мне совсем не понравился, настолько, что я мельком оглянулась на дверь, все еще призывно открытую.
Максим садится в широкое кресло, и я уверенна, что оно безумно удобное. Тоже хочу присесть и ни о чем не думать.
Гордеев все еще ждет ответа, но я молчу, не желая отвечать на такие вопросы.
Молчание затягивается…
— По-разному, — неохотно отвечаю я.
— Очень по-разному. В древнем Таиланде женщин заковывали и давали возможность слону ее насиловать на потеху публике, или сразу кидали под его ноги, чтобы предательницу затоптало животное, — рассказывает Максим, откупоривая бутылку, плеснув в стакан, скорее всего, виски. — А вот в Китае женщин обмазывали салом и отправляли на улицу, к стае голодных собак, чтобы те растерзали грешниц и съели живьем, — у меня по коже бегут мурашки.
Какого черта?!
— Я тебе не изменяла, — прошептала я на одном взволнованной выдохе, посмотрев на Максима. Его взгляд скользит по моему телу облизывая. — Это правда.
— В Риме женщин продавали, как рабынь каждому желающему. В Греции убивали любым изощренным способом. А в Исламских государствах женщины практически всегда верны своим мужчинам, наверное, потому что жестокие наказания существуют по сей день, — продолжил он, отпивая алкоголь из стакана, разглядывая меня.
Он сидит расслабленно, с вальяжно закинутой ногой на другую ногу, опустив руки на подлокотники, терзая меня своим взглядом.
— Макс, прекрати это делать, — жалостливо взмолилась я. — Хочешь меня запугать?
— Я хочу донести до тебя единую, но очень важную мысль, Ярослава. Ты предательница, изменщица и интриганка. Раньше бы с такой обошлись слишком жестоко, но тебе повезло, что сейчас мир стал цивилизованным, а от наказания, если постараться, можно получить удовольствие, — он усмехнулся, подзывая меня рукой к себе поближе.
Только делаю к нему навстречу два шага, как он качает головой.
— Ты наказана, а значит должна быть на коленях. Ползи, — он смотрит на мою внутреннюю борьбу, а я застыла на месте. Тщательно обдумываю то, чего добивается Максим.
Он унижает, но преподносит все слишком красиво, породив соотношение, как со мной могли обойтись в древние времена, искусно играя на контрасте. Я бы поверила в его снисходительность, мягкость и лояльность ко мне, вот только я не тупая малолетка, не слепо влюбленная идиотка, чтобы не понимать происходящего. Я не нахожусь парой столетиями раньше в нашем и без того жестоком мире.
В те времена женщины сражались долгими мучительными годами за свободу, устраивали массовые протесты, убивая себя во имя будущего своих и чужих дочерей, чтобы те не прогибались и не ползали на коленях подле господ, как Гордеев. Женщины судились со зверскими насильниками, но тогда ее словно против мужчины ничего не значило и за клевету их забивали плетями до смерти.
Сейчас мир изменился. Не везде, но изменения произошли впечатляющие. Мужчины приняли женщин за равных, и я считала себя свободной ровно до этого момента. К моему большому сожалению, во мне гораздо больше гордости и упрямства, чем страха.
— Я тебе не изменяла и не предавала, — говорю я, из последних сил оставаясь спокойной и убедительной. — Просто пыталась себя защитить.
— Отчего? — усмехнулся он.
— От тебя, Макс. Ты себе многое позволяешь. Чувствуешь безнаказанность, но так не будет вечно. Рано или поздно ты сплошаешь и все то дерьмо, что внутри тебя выплеснется наружу. Главное, чтобы это все заметило слепое общество, а не продолжало слепнуть от твоего очарования, — я говорю с ним серьезно, без каких-либо насмешек или угроз. Говорю правду, ведь я сама попытаюсь сделать все возможное, чтобы все узнали, что скрывает Гордеев за закрытой спальней.
Он тяжело вздыхает, опрокидывает стакан, выпивая до дна, и шумно отставляет его на столик. Максим грузно поднимается и идет ко мне. Дыхание сперло, все тело покрылось ощутимым напряжением, я зажмурилась. Когда он оказывается рядом, я ожидаю очередную пощечину, как должное.
Пусть ударит, я возненавижу его еще больше. Эта ненависть будет подпитывать силу моего духа.
— Почему ты так усердно хочешь все испортить? — спрашивает он, заглядывая в мои распахнутые глаза. Перехватывает за плечи встряхивая. — Сколько же в тебе этой долбанной строптивости? — риторический вопрос, который я не хочу оставлять его без внимания.
— Раньше тебя она возбуждала, — хмыкаю я, вспоминая наши первые встречи. Он разгорался в страсти от каждого моего слова. — Ты хотел себе плохую девочку, так вот она. Я перед тобой, и ты злишься. На что, Максим? На собственные желания? Ты сам не знаешь чего хочешь, ведешь себя, как распущенный ребенок!
— Не дерзи мне, — он очередной раз за вечер вспыхивает яростью, как фитилек. — Я оточу тебя от этой дерзости, — угрожающе произносит и отходит от меня, передвигаясь к шкафам. — Знаю, почему ты такая вольная — тебя в детстве не пороли. Ты не боишься быть наказанной по той простой причине, что тебя еще никто не наказывал по-настоящему. Мы это исправим.
Да, он прав, я не знаю, что такое «наказание по-настоящему» и бояться чего-то для меня несуществующего слишком тяжело. Неизвестность еще больше пугающая. Лучше сразу быть готовой к тому, что меня ждет в ближайшем будущем.
Он хочет, чтобы я трепетала перед ним. На что именно способен Максим, я не знала, кроме тех заявлений, которые показывал мне Вадим. Я смотрела на них мельком, даже не читала, но понимала, что Гордеев является еще тем садистом.
Только непонятно, получает ли он от этого удовольствие или просто никого не щадит. И если он такой садит, почему раньше не закрыл мой рот? Почему позволял мне говорить и делать разные вольности, если мог запугать и научить быть шелковой? Я никак не пойму, что он задумал.
Максим закрывает дверцу шкафа и поворачивается ко мне… С ремнем.
— Ты серьезно? — недоверчиво спросила я, замечая, как он складывает угрожающий кожаный ремень вдвое.
— Даже не сомневайся.
Максим подходит ко мне с ремнем, а я задыхаюсь от возмущения.
— Ладно, я поняла, ты очень не любишь непослушных девушек. Необязательно угрожать мне ремнем, можешь просто со мной поговорить. Я прекрасно пойму тебя без ремня, — сглатываю и нервно смотрю на насмешку Максима.
Он слишком решителен, спорить нет никакого смысла и желания. Пусть проверит, поможет ли ремень в воспитательных целях. И хоть моя задница уже припекает от неприятного предвкушения, я упрямо смотрю в его глаза.
Я запомню все детали того, что он делает. Выведаю все его секреты и грехи. Узнаю, куда деваются его женщины впоследствии близости с ним, которые посмели написать заявление в полиции. Этот опыт не будет приятным. Я использую все доступные мне возможности, чтобы скомпрометировать Гордеева, и не отступлюсь от этого плана.
Главное, принять правильную тактику, чтобы не оказаться в земле раньше времени.
— Ты мало что понимаешь, — он находит на меня и толкает в плечи, заставляя упасть на кровать. — Слишком упряма, чтобы уметь слушать других. Знаешь, для меня это тоже новый опыт, — Максим берет подушку, и кладет ее рядом со мной. Как куклу переворачивая меня, скованную собственным страхом, на живот и садится на мои ноги. — Разговор с другими женщинами не был мне нужен. Все они изначально меня раздражали, а вот ты… С тобой я буду разговаривать и научу быть идеальной женщиной. Идеальной женщиной для меня.
Подушка под моими бедрами приподняла попу значительно выше, делая меня совершенно неприкрытой для хищного и порочного взгляда Господина Гордеева.
— Но для того чтобы начать разговаривать, тебе нужно понять одну простую вещь — я не люблю грубую дерзость от девушек, — я тяжело задышала, повернув голову, пытаясь рассмотреть то, что он делает.
Максим поглаживает мою спину, обводит пальцем хребет вдоль спины, спускаясь к ягодицам и скользит между бедрами. Я дернулась, но вторая его рука прижала меня сверху придавив. Ощущаю, как он отодвигает ткань трусиков и погружает в меня свои пальцы, осторожно, проверяя, насколько я сейчас податливая. Аккуратно трогает, нежно наглаживая, и наклоняется вперед, целуя меня в районе лопаток.
Я не знаю, что он сделал со мной. Не понимаю, почему так внезапно стало приятно. Дыхание участилось, а тело расслабилось. Стало так хорошо, как раньше, когда все было проще. Когда мы занимались горячим сексом без задней мысли, наслаждаясь нашей близостью, получая первобытное наслаждение.
— Ма-а-акс, — он учащает проникновение, вырывая из меня стон. Отворачиваюсь, нервно собрав в кулаки прохладное постельное, упираясь в него лбом. По телу проносится предательская волна жара, накрывающая меня с головой.
— Готова? — спрашивает Гордеев, когда я едва понимаю, что происходит.
Теряю бдительность, и вскрикиваю от жесткого удара по ягодицам.
— Сегодня ты меня будешь умолять, заплачешь и кончишь.
Да чтоб тебя…
***
Я просыпаюсь, когда меня будит Игнат. Потерянно таращу глаза на мужчину, не соображая, что происходит. Первым делом ныряю в постельное, не сразу обнаруживая, что мою наготу прикрывает мужская футболка.
Смотрю на телохранителя, который терпеливо дожидается моего прозрения.
— Что-то случилось? — потираю свои сонливые глаза.
— Похоже, что нет, — заинтересованно изрекает Игнат. — Уже полдень, вы должны перекусить. Господин Гордеев отдал распоряжение, чтобы я о вас позаботился, — объясняется мужчина.
— Отлично, у меня теперь свой личный надсмотрщик, — недовольно проворчала я, переворачиваясь с живота набок и приподнимаюсь на локоть.
— Видимо, вы хорошо себя чувствуете, — Игнат чрезвычайно пристально меня рассматривает.
— Ну живая, как видите, — закатываю глаза, пробуя присесть.
Попа очень саднит, даже немножко жжется, но вполне терпимо. Немного неприятные ощущения внизу живота и ужасное утомление. Гордеев исполнил все свои угрозы, а когда довел до слез и попросту трахнул до головокружительного оргазма, дал возможность обессиленно уснуть в его руках. В тот момент у меня уже не было не то что сил, а даже ни единой мысли противиться.
Последние дни взяли свое и я молниеносно провалилась в сон. Наверное, до того крепко спала, что даже не почувствовала, как он надел на меня футболку.
— Невероятно, — доносится до меня шепот Игната.
— Простите? — переспросила я. — Удивляетесь тому, что живая?
— Поднимайтесь и примите душ. Я буду ожидать вас на летней террасе. Выход через кухню, не потеряйтесь, — говорит мужчина. — Пока что можете надеть пижаму. Вам любезно оставил ее Господин Гордеев, — он указывает пальцем на комод, где сложена одежда.
— Ладно, — киваю я.
В душе смываю с себя его запах и прикосновения, но тело настолько помнит его и чувствует, что, кажется, будто он рядом и продолжает меня мучить. В зеркале высматриваю жуткую багровую задницу, припоминая, каким ремень может быть жесткий. Теперь ясно, как в некоторых семьях воспитывают детей. Хорошо, что мои родители слишком умны, чтобы избивать меня после каждого удобного случая, иначе на мне не осталось живого места.
